Проданная

Глава 37

Очень критично осматриваю себя в зеркале.

Платье измялось и, как ни пытаюсь разгладить руками, это помогает мало.

Особенно все плохо, когда Стас, естественно, без стука, входит в мою комнату и становится рядом со мной в зеркале.

Идеальный. В костюме под цвет глаз — серебряно-сером. С иголочки.

Ни пылинки, ни складочки, даже ничего не сморщилось — одежда идеально сидит на фигуре. Запонки платиновые с бриллиантами на манжетах рубашки на тон более светлой, чем костюм.

Я рядом с ним просто драная кошка, которая неизвестно, где валялась. Еще и губы разбухшие. И косметики никакой.

И белья нет под платьем, и это, между прочим, очень заметно. Оно облегает слишком сильно. Безумно натирая истерзанные им вчера соски…

Никуда бы в таком виде в жизни бы не вышла. Но, увы, выбора у меня никакого.

— София?

Никакого намека на пошлость. Только наблюдаю в зеркале, как алчно полыхнули его глаза, когда встал рядом, а после взгляд опустился на отражение моих губ в зеркале. Так жадно, будто уже сто раз впился в них своим ртом. Даже уголки его рта дернулись. А меня залило пунцовой краской.

Да что ж такое?! Он только посмотрел, — а меня уже прошибает током!

Нехотя опускаю руку на его согнутый локоть.

Так и выходим из комнаты, а после и из дома, под локоток, как самая настоящая пара.

Санникову удается даже не говорить пошлостей и гадостей, даже на расстоянии приличном держится, так, что в остальном наши тела не соприкасаются.

Называет водителю адрес, захлопывая за мной дверцу машины и садится на переднее сидение. Давая мне наконец возможность выдохнуть. Он ничего не сказал, ничего не сделал, но смотрел на меня так, что почему-то казалось, что набросится прямо в машине. И непонятно, — для того, чтобы изнасиловать или чтоб шею свернуть. Его взгляд, кажется, красноречиво обещал и то и другое.

Мы проезжаем до боли знакомые, родные улицы.

И сердце снова мучительно сжимается.

Смотрю на пеструю шумную жизнь, что когда-то была частью меня самой сквозь затемненное тонированное стекло чужой машины. Не просто чужой. Принадлежащей тому, кто ненавидит меня, но и так же теперь управляет моей, ставшей будто чужой жизнью.

После потери отца, в этой бесконечной бедности, в проблемах, а после со свалившейся на нас болезнью Маши, было совсем не до воспоминаний. Не до сожалений и тоски по тому, чего не вернуть. Нам надо было выжить. Выстоять. Справится. Хоть как-то. Но вот теперь… Узнаю знакомые витрины. Мельтешащих знакомых, с которыми так часто вместе проводили время, смеялись и даже делились мечтами, планами на жизнь… И в сердце проворачиваются ножи.

Понимаю, что все — не просто деньги. Не черная полоса, которая рано или поздно закончится, и мы сможем выдохнуть, — да вот хотя бы после того, как Машу прооперируют. О том, что это не вылечит ее, я даже думать себе запрещаю.

Нет. Это часть жизни, часть меня, — которую вырвали с мясом. Вырвали навечно, а я только сейчас это вижу, теперь понимаю. И никто из нас никогда больше не вернется обратно. Мы никогда уже не будет прежними. Все, что было родным, что было любимым, частью нас самих, — все оборвалось, все отняли у нас.

— София.

Мы останавливаемся у моего любимого магазина.

Уже давно заметила, что краем глаза Стас наблюдает за мной.

Но это уже не важно. Какая разница? Хочет выпить боль, что трепещет в душе? Да пусть. Пусть наслаждается, пусть упивается своей победой, своим торжеством. Мне уже неважно.

И все же этот магазин, — как новый удар под ребра. Новая боль внутри.

Здесь покупались всегда самые любимые, самые красивые вещи. Здесь меня знали все, кто работает в нем. Я ведь всегда спешила и терпения на пошив одежды у меня не было никогда. Еще совсем малышкой я вертелась здесь в сказочных платьях принцесс перед сидящим в глубоком кресле отцом, а он, смеясь, называл меня своей принцессой…

Зачем? Зачем Санников привез меня сюда? Чтобы ударить еще больнее?

Никогда не поверю, что это случайность! Нет, он прекрасно изучил все, что касается меня и моей семьи! Изучил каждую мелочь, чтобы раз за разом наносить свои удары.

Санников сам открывает дверь, подает руку.

Но я не подаю своей.

Выбираюсь из машины сама.

И, хоть вначале даже покачнулась, выйдя в привычный мир, в который больше хода нет, задохнулась от его воздуха, от ощущения себя прежней, все равно игнорирую протянутый им локоть. Решительно иду вперед, сама распахиваю дверь любимого бутика и останавливаюсь, не в силах выдавить слова приветствия, когда с лиц продавцов и консультанток, чьим рукам я доверяла с детства, сползают улыбки.

Будто привидение увидели.

И мнутся неловко, не здороваясь.

Как будто собираются указать мне на дверь.

Ну да. Как же я забыла! Здесь ведь обслуживают только сильных мира сего! Всем остальным вход сюда закрыт!

Софья! Софья Львовна! — каблуки Веры Петровны, директрисы и управляющей этим магазинчиком, застучали оглушительно в гробовом молчании, что воцарилось вокруг меня. Мне кажется, я могла бы даже пощупать эту тишину и неловкость, с которой все отводили от меня взгляд

Надо же, наверное, по камерам смотрела. Как всегда, в ожидании особенно престижных и дорогих гостей.

— Простите, но мы вынуждены…

Теперь ее лицо выглядело так, как будто к носу поднесли протухшее яйцо.

А ведь она всегда выбегала мне навстречу! Сама лично подносила кофе, обязательно с какой-нибудь суперновой экзотической шоколадкой. Сама помогала мне застегнуть крючки или молнию на платье, отсылая всех помощниц подальше.

А теперь останавливается в шаге, будто напирая.

Не может проговорить последних слов, диссонанс у нее, видимо. Или ждет, что я сама их прочту и уберусь отсюда?

— Две чашки кофе, — раздается за спиной голос Санникова. — И принесите всю последнюю коллекцию. Вечерние платья, одежду попроще, белье. Все. Варя.

Не знаю, когда успел войти, я думала, он будет ждать на улице. Не услышала, как дернулась дверь. Только теперь Санников становится преградой. А мне хочется сбежать отсюда. Мчатся со всех ног.

Наивно, конечно, да. После того, как все из нашего круга от нас отвернулись…

Но все-таки мне казалось, что во всем здесь были теплые, душевные по-человечески отношения… Это больно. Черт возьми, это очень больно!

— Я В-вера, — пытается натянуть обратно на лицо улыбку, но выходит крайне паршиво. Как оскал и нервный тик в одном флаконе.

— Да плевать, — Санников пожимает плечами, глядя сквозь нее, как сквозь насекомое. Не лицо — безжизненная маска. Холодная. Убийственная. Высеченная из мрамора. И глаза такие… Я бы отшатнулась.

Но мне отшатываться некуда.

— Я не знакомиться пришел. Быстрее. Валя. Кофе и коллекция.

— Как скажете, господин Санников.

Вера Петровна мгновенно исчезает за дверью своего кабинета и возвращается в рекордный срок, с охапкой одежды в руках.

— Стас… — безотчетно касаюсь ледяной руки.

Я не хочу ничего здесь примерять. Ничего не хочу отсюда. Мне хочется только уйти. Подальше. Не видеть этих лиц, что снова успели натянуть на себя фальшивые улыбки и суетятся теперь, разворачивая перед нами все новые платья.

Я и фасонов не вижу. Не различаю.

— Тс-с, Софья Львовна, — шепчет в самое ухо, наклоняясь и обжигая дыханием. — Мы выберем лучшее здесь. И выпьем самый вкусный кофе.

Только вот кофе, поданный Верой Петровной дрожащей рукой и даже не глядя мне в лицо, оказался самым горьким в моей жизни.

Допив почти залпом, не глядя хватаю несколько платьев.

Розовое и кремово-телесное. Все с легким переливом перламутра. То, что всегда выбираю в первую очередь.

Но сейчас мне хочется со всем этим покончить как можно быстрее.

Даже смотреть не буду, как я выгляжу в этой одежде. Если сядет по фигуре, заберу и уберусь отсюда как можно быстрее.

— Нет

Дергаюсь, когда шторка примерочной отодвигается.

Если это кто-то из консультантов или сама Вера вошла мне помочь с примеркой, — конечно, исключительно по приказу Санникова. — до омерзения не хочу, чтобы кто-то из них прикасался ко мне.

Но вместо них в примерочную входит Стас. С кучей перекинутой на руке одежды.

— Это не то, — окидывает меня взглядом в отражении зеркала с ног до головы. А ощущение такое, будто поток воды на меня хлынул. Обжигающей. Пропитывающей все, что на мне и даже под одеждой. Такой, после которой ни одного сантиметра тела не остается неприкосновенным!

— Почему? — вскидываю голову, встречаясь взглядом с его в отражении.

Довольно милое перламутрово-розовое платье. Очень нежное. Мой любимый оттенок. Всегда такие выбирала. Пусть сейчас мне и без разницы особенно, что на мне надето. Но эти оттенки — вот просто мое!

— Потому, — серебряные глаза, поймавшие меня в отражении, темнеют.

Скользит рукой по плечу, поднимается к шее.

Замираю, шумно втягивая воздух. Напрягаюсь каждой клеточкой.

Но руки Санникова на удивление нежны. Прямо до мучительной какой-то истомы. Как ему это удается? Вот так смотреть? Так прикасаться? И уметь быть таким нежным, хоть на самом деле он далеко не такой!

Но я не представляю, чтобы хоть один человек на земле умел своими прикосновениями, даже самыми легкими касаниями, вызвать такой ураган чувств! Он будто говорит ими. И это так не вяжется с его истинным отношением ко мне! С его натурой! Кровожадной, мстительной, страстной и жестокой!

— Так слишком откровенно, — резко дергает молнию сзади вниз, а я вся вздрагиваю.

И взгляда в отражении от моих глаз не отводит. И я, будто загипнотизированная, не отвожу своих. Будто тону в расплавленном металле все сильнее темнеющих глаз. И мурашки по всему телу рассыпаются. Насквозь током бьет от этого взгляда.

— Ты будто обнажена в этой одежде. Софи-ия. — голос Санникова становится умопомрачительно бархатным. И ревучие нотки, как у огромного урчащего кота впитываются прямо в кожу, ласкают, заставляя голову закружиться.

— Как будто выставляешь напоказ свою нежную кожу…

Платье, струясь по фигуре, опадает вниз.

Его руки оглаживают тело по краям, едва касаясь, вызывая сотни и тысячи бешено летящих по коже мурашек. Как вспышки шампанского, они словно выстреливают на поверхности кожи. Так сладко… Будоража и дразня… И глаза эти сумасшедшие, впечатывающие меня в себя будто насквозь… Будто, прошивает меня и вовнутрь впивается расплавленным серебром своим… В самую душу…

— Твоя кожа сама как шелк и перламутр, ты знаешь? Будто светится, переливается чуть розоватым отливом…

Его руки опускаются на мою грудь.

Не отрывая взгляда в отражении, он водит пальцами по кругу, сквозь невесомое, неощутимое нежно-розовое кружево, приближаясь к соскам.

Время и пространство исчезают.

Я забываю, где я. Будто нет ничего в этом мире, никого, только он и я. И эти безумные ощущения, нарастающие, накрывающие все новыми и новыми волнами. Блаженство, растекающееся под кожей, взрывающееся щекочущими, жгучими пузыриками уже там, внутри…

— Ах, — стону, выгибаясь спиной, когда пальцы вдруг резко сжимают заостренные возбужденные донельзя вершинки сосков.

Спиной ощущаю, как он возбужден. Каменный огромный бугор, что упирается прямо в позвоночник. Неосознанно прижимаюсь в его горячей, даже сквозь рубашку обжигающей груди обнаженной, уже горящей сладостной истомой кожей.

Подрагиваю вся под его руками, пьянею от его шумного, участившегося дыхания. И будто простреливает всю насквозь, когда он проводит ногтями по самым вершинкам, по-прежнему сжимая соски.

Простреливает до низа живота, разливаясь между ногами жаркой, нетерпеливой, сумасшедшей влагой. Заставляя пульсировать все внутри, застонать от мучительной потребности более жадных, более порочных и откровенных прикосновений.

Я все горю. Все пылаю. Пульсирую везде, внутри и кожей, каждой клеточкой. Я с ума схожу.

Прикрываю глаза, опуская голову на плечо Стаса. Вся растворяюсь, вся отдаюсь этим ощущением…

— Софи-ия, — хриплый. будто надорванный голос, а его губы опускаются на мои…

И вся магия разлетается на ошметки. На тысячи разорванных кусков.

В нос резко бьет чужой запах.

Терпко-сладкий омерзительный запах женских духов, что даже после душа не выветрился из его волос.

Бьет прямо по оголенным нервам.

А его рука резко летит вниз, разрывает тончайшее кружево трусиков, вонзаясь прямо вовнутрь…

Заставляя очнуться.

— Подонок!

Не успеваю сообразить, как моя рука взлетает вверх, хлестко ударяя Санникова по щеке.

Больно.

Отшатываюсь от него, чувствуя, как ломит каждую косточку в ладони.

Не соображая вообще ничего, только видя перед собой красную пелену, что яростью и жгучей обидой затапливает насквозь, замахиваюсь снова. Плевать на боль! Та, что внутри сейчас, раздирает сильнее.

— Подонок… — шиплю прямо в искривленные губы, когда Санников, перехватив ее, резко сжимает запястье, вжав меня в стенку кабинки. Нависнув так, что. кажется, сейчас просто размажет меня под ней. И заодно вдавит прямо в живот, раздавив кожу и внутренности свой огромный член, который ударяет в кости так, что трудно дышать.

— Ты забываешься, Софи-ия. — режет меня острым лезвием ледяной голос. Пылающие огнем глаза прожигают клеймо, оставляя ожоги там, где останавливается взгляд.

— Не забываюсь. Санников! Всю ночь со шлюхами своими провел, а теперь и со мной — тоже, как со шлюхой! Прямо здесь меня решил взять! Плевать тебе, что это публичное место! Плевать, что в соседнюю кабинку могут в любой момент зайти и все услышать! Что все в магазине понимают, зачем ты сюда вошел! Потому что ты же нормально не умеешь! С женщиной! Не-ет! Ты можешь только покупать! Платить и брать! Тебе не понять, что бывают не шлюхи, ведь другие на тебя и не смотрят, да. Санников!

Пусть я не могу надавать ему пощечин, но мои слова бьют его не хуже. Вижу, как лицо дергается от каждого слова. Ну, хоть так…

— Только я не шлюха, Санников, — снова перехожу на сдавленное шипение. — Ты меня не испачкаешь, не вываляешь в своей грязи! Я все равно останусь собой, настоящей! Что бы ты со мной не делал! Просто отключусь, и… И перетерплю. Тебя. А после отряхнусь и сумею расправить плечи!

— Одевайся, — его лицо снова превращается в маску. Только что полыхал яростью, тяжело с хрипом дышал, — и вот уже снова будто из камня высечен. Ни единой эмоции. Один лед.

— Вот в это. Если не хочешь выглядеть обнаженной при толпе шлюхой.

Мне в лицо летит черное вечернее платье.

— Выйди! Я могу одеться и без тебя!

— Я заплатил, — его рука сжимает подбородок, пальцы скользят по скулам. — Ты не шлюха, да. София. Совсем не шлюха. Но я тебя купил. И я люблю сам одевать свои игрушки.

Нагибается, поднимая мою ногу. Просовывает в кружево нового черного белья. Также подымает и вторую. Скользит по ногам, натягивая вверх тонкие трусики.

Вертит во все стороны, осматривая. После надевает плотный черный бюстгальтер.

Сам надевает на меня длинное платье с низким декольте, в пол, с одуряющей распоркой почти до бедра. Сам оглаживает, расправляя морщинки и складки на платье. Застывает, оставив руки на моих бедрах.

Платье и правда сидит идеально. Я выгляжу роскошно.

Черный цвет и крапинки еле уловимого золотого отлива подчеркивают волосы, которые будто начинают светиться золотым.

Идеальное платье, хоть и не мой стиль. Я выгляжу в нем… Женщиной. Роскошной зрелой женщиной. Совсем не то, к чему привыкла. Но… Это будто более утонченный и зрелый вариант меня. И даже открытые места не несут в себе ни намека на пошлость.

— Идеально. — ледяным тоном констатирует Санников. — Да, именно в этом ты пойдешь. Остальное можешь выбрать сама.

— Куда пойду?

Меньше всего мне хочется с ним куда-то выходить. Вообще выходить не хочется, в принципе!

— Я не сказал? Вечером мы едем на прием. Очень важный прием, София.

— Нет!

Сжимаю руки в кулаки. Что он еще задумал? Лучше бы держал дома под замком, в одном полотенце.

— К этому платью идеально подойдет твое колье с розовыми бриллиантами…

Санников задумчиво проводит пальцами по открытым ключицам. — Просто идеально.

— Я не хочу, — меня все еще трясет.

От этих его перепадов. От новой грани ледяной холодности и отстраненности. От того, что теперь и правда будто не замечает саму меня, а видит просто наряженную им куклу, свою игрушку.

— Почему? — густая бровь вскидывается вверх. — Они тебе идут. Таких камней больше не существует в мире. И они тебе нравятся.

— Нет, Стас. Не нравятся!

— Разве?

— Не нравятся! Они меня душат! После всего, что было, эти бриллианты напоминают мне ошейник!

А я себе сама — твою собачку на поводке! Только этого я ему не скажу, конечно.

— Если я решу, ты и в ошейнике пойдешь, София. — И поводок к нему приделаю. Меряй остальное. Выбирай. Когда закончишь, постучишь в окно витрины.

Выходит, одернув занавеску примерочной полностью.

Задергиваю обратно, но вдруг замечаю, что в магазине странно тихо.

Выглядываю наружу. Совершенно пусто. Никого! Сквозь окна вижу, как топчутся на улице все. включая и саму Веру Петровну. А табличка с надписью «открыто» перевернута вовнутрь.

Неужели он подумал об этом с самого начала? Озаботился тем, чтобы никто не увидел, чем мы здесь занимаемся? Не хотел меня позорить при других?

Хотя… Это же Санников. Ему просто нравится ощущать над людьми свою власть! Просто взять и выгнать всех из магазина, потому что ему так захотелось! Я совершенно напрасно думаю о нем слишком хорошо!