Прокаженная. Брак из жалости

ГЛАВА 4

АЛЕКСАНДРА

Наше время

Меня клонило в сон от мерной езды кареты, и даже ухабы не помогали находиться в сознании. Я буквально заставляла себя держать глаза открытыми, но веки все равно тяжелели и норовили слипнуться.

— Отдохни, — Фредерик заметил мою борьбу, — Ехать еще долго, — и только после его слов я сдалась, закрыла глаза, чуть откидывая голову назад.

Вздрогнула от прикосновения, под щекой оказалось что-то мягкое.

— Тише, это я, — ладонь прошлась по спутанным волосам, невесомо поглаживая голову.

Я проснулась от резкого толчка кареты. Голова лежала на чем-то теплом и упругом. Осознание пришло медленно — это было плечо Фредерика.

— Мы приехали, — его голос прозвучал прямо над ухом, заставив меня окончательно проснуться.

Я резко выпрямилась, смущенно поправляя растрепавшиеся волосы. За окном открылся вид на массивные кованые ворота, за которыми угадывались очертания трехэтажного особняка.

— Ваш... дом? — голос сорвался на хриплый шепот.

Фредерик лишь кивнул, выходя из кареты. Отец давно дружил с этим мужчиной, наверняка ни раз бывал в гостях. Мне же не приходилось, хотя папа пару раз звал меня с собой. Демси мне не нравился, и я всякий раз отказывала.

— Коляску привезут завтра, так что придется пока без нее, — его руки обхватили мою талию с неожиданной бережностью, — Не бойтесь, я не уроню, — в его голосе слышалась тень насмешки, но глаза оставались серьезными.

— Я не боюсь, — щеки вспыхнули, раньше мне помогал отец или Самсона. Служанка была очень крупной и была приставлена ко мне с этой целью.

Трехэтажное здание из темно-серого камня снаружи выглядело хмуро. Быть может, так казалось из-за вечернего освещения. Будь сейчас солнечная погода и он заиграет другими красками.

Во дворе был сильный ветер, он трепал волосы, то и дело нападавшие на лицо. Воздух знакомо пах свежестью и солью, что сжималось сердце.

— Здесь недалеко море?

— Да, из окна вашей спальни прекрасный вид на западный берег.

На пороге нас ждал высокий, сутуловатый мужчина лет пятидесяти, с седыми волосами и с лицом, напоминающим высушенную морскую карту, одетый в строгий черный сюртук с серебряными пуговицами.

— Барт, все готово? — спросил его Демси.

— Да, мистер Демси, как вы и просили, я подготовил для мисс комнату вашей матери.

— Спасибо, — поблагодарил он, судя по всему, управляющего.

Внутри особняк Демси оказался странным сочетанием роскоши и аскетизма.

Чтобы не думать о нашей вынужденной близости, я рассматривала интерьер. Под ногами мелькала шахматная мозаика из черного мрамора и перламутра.

Мы направились наверх по массивной дубовой лестнице с бронзовыми поручнями простой геометрической формы. В глаза бросалось, что на стенах нет фамильных портретов и лишь морской пейзаж в строгой черной раме украшал сей интерьер.

Фредерик занес меня в комнату, опуская на широкую кровать с темно-синим балдахином. От простыни пахло свежестью, было заметно, что они только что перестеленные, под пальцами чувствовалась их накрахмаленность.

— Я прикажу Марте вас накормить, а потом мы с вами поговорим.

Кивнула. Слова благодарности застряли в горле, я совсем не ожидала от этого человека помощи. Сейчас было стыдно, что я его недолюбливала, ни раз удивлялась отцу как он дружит с этим человеком. Но оказалось, что он ценил это знакомство и пришел на помощь дочери своего друга.

Оставшись в одиночестве, осмотрела помещение.

В углу стоял массивный шкаф с резными дверцами, рядом туалетный столик с простым зеркалом.

Створка окна была распахнула и ветер трепал занавеску. Меня подташнивало и свежий воздух был как раз кстати.

В дверь постучали и я поняла, что снова задремала.

— Войдите, — с трудом проговорила, горло царапало и першило, откуда-то взялся непонятный кашель.

Ко мне вошла женщина за шестьдесят, крепкая, как дубовая бочка. Круглое лицо с румяными щеками, седые волосы, собранные в тугой пучок. В ее руках был поднос.

— Добрый вечер. Я Марта, — у нее был странный акцент, — Я принесла вам бульон и горячий чай с сушками, — она поставила поднос на прикроватную тумбочку, — С вами все в порядке? — она окинула мой внешний вид, — Я сообщу хозяину, — не успела я ничего ответить, как она ретировалась.

Я поднесла ложку бульона, в нос ударил куриный навар и меня затошнило, только и успела перегнуться через кровать…

Было ужасно неловко. Без своей коляски чувствовала себя беспомощной. Руки не слушались и тряслись, уцепиться не получаться, чтобы добраться до ванной, и я рухнула на пол.

Я лежала на холодном полу, прижав ладонь к дрожащим губам. На ковре расплывалось жёлтое пятно бульона, его запах смешивался с ароматом морского ветра из окна.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

— Чёрт возьми! — Фредерик в два шага оказался рядом, его руки обхватили мои плечи. Я ожидала раздражения, но в его глазах читалась только тревога.

— Простите... я...

Он поднял меня с неожиданной легкостью, словно я весила не больше пуховой подушки.

— Марта! — позвал он громко, но женщина и так была уже здесь, — Присмотри за ней. Я поеду за доктором.

Марта быстро убрала следы моего позора, её натруженные руки переодели меня в свежую ночную рубашку.

— Ничего страшного, дитя, — бормотала она, вытирая мой лоб влажной салфеткой, — Скоро приедет доктор и тебе полегчает.

К тошноте добавилась сильная головная боль, а также ломило кости, как у старушки Лубье, которая не может разогнуться в дождливую погоду.

Время растянулось, я то проваливалась в забытье, то выныривала на поверхность.

Марта все время не отходила от меня, поглаживала руку и шептала, что осталось совсем чуть-чуть подождать.

Я старалась сдерживать стоны, чтобы не пугать женщину, терпеть.

Не знаю, сколько прошло времени, но, наконец, в комнате появился доктор Лансбери. Отец всегда вызывал его, когда я болела в детстве.

Его седые бакенбарды взъерошились, когда он увидел меня.

— Сандра Рудс, — вздохнул он, ставя на тумбочку потертый кожаный саквояж, — Последний раз я вас видел прошлой зимой.

Тогда я сильно простыла и слегла с лихорадкой. Вообще, я редко болела и была крепким ребенком. Это теперь я слабая никчемная калека…

После аварии меня навещал другой доктор. Лансбери был в отпуске, мачеха вызывала специалиста из столицы.

Тёплые пальцы доктора бережно нашли пульс на запястье.

— М-мне просто нужно отлежаться...

— Отлежаться? — он фыркнул, закатывая рукава, — Дитя моё, у тебя классическая морфиновая ломка. Дрожь, тошнота, расширенные зрачки, — он повернулся к Фредерику, — Сколько дней её кололи?

— Не менее недели, — холодно ответил Демси.

Доктор Лансбери достал из саквояжа склянку с мутной жидкостью.

— Выпей, — протянул мне флакон, но мои руки дрожали, и он сам приложил ее к пересохшим губам, заставляя проглотить, — Вырвет ещё разок, зато полегчает.

Горький вкус ударил в нёбо. Я скривилась, но проглотила.

— Теперь слушай, — он наклонился, и его седые брови сомкнулись в одну линию. — Три дня адской тошноты и костной боли. Потом...

— Потом?

— Окончательно придешь в себя.

Три дня? Это же долго… бесконечно долго.

Доктор вздохнул и достал шприц.

— Снотворное. Ты должна отдыхать.

Игла вошла мягко. Веки начали тяжелеть, последнее, что я слышала это разговор Фредерика с доктором.

— Девочка крепкая. Перетерпит.

— В ее положении осложнений не возникнет? — спросил его друг отца.

— Я приду утром третьего дня, проведу осмотр. Тогда смогу сказать что-то конкретнее. Если станет хуже: судороги, сильный жар, то сразу присылайте за мной. В остальном нужно время, чтобы выйти отраве из организма.

Снотворное подействовало, погружая меня в тягучий, беспокойный сон. Но это был не отдых, а очередное испытание.

Я снова в карете. Дождь хлещет по стеклам, ветер завывает. Отец крепко держит мою руку.

— Держись, Сандра! — кричит он, но его голос тонет в грохоте колес и раскатах грома.

Внезапно его глаза расширяются от ужаса. Он толкает меня в угол, прикрывая своим телом.

— Нет!

Древесина трещит, стекла бьются. Ледяная вода обжигает кожу. Я тону, цепляясь за его сюртук, а он выталкивает меня на поверхность, к свету... а сам остается в темноте.

Я проснулась с криком, залитая холодным потом. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В горле стоял ком, а по щекам текли слезы. Марта, дремавшая в кресле, встрепенулась.

— Тихо, дитя, тихо... Это всего лишь сон, — она приложила ко лбу прохладную ладонь, — Жар спадает. Держись.

Но сон повторился. Снова и снова. Каждый раз я теряла отца. Каждый раз он жертвовал собой. И каждый раз я просыпалась с ощущением ледяной воды в легких и всепоглощающей вины.

Под вечер второго дня боль стала другой. Острая тошнота отступила, сменившись глубокой, ноющей ломотой во всем теле. В ту ночь мне приснился не отец, а мама.

Она стоит у камина в своем любимом голубом платье, улыбается. Пахнет лавандой и свежей выпечкой.

— Моя девочка, — ее голос такой нежный, такой реальный, — Ты должна быть сильной.

Я тянусь к ней, но она отдаляется, растворяясь в дымке.

— Не отпускай меня, мама!

— Я всегда с тобой...

Проснулась я не от крика, а от тихого плача. По щекам текли слезы, а в комнате витал едва уловимый аромат лаванды.

Не ожидала, что моя жизнь так круто изменится после совершеннолетия.

Мне казалось, что любовь — это взгляды украдкой, поцелуи в саду и стихи, переписанные в бархатный альбом. Настоящая любовь оказалась иной. Она пахнет больничными стенами и предательством. Она оставляет шрамы не только на теле, но и на душе.

Я верила, что семья — это нерушимая крепость. Что мачеха, пусть и не родная, не пожелает мне зла. Что отец... отец вечен. Крепость рухнула, стоило мне сделать шаг за ее пределы.

Все вокруг твердили, что взрослая жизнь — это тяжело. Не представляла, что настолько. Только ты все имел, а одно неверное решение запускает череду событий. И уже ничего нельзя изменить… ***