Прокаженная. Брак из жалости

ГЛАВА 33

АЛЕКСАНДРА

С утра просыпаюсь в его объятиях и глупо улыбаюсь. Его рука тяжело и надежно лежит на моей талии, дыхание ровное и спокойное. В комнате царит предрассветная полутьма, и все вокруг кажется нереальным, застывшим в совершенном моменте. Хочется развернуться и прижаться к его губам, покрыть невесомыми поцелуями его чуть колючий подбородок.

Но я не двигаюсь, боясь спугнуть этот момент. Прикрываю веки и просто наслаждаюсь: теплом его тела, стуком сердца за моей спиной, чувством защищенности, которое разливается по всему моему существу.

Как же великолепно, что у нас одна комната на всех. Эта вынужденная близость кажется самым большим подарком. Так приятно просыпаться вместе, делить первое утреннее впечатление, чувствовать, что ты часть чьей-то жизни не только на словах. Я разрешаю себе не думать, что это иллюзия и неправда. Мои чувства настоящие, я как никогда ощущаю себя живой. Я словно проснулась от долгого сна.

Фредерик через некоторое время просыпается. Я чувствую, как меняется ритм его дыхания, как напрягаются мышцы руки, лежащей на мне. Притворяюсь спящей, затаив дыхание. Он, не спеша, почти сонно, проводит ладонью вдоль моей руки — от плеча до локтя, легкое, почти невесомое касание, от которого по телу бегут мурашки. Потом слышу, как он глубже вдыхает, явно приникая к моим волосам, впитывая мой аромат. И все внизу живота тут же тяжелеет уже знакомым, сладким и томительным узлом желания. Мое тело так быстро откликается на него.

— Доброе утро! — Виктория, проснувшаяся следующей, нарушает мгновение. Она выглядит выспавшейся, румяной и абсолютно довольной.

— Доброе, — здороваемся мы с Фредериком в унисон, и эта небольшая синхронность заставляет меня снова улыбнуться. Он мягко убирает руку, и я переворачиваюсь на спину, встречая его взгляд. Сердце замирает.

Вчерашний градус переживаний снизился, я чуть меньше волнуюсь из-за лечения. Но думается, что это пока Фредерик и Виктория рядом. Пока они со мной сложно вообще поддаваться отчаянию. Девочка, словно веселый ручеек, постоянно что-то говорит, о чем-то рассказывает, задает вопросы, заражая всех своей энергией. А его присутствие — твердое, незыблемое — вселяет в меня уверенность, дает ощущение безопасности. Это даже пугает, насколько я к ним привязалась. Насколько они стали мне нужны.

Рынок такой огромный, что я теряюсь. Они впрямь такой, каким я его запомнила. Палатки и лотки громоздятся в живописном хаосе, образуя узкие улочки, заполненные толпой. Не знаю, куда смотреть в первую очередь, но Фредерик уверенно катит мое кресло, лавируя между людьми.

Народа очень много — тут и местные в обычной одежде, и нарядные дамы, и приезжие в экзотических одеждах. В воздухе витает густой коктейль запахов. От всего этого голова идет кругом с непривычки.

Виктория идет рядом, крепко держась за ручку моего кресла, и я разрываюсь — следить за ней, чтобы девочка ненароком не потерялась в этой суматохе, или же с жадностью разглядывать пестрые прилавки, ломящиеся от товаров.

У меня с собой имеется список, составленный еще дома, вещей, которые я давно хотела приобрести и что сложно или невероятно дорого раздобыть в наших краях. У нас за доставку таких мелочей купцы заламывают бешеные цены, и мне интересно, как тут обстоят дела.

Мы оставляем позади центральную часть рынка и оказываемся в его местности, где посвободнее. Здесь уже можно дышать легче и отпустить бдительность.

— У вас целый список? — удивляется Фредерик, — Да вы подготовились, — по-доброму усмехается моему развёрнутому листу.

Я погружаюсь в процесс выбора, забыв о времени. Фредерик терпеливо ждет, изредка давая совет или указывая на что-то интересное. Виктория, увлекшись, помогает мне выбирать самые яркие ленты. Ленты всегда были моей страстью.

Покупаю далеко не все, что хочется, но самые необходимые и самые красивые вещи, те, что вдохновят меня на новые работы. Каждая покупка аккуратно заворачивается продавцом в грубую бумагу и складывается в корзину, висящую на ручках моего кресла.

Прекрасно понимаю, что все нам не увезти.

— Можно я закажу кое-что с доставкой? Ткань. Очень особенная.

— Конечно, — кивает без тени сомнения, — Заказывайте.

Ткань, о которой я говорю очень редкая. Это «зимний» шелк, который ткут на северных островах. Цена за метр заставляет сомневаться, но я знаю — она того стоит. Я видела раньше лишь изображения в журналах, но в реальности она еще превосходнее. Его не сравнить с мягким южным шелком; он плотный, упругий, с матовым, глубоким блеском, словно впитавший в себя отблески полярного сияния, ведь его изготавливают с вплетением настоящих серебряных нитей.

Пуговицы разных форм, заклепки, изящные пряжки, целая радуга шелковых ниток, коробка тончайших игл и даже специальный набор стальных крючков для создания петель… Наша корзина переполнена, и я, поймав на себе одобрительный взгляд Фредерика, прошу отправить и эти покупки вместе с тканью в лечебницу.

— Боже, Александра, — тихо произносит он, глядя на меня со странной улыбкой, в которой будто читается восхищение.

— Простите… — смущенно отвожу взгляд, чувствуя, как горят щеки, — Кажется, я разошлась…

— Нет-нет. За этим можно наблюдать вечно. У вас хватка отца, та же деловая жилка, то же полное, безраздельное погружение в работу, когда весь мир перестает существовать.

Его слова заставляют что-то сжаться внутри. Я вспоминаю наш разговор с Фредериком, что мне стоило бы включиться в семейное дело, но не знаю, когда этим заняться. Слишком много всего за последнее время.

— Папа! Сандра! Посмотрите! — Виктория подозвала к одному прилавку с игрушками, когда мы уже возвращались назад.

Но ее внимание было приковано не к куклам и не к фигуркам животных. Она бережно держала деревянный кораблик. Каждая деталь была проработана с ювелирной точностью: крошечные паруса из парусины, миниатюрные снасти из бечевки, даже деревянный штурвал, который действительно вращался. Но самое волшебное было скрыто внутри. Продавец, улыбаясь, поднес к фитильку, спрятанному в корпусе, горящую лучинку, и в окошках-иллюминаторах зажглись крошечные огоньки — словно в настоящем корабле, готовящемся к ночному плаванию.

— Он светится! — прошептала Виктория, зачарованно глядя на мерцающие огни. — Как настоящий!

— Это работа старика Элиаса, — пояснил продавец, — Он живет тут на мысе и делает такие кораблики. Говорят, он сам когда-то был капитаном. Огоньки — это кусочки специального северного мха, что светится в темноте. Не гаснут несколько часов.

Конечно, мы его взяли. Она тут же принялась придумывать ему название и маршрут первого плавания по воображаемому океану, который, я была уверена, раскинется сегодня у нее на одеяле.

Мы возвращались в лечебницу с ощущением выполненного долга и легкой усталости.

День пролетел так незаметно, мы потеряли счет времени. Усталость накатывает неожиданно, хочется провести остаток вечера отдыхая в комнате. Но впереди меня еще ждет важная процедура. Я весь день не думала о ней, погрузившись в хлопоты, наслаждаясь покупками, они очень помогли отвлечься.

— Не переживайте. Уверен, что все пройдет хорошо. Я буду рядом, — поддерживает меня Фредерик.

Киваю. Его присутствие очень ценно для меня.

Вместо своего кабинета доктор Грач встречает нас в коридоре и просит пройти в соседнюю дверь — в процедурную. Комната оказывается небольшой, с каменными стенами и единственным узким окном, в которое уже заглядывают вечерние сумерки. Здесь стоит большой аппарат, пугающего вида, словно сошедший со страниц трактата по алхимии или пыточных орудий.

Он представлял собой несколько больших стеклянных сосудов, выстроенных в ряд. Они похожи на огромные химические реторты. Внутри них в мутной, маслянистой жидкости плавают металлические пластины, похожие на причудливые рыбьи скелеты. От них отходят толстые провода в черной оплетке, которые сходятся в массивной рукояти из темного дерева. Жидкость в колбах временами тихо пузырилась, и от нее исходил слабый, но едкий запах, напоминающий уксус.

Доктор Грач, видя мой бледный, испуганный вид, подошел к аппарату и положил руку на деревянную рукоять.

— Не бойтесь его вида, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала та самая уверенность первооткрывателя, — Это лишь оболочка. Суть — внутри. Это не магия, — пояснил Грач, следя за моим взглядом, — Это химия. Металлы — медь и цинк — в этой жидкости вступают в реакцию и рождают ток. Он будет будить ваши нервы, заставлять их вспомнить то, что они забыли. Это не больно.

Я слушала с широко распахнутыми глазами, все еще напуганная.

— А вот и мои волшебные палочки, — доктор Грач взял со стола две деревянные палочки, похожие на те, что используют художники, но на их концах были закреплены не кисти, а металлические отполированные до блеска наконечники с углублениями.

Рядом лежал моток стерильной ваты и небольшая фарфоровая чаша, из которой тянулся терпкий, горьковатый аромат.

— Это не просто физраствор, — пояснил доктор, вставляя в наконечник кусочек ваты и обмакивая ее в жидкость, — Настой арники и розмарина на соленой воде. Арника улучшает кровообращение, розмарин тонизирует нервы.

— Доктор, прежде чем применять это на моей супруге, я должен быть уверен в безопасности, — Фредерик, стоявший у стены, сделал шаг вперед.

Грач улыбнулся, будто ждал этого.

— Разумная предосторожность. Протяните руку, мистер Демси.

Фредерик решительно закатал рукав и вытянул руку. Доктор приложил электроды к его предплечью.

— Включаю минимальную силу.

Раздался щелчок. Мышца на руке Фредерика резко дернулась, заставив его непроизвольно вздрогнуть. На его лице отразилось не боль, а скорее удивление.

— Чёрт! Напоминает удар статического электричества, только... внутри.

— Именно, — кивнул Грач, — Теперь вы понимаете, что это не опасно. Ощущения непривычные, но не болезненные.

Он перевел взгляд на меня.

— Теперь вы, Александра. Помогите ей, мистер Демси.

Фредерик, уже успокоенный, помог перебраться на кушетку и закатить мою сорочку до колен. Его пальцы были осторожны, но тверды. Я смотрела на свои бледные, бесчувственные ноги, и сердце бешено колотилось.

Доктор приложил одну палочку к моей пятке, другую — к икроножной мышце.

— Включаю ту же силу, что и для вашего мужа.

Щелчок. И в ту же секунду мое тело вздрогнуло от неожиданного толчка где-то в глубине, у самого позвоночника. Это не было больно — это было странно. Я не чувствовала прикосновения, но внутри ноги, в самой ее толщине, будто лопнул крошечный пузырек, послав короткую вибрацию вверх.

— Видите? — голос доктора прозвучал торжествующе. Он указывал на мою икроножную мышцу. Я посмотрела и увидела, как под кожей сама по себе, без моего мысленного приказа дернулась и замерла маленькая волна мышечного сокращения.

Это было жутко и потрясающе одновременно. Мое сознание не получало сигналов от ноги, но нога получала сигналы от аппарата и откликалась на них вот таким призрачным, рефлекторным подрагиванием.

Доктор переместил влажные, пахнущие травами наконечники выше. Снова щелчок, и на этот раз ощущение было иным: не резкий толчок, а странное, тянущее жужжание, будто кто-то провел по самой кости изнутри смычком. Я зажмурилась, впиваясь пальцами в край кушетки, пытаясь сосредоточиться на этих призрачных, неуловимых сигналах. Эти импульсы обходили мой разум, мою волю, говоря напрямую с моим телом на языке, который оно когда-то знало, но давно забыло.

Доктор методично, с карандашом в руке, помечал на схеме те участки, которые уже прошел, поднимаясь все выше по моей ноге. С каждой пометкой нарастала неловкость. Стало совсем нестерпимо, когда холодок влажной ваты и металла коснулся кожи внутренней стороны бедер.

Но самое ужасное ждало впереди.

— Теперь, Александра, мне нужно добраться до источника проблемы — до седалищного нерва и зоны поясничного отдела, — голос доктора Грача звучал ровно и профессионально, но для меня его слова прозвучали как приговор, — Вам нужно повернуться на бок. А в идеале — на живот.

В глазах потемнело. На живот. Это означало полную потерю контроля, абсолютную беспомощность. Мне придется не только лечь лицом вниз, не имея возможности видеть, что происходит, доверив им свое самое уязвимое положение, но и продемонстрировать свою попу двум мужчинам. Мое дыхание перехватило от стыда.

— Ваш муж все прикроет, не переживайте. Я не буду смотреть.

— Я... — мой голос сорвался на шепот, — Я не могу...

— Я помогу вам, — тихо сказал Фредерик, в его глазах не было ни смущения, ни жалости — лишь твердая решимость. Он видел мой ужас и брал на себя часть этой тяжести.

Осторожно, стараясь не задеть подключенные провода, Фредерик помог мне перевернуться на бок, а затем, поддерживая под плечи и бедра, уложил на живот. Я уткнулась лицом в подушку, чувствуя, как бешено стучит мое сердце. Я была обнажена и беспомощна.

Раздался щелчок, и мое тело выгнулось в немом крике. Это не был толчок и не жужжание. Это была молния. Острая, пронзительная, она на секунду прошила все мое тело от поясницы до пятки, заставив каждый нерв встрепенуться. Это было так интенсивно и так неожиданно, что я не сдержала короткого, сдавленного вскрика. В этом ударе не было боли, но, казалось, самая суть движения, сама возможность управлять ногами, промелькнула во мне, как вспышка, и погасла.

— Отличная реакция! — послышался довольный голос доктора, — Связь жива. Мистер Демси, возвращайте супругу в прежнее положение. Основное лечение завершено, теперь мы перейдем к щадящему режиму. Стимуляция кровотока. Никаких резких импульсов.

Доктор между тем отложил свои «волшебные» палочки и подошел к своему аппарату, поворачивая один из рычажков.

— Сейчас я переключу его с гальванического тока на фарадический, — сказал он совершенно непонятное для меня, — Если первый — это одиночный удар, то второй — это ритм. Частота, — подробно пояснил, замечая мой вопросительный взгляд.

Доктор подключил к моим ногам уже другие электроды на ремешках, и включил вновь ток, по моей спине и ногам разлилось уже ритмичное, теплое покалывание. Оно было успокаивающим, почти ласковым. Я лежала и слушала мерное тиканье аппарата. Ужас отступил, сменившись глубочайшей, всепоглощающей усталостью.

Я подняла взгляд на Фредерика. Он смотрел на меня, и в его глазах горела та же надежда, что теснила мне грудь.