Проданная

Глава 50

Софья

Стаса нет, когда я просыпаюсь, безотчетно вытянув руки, чтобы прикоснуться к нему. Безотчетно. Подсознательно. С чертовой счастливой улыбкой, которая до сих пор так и не сходит с моих губ.

Поднимаюсь на локте, с удивлением рассматривая пустую постель, пустую комнату.

Неужели мне приснилось или просто показалось? Что он просто лежал рядом, просто обнимал, глядя на меня с какой-то дикой, изумительной нежностью, которая, как мягкое одеяло окутала меня? Где-то там, глубоко внутри? Будто вдруг согрела мое сердце?

И больше даже не сверкал глазами и не говорил всех своих гадких слов…

Черт!

Наверное, все это было просто сном… Из каких-то недр подсознания. Той самой девочки, для которой Санников так и остался благородным ослепительным рыцарем, который ее спас и который, как ей кажется, спасет снова. Не даст утонуть. Никогда.

Появится в самый критичный момент, когда уже будет казаться, что все пропало, — и вытащит. И подхватит на руки. И прижмет к себе, заставляя голову кружиться…

Да!

Сейчас только понимаю, — во многом так и было.

И, пусть я знала, какой он страшный человек, знала, что одержим ненавистью и желанием меня сломать, уничтожить, а ведь где-то в глубине души, вот очень глубоко даже сейчас, во всей этой ужасной ситуации, воспринимала его как того, кто протянул руку помощи. Кто спас, даже когда надежды на спасение не было.

Снова вытащил. Не дал утонуть.

Но нельзя жить иллюзиями. Обманываться детскими мечтами. Видеть то, чего на самом деле нет.

Это ни к чему не приведет.

Только растопчет мое сердце.

По которому Санников, наверняка, с удовольствием потопчется каблуками своих начищенных до блеска туфель!

Надо усмирить глупое сердце, которое так часто бьется. Надо ему напомнить о том, что не так все просто в этой жизни. Заставить захлопнуться, выбросив перед этим Санникова изнутри!

Черт!

Я ведь не спросила у него про Машу! Обо всем на свете забыла, все вылетело из головы! А ведь свою часть сделки я выполнила. Пусть он не удовлетворится одним разом, пусть мне придется еще не раз все это вытерпеть и повторить, но ведь уже я вправе требовать, чтобы он исполнил свое обещание!

Скажу. Обязательно скажу, как только он появится. Я должна быть спокойна за Марию. Должна знать, что Санников делает все, что в его силах, — иначе для чего все это?

И все же улыбка снова непроизвольно расцветает на губах, когда провожу ладонью по смятой простыне с другой стороны постели.

Он здесь был. На самом деле. Мне не приснилось и не показалось. Простыня до сих пор хранит тепло его тела.

И запах. Одуряющий запах, — горьковатый, терпкий, дурманящий так, что кожа в один миг покрывается мурашками.

Ловлю себя на том, что совсем не хочу подниматься с постели.

Наоборот, — хочется задержаться.

Уткнуться в эти простыни, просто зарыться в них лицом. Вдыхать его запах.

Тело до сих пор все горит от его прикосновений.

Нельзя! Нельзя этому поддаваться! Нельзя отдать себя Санникову вот так, с потрохами! Пусть мое тело он получил, пусть оно млеет и расплавляется под ним, — тут уж я ничего не могу поделать, над этим я не властна! Но душу свою, свое сердце ему отдавать нельзя! Ни в коем случае! Иначе он просто меня уничтожит, этот жестокий, одержимый жаждой мести зверь!

А все равно почему-то тихо напеваю, забираясь под расслабляющие струи воды. Мурлычу любимую мелодию, — тихо, себе под нос.

И даже после душа. Когда придирчиво, старательно выбираю платье. Укладываю волосы. Долго верчусь перед зеркалом, выбирая белье. Тщательно накладывая макияж.

Каждый раз, когда замечаю это за собой, обрываю себя. И незаметно снова начинаю напевать.

И не узнаю, снова не узнаю себя в зеркале.

Щеки раскраснелись. Глаза просто светятся, — так, что, наверное, затмили бы сейчас те самые невероятные бриллианты! И лицо такое… Будто светится изнутри! Я даже не представляла, что могу быть… Вот такой!

Выбираю облегающее платье в пол. С распоркой почти до самого бедра. Закручиваю волосы в локоны, высоко подняв и оставив кольца струиться по оголенным плечам, с одной стороны.

Открытое декольте требует, чтобы его украсили.

Немного подумав, выбираю все же черную каплю жемчуга. Хоть и слишком долго задерживаю в руке бриллианты. То самое колье.

Они безумно красивы. Переливаются на свету так, что просто завораживают. Заставляют неотрывно любоваться этой игрой свечения снова и снова.

Но — нет. Я не надену этот символ своей полной принадлежности Санникову. Надеть колье сейчас означало бы полную капитуляцию перед ним.

— Ты потрясающа!

Резко разворачиваюсь, когда слышу хриплый голос Стаса за спиной.

Сколько он здесь вот так стоит, у двери, облокотившись на дверной косяк?

Не знаю. Не слышала, как он вошел.

Но, судя по всему, уже давно.

Челюсти сжаты, лицо напряжено и будто высечено из камня.

И только глаза горят таким бешеным, безумным огнем, что внутри, внизу живота тут же простреливает током. Насквозь. Разливаясь жаром по всему телу, разгоняя этот огонь по венам.

Кончики пальцев тут же начинает колоть. По обнаженной спине взрываются пузырики мурашек.

А перед глазами проносится все, чем мы занимались. В ушах гулом- его рычание и мои стоны. И громкие, оглушительные шлепки бедер о бедра.

Вся заливаюсь горячей краской. До самых ушей.

И, черт, возьми, это не от стыда!

Губы дрожат, снова будто ощущая на себе его прикосновения. Его жадные поцелуи и тихие касания, когда он просто проводит по моим губам своими.

И внизу живота все сжимается снова. Судорожно. Пульсируя дикой, бешеной потребностью ощутить это снова и снова.

— Я застегну, — Стас будто заставляет оторваться себя от этого косяка.

Подходит медленно, как будто каждый шаг делает через силу, и это дается ему с огромным трудом.

Током бьет, когда мы соприкасаемся подушечками пальцев, когда Стас берет в свои замок украшения. Едва задевает пальцами шею, а по всей коже тут же проносится мощный разряд тока. До самых кончиков пальцев на ногах. Вся кожа покрывается мурашками.

И взгляда не могу отвести в отражении от его глаз. Потемневших, сверкающих сейчас вспышками серебра. Как будто пригвоздил меня ими. Держит. В самое нутро, в самое сердце проникает. И оно колотится, как сумасшедшее. Готовое вылететь сейчас из груди и послушно улечься в его руки.

— Если мы прямо сейчас не выйдем, наброшусь на тебя и сорву на хрен это платье, — хрипло. Чуть наклоняется у моей шеи.

И его дыхание, что обжигает кожу, его хриплый голос, — будто бьют по оголенным нервам. Меня бросает в дрожь. Так, что еле сдерживаю рвущийся с губ стон.

Покачнулась бы, кажется, и упала сейчас. — колени становятся мягкими, ноги вдруг перестают держать.

Но его глаза, взгляд этот бешеный будто удерживают.

Только киваю, когда он резко отстраняется, распахивая передо мной двери, пропуская вперед.

Подает локоть на выходе из дома и я, не задумываясь, опускаю на него свою руку.

— Ты настоящая королева, Софи-ия, — хрипло чеканит Стас. — Хочешь, я выкуплю для тебя ваш дом? Станешь в нем хозяйкой. Истинной. Будешь блистать и устраивать самые шикарные приемы. Утрем нос всем этим кретинам. А они будут есть из твоих рук и пресмыкаться перед тобой, соревнуясь, у кого это получится лучше.

— Нет, Стас, — качаю головой с тихой улыбкой.

В чем-то он прав. На миг даже стало весело. Когда представила себе эту картину. Их вытянутые лица и подобострастные улыбки.

Ни на секунду не сомневаюсь, — Стас легко способен это устроить. Они, так презрительно на меня смотревшие, станут каблуки моей обуви целовать. Станут. Я уже увидела им цену.

— Почему? — его густая бровь удивленно взлетает вверх.

— Это прошлая жизнь, Стас. Пусть и остается в прошлом. Обратной дороги для меня уже нет. И никогда не будет.

— Все, чем я жила, во что верила, все те, кого считала близкими, друзьями, за которых бы на многое пошла. — все оказалось фальшивкой, Стас. Дешевой фальшивкой, облаченной в обманчивую позолоту. Фальшивкой, которая рухнула в один момент, показав свое истинное, отвратительное лицо. При первых же проблемах. И, знаешь, я не хочу возвращаться. Лучше я буду работать, но обрету то, что станет настоящим. Настоящих людей. Ведь это самое ценное. Пусть я не буду жить в роскоши, на Олимпе. Пусть беднее и мне придется много трудиться. Но дорогая фальшивка мне не нужна. Она ничего не стоит.

Зачем я это ему говорю? Зачем выкладываю то, что на сердце, распахиваю душу?

Ведь он — тот, кто меня купил. Тот, от кого нужно закрыться в первую очередь! Но слова как-то сами вылетаю из меня под его пронзительным взглядом.

— Ты настоящая королева, София, — в серебряных глазах ослепительным сиянием сверкает восхищение. Самое настоящее. Как вспышка молнии.

Стас подхватывает мою руку, целует пальцы.

— Настоящая.

А я замираю вдруг.

Слыша, как на весь огромный сад эхом проносится оглушительный стук моего сердца.

Почему-то это так важно для меня. Так бесконечно важно.

Вот это его «королева» именно сейчас.

Не потому, что красавица и в роскошном платье. Не потому, что вспышки страсти сносят нас обоих, как безумный водоворот, сопротивляться которому нет сил.

А вот именно это уважение в его глазах. Сейчас.

И сердце снова и снова то замирает, то бешено несется, отбиваясь гулом в висках.

Будто самое ценное сокровище мне только что прямо в ладони вложили.

Самое дорогое из всех, что есть на свете.

— Пойдем, — Стас увлекает меня вперед, к машине, и я послушно следую за ним.

А вот именно это уважение в его глазах. Сейчас.

И сердце снова и снова то замирает, то бешено несется, отбиваясь гулом в висках.

Будто самое ценное сокровище мне только что прямо в ладони вложили.

Самое дорогое из всех, что есть на свете.

— Пойдем, — Стас увлекает меня вперед, к машине, и я послушно следую за ним.

— Стас… — комкаю руками ремешок сумочки.

Мне не хочется сейчас портить момент.

Разбивать это наше хрупкое, безумно шаткое перемирие.

И я знаю, что он психанет сейчас. Что все изменится.

Но… Я должна спросить!

— Да. королева? — сжимает мою ладонь в своей, поднося к щеке.

Теперь в его взгляде не горит прежнее безумное вожделение. Нет В нем сталь и что-то тихое, нежное. Другое. Но заставляющее меня млеть не меньше.

— Маша… Ты обещал…

Взгляд Стаса, только что мягкий, в один миг превращается в сталь.

Даже воздух вокруг нас в машине становится холодным. Обжигающе ледяным. Так, что ознобом покрывает все тело, как будто замораживая его в иней.

— Я всегда держу свои обещания, София, — чеканит ледяными пулями в каждом слове. — С твоей сестрой все будет хорошо.

Крепко, как в тисках, до боли сжимает мои руку прежде, чем отпустить. Она просто падает, когда Стас резко разжимает свои пальцы.

Отворачивается к окну, больше не глядя на меня, не прикасаясь, не продолжая разговор.

Немного повременив, я отворачиваюсь тоже.

До слез из глаз, которые я стараюсь затолкнуть обратно, не дать им проступить, прикусывая изнутри губу.

Он ведь должен понимать, как это для меня важно! Я не могла не спросить! Стас же человек, должен понимать, как я переживаю, беспокоюсь за родную сестру!

Я все сделала правильно.

И теперь могу выдохнуть с облегчением.

Каким бы ледяным он сейчас ни был, а я почему-то не сомневаюсь — он сделает все, чтобы спасти Машу! По крайней мере, обеспечит все существующие возможности!

Я должна расслабиться. Должна выдохнуть с облегчением. Сделка, на которую я пошла, переступив через себя, сдвинулась с мертвой точки и теперь Маше помогут.

Но почему так больно сжимает грудь?

От его этого ставшего вмиг чужим, холодным, взгляда? От того, что захлопнулся, отгородился, снова став таким далеким, мрачным, будто высеченным из бесчувственной скалы?

Не глядя на меня. Стас подает мне руку, когда машина останавливается у входа в оперу.

Подаю в ответ свою, чувствуя лед его кожи.

Как в дымке, проносятся лица тех. кого я считала друзьями.

Многие искажаются также, как и тогда, на приеме в нашем бывшем доме.

Но тут же на смену удивлению приходят белоснежные фальшивые улыбки.

На Стаса смотрят так, как даже на отца не смотрели. Со страхом и готовностью услужить. Кажется, если он прикажет, сам мэр сейчас бросится чистить ему туфли.

Не останавливаясь, чтобы поздороваться и поговорить, хотя к нему тут же бросаются со всех сторон, Стас просто кивает, решительным твердым шагом двигаясь вперед, увлекая меня за собой.

И все же всю эту дорогу, кажущуюся мне бесконечной, он все крепче и крепче сжимает мою руку.

Может, просто случайность. Может, до сих пор злится на меня за тот вопрос.

Но почему-то. вопреки всему, я воспринимаю это как поддержку.

И снова накатывает то самое детское ощущение. Забытое и истертое переживаниями и временем. Мне снова кажется, что он нырнул за мной, в тот самый момент. Когда я почти утонула. И вытащил. И вытаскивает прямо сейчас. Из безумного, хлесткого водоворота, с которым я не способна справится, который неизменно утянул бы меня за собой…

Мы размещаемся в самой верхней ложе.

Все время, пока длится опера, я сижу с максимально распрямленной спиной. Как натянутая струна. Множество взглядов приковано именно ко мне. Даже слышу, как перешептываются те, кого считала почти родными.

Но почему так больно сжимает грудь?

От его этого ставшего вмиг чужим, холодным, взгляда? От того, что захлопнулся, отгородился, снова став таким далеким, мрачным, будто высеченным из бесчувственной скалы?

Не глядя на меня. Стас подает мне руку, когда машина останавливается у входа в оперу.

Подаю в ответ свою, чувствуя лед его кожи.

Как в дымке, проносятся лица тех. кого я считала друзьями.

Многие искажаются также, как и тогда, на приеме в нашем бывшем доме.

Но тут же на смену удивлению приходят белоснежные фальшивые улыбки.

На Стаса смотрят так, как даже на отца не смотрели. Со страхом и готовностью услужить. Кажется, если он прикажет, сам мэр сейчас бросится чистить ему туфли.

Не останавливаясь, чтобы поздороваться и поговорить, хотя к нему тут же бросаются со всех сторон, Стас просто кивает, решительным твердым шагом двигаясь вперед, увлекая меня за собой.

И все же всю эту дорогу, кажущуюся мне бесконечной, он все крепче и крепче сжимает мою руку.

Может, просто случайность. Может, до сих пор злится на меня за тот вопрос.

Но почему-то. вопреки всему, я воспринимаю это как поддержку.

И снова накатывает то самое детское ощущение. Забытое и истертое переживаниями и временем. Мне снова кажется, что он нырнул за мной, в тот самый момент. Когда я почти утонула. И вытащил. И вытаскивает прямо сейчас. Из безумного, хлесткого водоворота, с которым я не способна справится, который неизменно утянул бы меня за собой…

Мы размещаемся в самой верхней ложе.

Все время, пока длится опера, я сижу с максимально распрямленной спиной. Как натянутая струна. Множество взглядов приковано именно ко мне. Даже слышу, как перешептываются те, кого считала почти родными.

Разных взглядов. Но. в основном, полных ненависти.

Они уже успели порадоваться тому, что, как называет меня Санников, золотая принцесса, слетела с Олимпа и стала нищенкой. И вот теперь я сижу над ними в самой дорогой ложе. А они вынуждены улыбаться мне.

Я чувствую, осязаю эту зависть, эту ненависть. Она пронзает на физическом уровне, будто ядовитыми иголками.

Но Санников прав.

Я должна была вернуться. Посмотреть всем этим людям прямо в глаза.

Увидеть, чего они стоят на самом деле.

И научиться выпрямлять спину под этими взглядами. Научиться держать эти ядовитые удары их слов и их глаз.

Стать сильной. По-настоящему сильной. Именно это я чувствую сейчас, — смело, открыто отвечая на их взгляды. Без тени обиды. Без слабости и слез, что прежде душили меня, когда я бесконечно обзванивала всех этих людей в надежде на их помощь и не получая ответов на звонки.

Понять, чего все они стоят на самом деле.

И вытравить из себя эту боль предательства, что так меня разъедала.

Должна была. Потому что иначе эта боль меня бы попросту сломала. Она и без того довольно сильно прижимала меня к земле.

И не важно, какими были мотивы Стаса. Не важно. Сейчас я понимаю, что он сделал вот этими выходами в свет для меня что-то невероятно важное. Бесценное.

Я не просто поняла цену этим людям.

Я буквально физически, вот прямо сейчас ощущаю, как наливается сталью мой внутренний стержень, как я сама переполняюсь холодной, без эмоций, мощной внутренней силой под прицелом ненавидящих меня взглядов. Как будто с каждой минутой, встречаясь все с новым и новым взглядом, вырастаю, становлюсь сильней. Меняюсь прямо на глазах, — а, может, и не меняюсь, может, это пробуждается моя какая-то внутренняя сила, которой я прежде в себе не ощущала.

И, как бы там ни было, а я благодарна за это Стасу.

Это как будто не просто вытащить меня из озера. А научить плавать, чтоб больше не тонуть. Вот что он мне сейчас дал.

К тому же, я чувствую, как он сжимает мои руку. Ощущаю эту молчаливую, но безумно мощную поддержку. И это наполняет меня еще большей силой.

А еще… Еще я ощущаю его взгляд.

Стас совсем не смотрит на то, что происходит на сцене.

Вернее, смотрит, но краем глаза все время следит за мной.

Я чувствую его взгляд. Он будто касается моего лица, оставляет следы на коже.

Только боюсь повернуться и встретиться с ним.

Боюсь увидеть лед в его глазах после того, как видела совсем другое..

Но даже от того, что его внимание полностью посвящено мне, в сердце разливается волшебное тепло.

Мне хорошо. Так хорошо, что, кажется, я по-настоящему счастлива! И наплевать на всех этих фальшивок, на их взгляды, да на весь мир!

И я тихонько пожимаю его руку в ответ. Боясь выдохнуть. Боясь рассеять это удивительное чувство.

И, сколько бы я не напоминала себе о том, что Санников — последний, к кому стоило бы тянуться, а сердце расплывается от этой близости.

Пусть будет так.

Я просто позволю себе снова обмануться, как тогда, сливаясь с ним в безудержной страсти.

Завтра, возможно, я пожалею об этом. Быть может, он размажет меня своим презрением, станет унижать и требовать подчиняться, ублажать его. Наверное, мне будет больно от того, что поддалась, позволила сердцу открыться и впустить Стаса. Наверняка будет больно. Очень больно.

Но сейчас… Сейчас я хочу сполна насладиться тем странным счастьем, которое проносится по венам. Пусть даже от иллюзии, что мы вместе. Пусть это даже будет очень короткий миг. Который обойдется мне слишком дорого. Пусть.

Все закончилось, а я понимаю, что не видела и не слышала ничего из того, что происходило на сцене.

Очнулась только когда Стас провел по моей ладони пальцем, чуть задевая кожу ногтям.

Вспыхнула, чувствуя, как пьянит, как будоражит даже это легкое прикосновение.

Как тут же кружит голову и бросает в жар.

— Уже конец, принцесса, — его голос прямо в ухо. как всегда, бьет током. Лупит по оголенным проводам нервов. И я вздрагиваю.

Заставляю себя развернуться, повернуть голову.

И замираю, утопая в бесконечно играющих оттенками серебра глазах. В них искры. В них море. Страсть и нежность. Лед и пламя. Не знаю, не понимаю, чего в них сейчас больше. Прочитать не могу. Но сердце снова пускается в галоп.

Хочется потянуться.

Провести пальцами по чувственным губам. Которые умеют быть такими жаркими, такими страстными, а иногда просто становятся тонкой напряженной ледяной ниткой. Которые могут дарить блаженство и больно хлестать жестокими словами.

Безотчетно хочу. До умопомрачения. Даже если он рассмеется мне в лицо.

И я тянусь.

Медленно, как во сне, провожу по ним.

Ощущая каждую складочку, чувствуя, как Стас вдруг дергается от моего прикосновения.

Распахивает изумленно глаза, а после прикрывает их.

Так, как будто наслаждается этим мимолетным мгновением.

— Пойдем, — резко распахивает глаза, подхватывая мою руку.

Снова целует пальцы, а глаза уже горят знакомым мне неудержимым пламенем.

Порочным. Пьянящим. Обжигающим. Сжигающим дотла.

И я уже знаю, что поддамся. Что сгорю.

Знаю, что будет, когда мы вернемся в дом.

Может, он набросится на меня также, как и в прошлый раз, прямо у двери.

Сорвет безумно дорогое и красивое платье, превратив его в рваную тряпку. Разметает белье в клочья…

Я все это читаю сейчас в его пылающих глазах.

И, — черт, — я хочу этого до дрожи во всем теле!

Я уже отравлена Санниковым. Отравлена насквозь. Уже сгорела.

Но больше меня это не пугает.

— Пойдем. — пытаюсь даже улыбнуться, но слишком напряжена от того, что будет дальше. Настолько напряжена, что улыбки не выходит. Только тихий выдох в ответ.

Решительно поднимается, увлекая меня за собой.

Идет вперед, будто рассекая толпу людей, которая топчется к выходу. Тех. кто пытается подойти. Одним взглядом, бросающим молнии, будто заставляет их отшатнутся.

И на этот раз я крепко держусь за его руку.

Сама не могу дождаться, когда мы выберемся отсюда и окажемся вдвоем.

Да, Санников, как наркотик, как вино, завладел мной полностью! Не оставив ни единого шанса!

— София!

Не понимаю.

Мы выходим на воздух. Наконец полной грудью вдыхаю свежесть после яда в опере.

И вдруг этот крик. Стас кричит мне прямо на ухо. Так, что гул в голове.

Ничего не понимаю.

Не успеваю моргнуть, тем более, спросить о чем-то, как он дергает меня вниз.

Лечу со всего размаху на землю, больно ударяясь, сдирая кожу на рефлекторно выброшенных вперед ладонях.

Сверху валится Стас, прижимая меня к земле своим тяжелым телом.

Не понимаю.

Больно.

Я придавлена так, что трудно дышать.

— Стас, — пытаюсь спросить, но его имя застревает в горле.

Его один звук.

Оглушительный.

Еще оглушительнее, чем секунду назад Стас выкрикнул мое имя.

Выстрел.

Пронзительный, громкий, в полной, одуряющей, кажется, звенящей тишине. Еще, один. Еще…

И что-то горячее, липкое расплывается по плечу, по спине… Кровь. Его кровь. Она заливает меня, обжигая, кажется, от нее сейчас задымится кожа, она одуряет меня своим пряным запахом, который забивается в ноздри, от которого разрывается что- то внутри.