Проданная

Глава 53

— Стас! — влетаю в палату, падая рядом с ним на маленький стульчик.

Горло сдавливает от того, каким его вижу.

Совершенно бледный, весь в каких-то трубках. И… Безжизненный! Совершенно безжизненный, а ведь от него всегда шла такая бешенная, безумная энергия! От каждого взгляда, от каждого жеста! Даже от дыхания!

И вот теперь от него не исходит ничего.

И это пугает гораздо больше, чем бледность.

Заставляет все внутри защемить и сжаться.

Нет! Только не он! Он не может быть вот таким!

— Стас!

Хватаю за руку, сжимая и чуть не заливаюсь слезами, не чувствуя от него ответного, пусть даже самого слабого пожатия.

Да. Это глупо. По-дурацки, совсем по-идиотски.

Но я верила, надеялась на чудо!

Все время, пока была в доме, мне казалось, что стоит мне прикоснуться, — и он оживет. Стоит заговорить — и он услышит. Безумная надежда, даже какая-то уверенность!

И… Ничего.

— Стас, — обхватываю шею руками.

Склоняюсь над его почти белым лицом. Низко-низко.

Провожу, как когда-то он, губами по его губам — бесцветным сейчас, плотно сжатым.

— Живи, — шепчу прямо в губы, не замечая слез, которые падают на его лицо.

— Живи! Ты ведь такой сильный! Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю! Живи, Стас! Я ведь люблю тебя! Господи, я так тебя люблю! Меня самой не станет, если…

Осекаюсь. Нельзя. Нельзя этого произносить, даже в мыслях!

Это слово — оно не про него!

Он должен подняться! Он сильнее всего того, что может нести в себе это слово!

И моя любовь. Она — тоже сильнее! Вместе мы победим тот мрак, что завис над ним и пытается утащить по другую сторону жизни! Мы победим!

— Я люблю тебя! Люблю тебя, слышишь, — повторяю, как безумная, скользя руками по его лицу. По векам, по щекам, по шее и груди. Лихорадочно, безотчетно.

Обхватываю шею. Прижимаюсь изо всех сил.

— Люблю, — шепчу в его лицо, на ухо, в волосы.

— Так люблю, что самой больно! Я не смогу без тебя, Ста-ас!

Но он не слышит.

Дыхание не меняется, оставаясь слабым, почти неслышимым.

Его грудь и руки под моими руками продолжают оставаться безжизненными.

— Люблю, — продолжаю шептать, повторяя снова и снова.

Как заклинание, которое вытащит, выдернет его оттуда.

— И ты должен жить, черт тебя подери, Стас! Должен! Ты ведь столько всего смог! И теперь сможешь! Припечатай их всех там, по другую сторону сознания, своим полыхающим взглядом и пошли подальше! Так, чтоб у них ноги подогнулись! Выныривай оттуда, Стас! Выныривай! Ты можешь! Ты можешь все!

— Вы слишком долго, Софья Львовна, — тяжелая рука доктора ложиться мне на плечо.

— Мы и так сделали исключение, пошли против правил. К нему сейчас пока еще нельзя. Вам нужно уйти.

Бросаю взгляд на часы.

Мне казалось, прошла всего минута, а меня пустили к нему на целых десять! Поражаюсь, увидев, что прошло уже больше часа.

Спорить нельзя. Я понимаю, что исключение действительно очень серьезное.

— Я вернусь, — шепчу в его губы, прижимаясь к ним своими. — Если я тебе нужна, если ты захочешь, чтобы я была рядом, я буду. Буду всегда. Буду твоей сиделкой, кем угодно! Люблю. Люблю тебя, Стас! Люблю!

И… Мне кажется, или его губы дрогнули под моими? И на какую-то секунду снова стали обжигающе-горячими?

— Софья Львовна, — доктор обхватывает мою талию.

— Да, да. Уже иду.

В отчаянии бросаю последний взгляд на Стаса. Нет. Мне показалось. Ничего не изменилось. Он по-прежнему не шевелится.

— Можно мы побудем здесь, в больнице? — умоляюще смотрю на Дениса, который протягивает мне больничный стаканчик с кофе.

— Пока он не очнется. Будем ждать в коридоре. Он ведь очнется! А никого не будет рядом! Денис!

— Нет, — снова возвращается робот, чеканя слова бесчувственным голосом.

— Софья Львовна. У меня приказ. Вы не должны были покидать дом. Поймите, — на место робота снова возвращается человек. И это радует. Значит, шанс все же есть.

— Хорошо, — послушно киваю. — Но вечером…

— Станислав Михайлович меня уволит. С оторванной головой, между прочим.

Умоляюще складываю руки у груди.

— Ладно. Если все будет в порядке, заедем к нему вечером. Только не так надолго.

Киваю с благодарностью. Это максимум, на который я могла бы рассчитывать. Пусть хоть вечером, но снова увижу его.

И даже почти люблю Дениса, который оказался вовсе не каменным, а очень даже человеком. За то, что даже мысли не допускает о том, что Стас может не подняться и не открутить ему голову. За это я его прямо расцеловать готова!

Мы возвращаемся домой, каждые пять минут люди Стаса из больницы докладывают о его состоянии.

Не лучше. Без изменений.

Но, черт возьми, и не хуже! А это — уже огромный прорыв!

Я даже послушно ем, сама, приготовив обед и ужин для себя и Дениса.

В его глазах такое непередаваемое изумление, что хочется рассмеяться, несмотря ни на что.

Не думал, видимо, даже не представлял, что золотая принцесса с Олимпа способна готовить.

Людмила не пришла, и я этому рада. Она на меня давит. А, может, дело просто в том, как и почему я здесь оказалась в первый вечер.

— Ну что? Едем? Я готова.

Уже одетая, вылетаю из своей комнаты. Уже вечер. Пора.

— Софья Львовна, — Денис мнется, отводит глаза…

Нет!

— Что, Денис? Ему хуже? Он… Да говори уже, черт подери!

Нет. Не может. Этого просто не может быть!

— Станислав Михайлович пришел в себя.

— Так это же замечательно!

Чуть не подпрыгиваю, хлопая в ладоши. Вот теперь я целый мир. не только Дениса, готова расцеловать!

— Едем скорее, Денис! Ну! Чего ты ждешь!

Как же жаль, что меня не было рядом, когда он очнулся! Просто безумно! Но ничего! Еще каких-то пару минут, и я смогу ему все сказать! И он услышит!

И вот теперь волнуюсь совершенно по-другому!

Что он скажет? Как изменятся его глаза?

А если… Если это не взаимно? Если моя любовь ему не нужна?

Я все равно ему скажу. Скажу! И будь, что будет!

— Станислав Михайлович приказал вас не привозить к нему. Запретил. Очень однозначно и категорично.

— Нет, Денис… — качаю головой, чувствуя, как улыбка сползает с лица, будто наклеенный кусок резины. — Нет, что ты такое говоришь… Ему хуже? — тут же током бьет догадка. — Не молчи! Он правда пришел в себя? Или… Или пришел, но все настолько плохо? Денис!

Я готова его взять за грудки и тормошить. Я в секунде от этого!

— Все в порядке. Софья Львовна. Это чистая правда. Пришел в себя, состояние тяжелое, но не критичное. Прогнозы благоприятные. Он может даже говорить. Но… Однозначно приказал именно вас не привозить.

Ничего не понимаю.

Стас не хочет, чтобы я видела его слабым? Почти беспомощным?

Боже, какая же это ерунда! Ведь главное, что он живой!

Но для мужчин важны такие вещи. Как для женщин их внешний вид.

Это я могу понять.

Как и то, что вот сейчас спорить и просить — действительно бесполезно. Если Стас приказал… Никто не нарушит его приказ!

— Могу я хотя бы поговорить с ним?

— Нет, Софья Львовна.

А вот этот ответ лупит уже, как пощечина.

— Состояние все же тяжелое. — Денис пытается меня утешить, видимо, это очень сильно отразилось на моем лице. — Ему нужно отдыхать. А скоро ночь. Вы поймите…

— Хорошо, Денис. Я понимаю, — киваю, медленно, не чувствуя деревянных ног, возвращаясь в свою комнату.

Ладно. Слава Богу, он жив! И прогнозы благоприятные! А завтра… завтра я обязательно пробьюсь к нему!

— Денис! — еще не рассвело, но я уже в полной готовности.

— Простите, Софья Львовна, — снова отводит глаза. — Приказ. Вы должны оставаться в доме.

— Ты говорил с ним? Ему лучше? Денис!! Дай мне хотя бы сказать Стасу пару слов!

— Его состояние улучшается. Но… Приказ категоричен. Простите, но даже поговорить вам с ним не могу дать возможности.

Ну, что он за упертый баран!

Только качаю головой.

Верю Денису. Вот где-то глубоко в сердце знаю, что говорит правду. Он не смог бы мне соврать о состоянии Стаса.

— Ладно, — машу рукой. — Когда будешь с ним говорить, напоминай, что я очень хочу его увидеть. Или услышать хотя бы. В сад-то я могу выйти?

— Конечно, Софья Львовна.

Брожу по саду, наверное, впервые оценив его великолепие. Его аромат и пеструю красоту разноцветных роз.

Каменная плита уже свалилась с груди.

Так почему он так категоричен?

Или считает, что опасность по-прежнему угрожает, потому и приказал не выпускать меня из дома?

Но почему тогда не хочет хотя бы сказать пару слов?

Безумно, безудержно хочу его увидеть!

Прижаться к нему, почувствовать, как сгребает в охапку мощными руками! Выдохнуть ему в губы самые важные слова! Так хочу, что голова кружится и мурашки охватывают всю кожу!

Но ладно. Самое главное, что он идет на поправку. Все остальное мы обязательно успеем.

К вечеру Дениса убрали из дома. Стас все-таки узнал, что он возил меня в больницу.

На его место пришел другой, настоящий робот. Каменный, без эмоций, без жизни на высеченном из камня лице.

Он отвечал на мои вопросы о самочувствии Стаса. Но на все просьбы с ним увидеться, только отрицательно качал головой.

Бесполезно. Бессмысленно.

Я перестала просить и просто начала ждать. Пока этот несносный мужчина передумает или вернется.

Новый охранник почти не бывал в доме. Я даже перестала его замечать.

— Станислав Михайлович сегодня выписался, — и все же чуть не обняла, когда услышала радостную долгожданную новость.

— Когда его ждать?

Черт, приходится сжимать руки, чтобы не запрыгать сейчас от восторга.

— Он ухал из страны на некоторое время. Нужно выяснить, кто стоял за этим покушением.

Вот так. Дела всегда на первом месте.

Ведь мог бы, хотя бы на минуточку заехать. — ну, чего ему стоило?

Просто на минутку.

Просто увидеть его. Обнять. Поцеловать и прижиться. На короткий миг!

А, может, ему вовсе и не нужна моя любовь на самом деле?

Может, я все себе придумала? Хотела обмануться, вот и обманулась, видя в его глазах, в его прикосновениях то, чего нет? В том, как держал меня за руку и не отрывал взгляда…

Как жадно, голодно набрасывался, рыча от нетерпения и одновременно при этом сдерживая себя?

Он ведь был нежным. Несмотря на то, что даже себе, наверное, не хотел в этом признаваться, и уж тем более меньше всего хотел показать это мне…

Так же, как и я, так сильно отрицал собственные чувства, что делал все, лишь бы они не прорвались наружу!

Только возможность его потерять расставила для меня все по своим истинным местам. Как вспышка, которая на миг ослепила, а после заставила увидеть все по-настоящему отчетливо. Смела пустое, наносное, глупую шелуху нашей с ним якобы ненависти…

Или я ошибаюсь?

Это произошло только во мне?

А он, быть может, всегда относился ко мне только как к той, кого нужно топтать и унизить? А теперь, чуть не расставшись с жизнью, понял, что напрасно растрачивал свое время жизни на никому не нужную месть?

Черт, как же это больно…

Сердце сжимается до невозможности, заставляя воздух в легких просто выгорать, сжигая и меня, — насквозь, навылет, снова и снова простреливая пулями.

Но в то же время бешено колотится. Будто оно знает, что все мои страхи и тревоги напрасны. Будто до сих пор чувствует его рядом…

И я, как последняя дура, реву в подушку. Заламывая руки. Мечтая, что он вернется и подхватит на руки. И снова реву — думая о том, что совсем ему не нужна.

Иначе — разве он не нашел бы времени хотя бы для одного короткого разговора? Как бы занят ни был…

Ничего не изменилось.

Я все та же восемнадцатилетняя дурочка, насквозь отравленная любовью к Стасу Санникову. Дергающаяся от каждого шороха в доме. Мечтающая о том, что он сейчас войдет. И скажет… Скажет мне те самые важные слова. Которые будто клеймом выжжены в моей собственном сердце.

Только сейчас все это в сто, в тысячи, в миллионы раз сильнее!