Проданная

Глава 31

Но в то утро я просто попивал виски на берегу озера. Нравилось вот так, с самого утра, еще затемно, развалиться на берегу и ни хера не делать.

Рядом недовольно умостилась, — как ее там? — Радмила, кажется. Трахал ее всю ночь, вертел, как гутаперчивую куклу, а теперь стонет, что замучил и поспать не даю.

На хрен приволок на берег?

Хрен его знает. Наверно, просто не хочу сидеть здесь в одиночестве. Слишком много воспоминаний. На этом берегу детство свое провел. То, которое таким, блядь, счастливым было. И Радмила здесь на хрен не нужна, конечно же. От того, что внутри, ее жалкое присутствие точно не спасет. Но, блядь, почему-то кажется, что, если один на этом берегу усядусь, из предрассветных теней выйдут призраки.

Мамы, звонко смеющейся в объятиях отца, который ее подбрасывает над водой и тут же ловит, впиваясь в губы. И его глаз, что смотрят на меня в его кабинете. И тогда, блядь, меня сорвет. Я поеду к Серебрякову и камня на камне ни от него, ни от семьи его не оставлю.

Меня и правда иногда срывает и призраки никуда не делись, они приходят, напоминают обо всем. Тогда выбываю из груши всю на хрен начинку вместе с мясом на костяшках. Но теперь, вот здесь, они становятся особенно яркими. Я даже будто слышу легкий шлейф маминых духов. Слишком остро. А все равно — не мог не приехать. Это будто дань им обоим — тем, счастливым. Не на могилы прийти, — ни хера там нет. А сюда. В наши счастливые места. Чтобы знали, — они все еще живы. Глубоко под кожей.

Не обращал внимания на мелюзгу, что там возилась с гидроциклами.

Сам не понял, как в воду бросился, когда все завертелось.

Не подумал даже.

Тело само среагировало, мгновенно, пока спасатели еще ни хера не сообразив, топтались на берегу.

Рванул на себя девчонку, за шкирку, за волосы. Вытащил и по щекам хлестать начал.

А она, блядь, не очнулась.

Вся бледная и не дышит.

Давлю на грудь, искусственное дыхание делаю — и самого будто током прошибает.

Вот так сразу.

Как только губами прикоснулся.

Будто ударило, — и везде как-то сразу. По всему телу ударом этим расползлось.

В голову, — как, блядь, кулак Ромкин ни разу не бил. До звона.

И между ребрами почему-то. Так, что там что-то резко дернулось.

Ее сердце под моими руками забилось часто-часто, а мое, блядь, будто рванули и на ниточках каких-то повисло, затрепыхалось.

Очнулась. Задышала. Румянец наливаться стал.

А я стою над ней, и, блядь, как пьяный.

Голова кругом и ток этот прошибает.

И в волосы эти золотые, прямо светящиеся в рассветной краске, — зарыться руками, ощущать кожей хочется. И глаза, сумасшедше-медовые, такие прозрачные, а мне в них солнце, блядь, в кучу собралось.

Замерзла, закоченела, вся дрожит.

На руки — рывком, — и в номер.

И прижимаю к себе, как никого никогда не прижимал.

Чувствуя, что отпускать не хочется. Что вот бы занес к себе и запер вместе с собой. На сто замков бы закрыл, чтоб ни одна сука не прикоснулась. Чтоб не тонула больше никогда и ни во что не вляпывалась из-за каких-то идиотов.

На постель уложил, а сам на губы ее, как идиот, пялюсь. Как мальчишка.

Вкусные. Алые. Такие… Мм-м… Медовые… Сумасшедшие.

И в паху прямо прострел. Член прямо до боли дернулся, впиваясь в джинсы.

Всю ночь трахался же, сколько раз кончал и не припомню. Но тут… Аж задыхаться начал, даже когда прыщавым сопляком был, такого не чувствовал.

Провел руками по щеке, по губам этим сумасшедшим, — и снова ток. Как наваждение.

А после присмотрелся, — и, блядь, — новый удар. Теперь под дых.

Только тогда узнал, понял, кто она.

Принцесса Серебрякова! Сладкая его девочка, которую он, как зеницу ока, бережет!

И я, блядь, его в этот миг понял.

Я сам только что до боли хотел так же. Прижать и беречь, как сокровище.

А ведь никогда и близко такого не испытывал!

Радмила что-то там кричала, а я ей пасть с ноги был готов закрыть. Хоть раньше и мысли ударить женщину никогда не было!

Бля-ядь….

Отвез домой, самого сжимает всего. До ломоты суставы выворачивает.

Но дороге объяснил ее сопляку, что за девушкой смотреть надо, если с собой взял и что будет, если еще хоть раз к ней подойдет.

А сам на хер Радмилу выгнал.

Телефон отключил.

В номере, как волк, закрылся.

Виски — как воду, прямо из бутылки, прямо в горло.

И хохотал. Как одержимый, как слетевший на хрен с катушек идиот.

Да я таким и стал на какое-то время. Совсем слетел.

Это ж надо!

Я ее топтать, я ее так, чтоб не поднялась должен, чтоб ни хера света этого в ней, что из глаз золотом брызжет, не осталось!

А сам… Сам, мать его, жизнь серебряковской девчонке спас!

Полез бы? Полез бы за ней, если бы сразу знал, если бы понял? Или сидел бы и виски пил, наблюдая, как она там захлебывается, как тонет? Как сама, блядь, судьба вместо меня суку Леву наказывает, отбирая собственными, не моими руками самое дорогое, что есть в его ублюдочной жизни?

И не знал. Не знал, смог бы вот так смотреть и упиваться не местью, нет, самым настоящим возмездием. Тем, что принято в этой жизни справедливостью называть, бумерангом, который все, на хрен, возвращает. Каждому возвращает. По полной и когда не ждешь. Или все равно бы бросился?

Не знал, не понимал и не узнаю теперь.

Только вот загрызть себя был готов за то, что в эту судьбу ее вмешался, не дал расплате сбыться. Грызть до мяса.

А на коже, на руках — прикосновение к ее губам. Будто отпечаталось, осталось. И руку жжет. И губы, где я к ней прикасался…

А ведь девчонка уже трижды по всем раскладам принадлежит мне, — вдруг понял, снова хохоча, как ненормальный. Сбивая костяшки о стену номера. Долг жизни. Его никто не отменял. Вся жизнь ее теперь мне принадлежит, если захочу.

Только под вечер позвонил Северу, который уже, как и многие, успел оборвать телефон. Завалился в один из его клубов, а на самом деле — элитных борделей для избранных.

Выбрал троих самых отборных, самых сочных и умелых девочек на всю ночь. Разномастных, рыжую, блондинку и брюнетку. Златовласок не нашлось, за что я высказал Северу, что дерьмо его бордель и девочки, а не самый лучший в столице.

Трахал по очереди, укладывая одну поверх другой, долбясь до искр из глаз в распахнутые передо мной лона.

Но, блядь. намотаю рыжие волосы на кулак, дерну на себя, — а запах не тот. другой. И разрядка не приходит. И умения их все, которые я за ночь по три круга перепробовал — ни хера не помогают. Не вставляют. Даже кончить не смог, как девочки ни старались, как не вылизывали яйца, пока я драл одну из них то в глотку, то в остальные дырки.

На губах и ладони — ее след. И горит, сука, все сильнее, как ожогом.

И глаза эти медовые так и стоят передо мной. И улыбка, — как, блядь, из другого мира. Нежная такая. Смущенная, робкая. А в улыбку эту губами впиваться хочется. Вобрать ее в себя и, блядь, зажмуриться от того, что на языке, как цветок, расцветает. Я бы ее… Нежно… Неторопливо… Долго… Языком осторожно эту улыбку бы вылизывал, пробовал бы мед, ее одуряющий на вкус… Даже не прикасаясь руками.

— Говно твой бордель, Севр. — бросил утром, выходя из ВИП — номера. — Лучше другим чем-то займись, не выходит у тебя с этим.

И правда, лучше бы в один из бойцовских клубов его на ночь поехал. Лучше бы руки сбивал о бойцов его, представляя рожу папаши Софии, а не ее глаза мне бы мерещились.

Через час уехал на хрен обратно в Швейцарию. Хоть и дела не закончил и еще неделю пробыть собирался, как минимум.

Слишком велико искушение забрать девчонку. Себе забрать, а дальше… Дальше я, блядь, и сам не понимал.