Прокаженная. Брак из жалости

ГЛАВА 41

АЛЕКСАНДРА

— Милая, тебе еще рано к нам, — прозвучал знакомый, такой родной и такой забытый голос. Он был полон нежности и легкой, печальной укоризны.

Мама. Она выглядела точно так же, как на портрете в гостиной отчего дома — молодой, с тем же мягким, лучистым взглядом. Она улыбалась, а на руках у нее был маленький ребенок, совсем крошка.

Он спал, и его личико было таким безмятежным и невинным, что сердце в груди сжалось. Глухая, невыносимая тоска подступила к горлу, слезы застилали видение.

— Не плачь, мы за ним присмотрим. Обещаю.

Рядом с мамой стоял отец. Мне стыдно было на него смотреть. Но я все же подняла на него взгляд.

— Прости меня, — прошептала, выталкивая из себя слова, которые столько раз твердила в пустоту холодного дома в тишине ночей.

Он ничего не ответил. Ни слова упрека, ни слова прощения. Но выражение его лица смягчилось, стало таким знакомым — таким, каким бывало в детстве, после особенно суровой отповеди. Он отчитывал меня, проводил долгую, обстоятельную воспитательную беседу, а потом все проходило. Не сразу. Он мог хмуриться еще пару дней, избегать лишних разговоров, но постепенно лед таял. И сейчас в его взгляде не было гнева. Была печаль. Глубокая, бездонная печаль и… понимание. Как будто он видел не просто непослушную дочь, а ту боль, которую она несла в себе.

Я хотела сказать что-то еще, но они … стали исчезать, растворяться в тумане. И на место этого мистического тумана пришел другой. Туман в голове. С тупой, назойливой болью в висках. И сквозь эту боль начали пробиваться обрывки реальности. Я с силой зажмурилась, не желая возвращаться, но тело уже отзывалось мучительными сигналами — ноющей спиной, острой колющей болью под ребрами, ломотой во всех костях.

Память возвращалась медленно. Сначала я вспомнила свой приезд… А уже потом свою нежданную гостью… Марика столкнула меня с лестницы… искаженное яростью лицо соперницы, рывок, толчок в грудь, и жуткое чувство полета вниз, в беспомощности и ужасе.

От этого осознания я все же раскрыла глаза.

Свет был слишком ярким, я поморщилась.

Когда я смогла немного привыкнуть, то увидела перед собой светлый потолок с простой лепниной. Это был явно не дом Фредерика. Похоже, я снова в лечебнице.

Тело ныло, а пошевелиться было больно, особенно под ребрами слева. Каждый вдох вызывал там короткий, колющий спазм. Я боялась пошевелиться.

— Сандра… — рядом раздался голос хриплый, измученный голос. Голос, который сейчас был и самым желанным, и самым болезненным звуком на свете.

Осторожно повернув голову, я увидела Фредерика. Он сидел на стуле у кровати, склонившись вперед, опираясь о мою кровать.

Вид у него был ужасен. Хуже, чем в тюрьме. Щетина превратилась в неухоженную бороду, под запавшими глазами лежали фиолетовые тени, а сами глаза были красными от бессонницы и, возможно, от слез. На нем была та же помятая одежда, что и в день нашего последнего свидания. Как он здесь оказался?

Он тут же протянул руку и взял мою, зажав ее в своих горячих, слегка дрожащих ладонях.

Что он здесь делает? Может, это снова сон?

— Вы здесь? — прошептала, голос был слабым и сиплым.

— Да. Я здесь, — он кивнул, и его голос сорвался, — Давон… он отозвал иск, прекратил давление. Но сейчас не об этом. Главное, что ты пришла в себя… Я сейчас позову врача.

Он сделал движение, чтобы встать, но я слабо сжала его пальцы, удерживая.

— Подождите…

Он замер.

— Что с ребенком? — спросила тихо, хотя уже знала ответ. Мама забрала его… Но мне надо было услышать это вслух. Принять приговор.

— Сандра…

Я выдернула руку из его горячей ладони, отворачиваясь.

Я не успела сказать ему, а теперь уже поздно. Теперь он сообщает мне, что я потеряла нашего малыша, которого так хотела. Маленькое, хрупкое чудо, что только начало теплиться внутри, что было моей тайной надеждой и самым большим страхом. Ребенка, которого я так отчаянно желала, даже если бы пришлось растить его одной и никогда не встать на ноги. А теперь… теперь я и вправду оставалась одна. Совершенно одна. С разбитым телом, с разбитым сердцем, с пустотой внутри, где еще недавно билось второе, крошечное сердечко.

Как же горько. Я глотала слезы, а в груди разрасталась злость. Огромная и всепоглощающая. Еще недавно я уверяла Кристофера Давона, что в ней нет смысла. Но сейчас она была единственным правильным, честным чувством. Она жгла изнутри, давала силы не провалиться обратно в небытие. Она была моим якорем в этом море боли. Злость словно подпитывала меня, благодаря ей я держалась в сознании.

Я потеряла в детстве мать, позже отца, возможность ходить… а теперь веру в любовь… Последнюю кроху веры, что теплилась где-то глубоко, несмотря ни на что.

— Прости меня. Я во всем виноват… Я не должен был…

— Вы не хотели этого ребенка, — зло посмотрела на него.

— Сандра, нет… Это не так.

— Я сама во всем виновата. Нельзя было нарушать условия договора. Думать, что что-то может измениться. Это моя ошибка. И я за нее заплатила. Сполна…

— Сандра, милая, не говори так… — он попытался снова взять мою руку, но я не позволила.

— Уходите…

И он ушел…

Он действительно оставил меня одну, как я и просила. И теперь это одиночество, которого я так хотела, навалилось на меня тяжелой, каменной плитой. Я лежала и смотрела в белый потолок, ожидая, что вот-вот хлынут слезы, принося хоть какое-то облегчение, но ничего не происходило. Внутри была сухая, пылающая пустыня. Будто кто-то перекрыл доступ не только к радости, но и к горю. Слезы застыли где-то глубоко, превратившись в острые осколки, которые ранили изнутри при каждом вздохе. Я не могла плакать. Я могла только гореть тихим, холодным пламенем отчаяния.

Я не хотела никого видеть. Снова бы закрыть глаза и заснуть, снова оказаться во сне, с родителями и малышом. Там, где не было этой физической ломоты, этой душевной опустошенности и этой горькой правды.

Но одна я пробыла недолго. Не прошло и десяти минут, как дверь снова скрипнула.

— Вот, Арчер, она очнулась, — раздался голос Фредерика.

Оказывается, он просто ушел за доктором, а не оставил меня в покое.

— Так, где же наша спящая красавица? — надо мной склонилось другое лицо. Пожилое, добродушное, с умными, проницательными глазами за круглыми очками. Мистер Арчер. Я помнила его. Он принимал меня, когда я впервые, сломанная и безутешная, попала сюда после аварии. Он тогда был суров, но справедлив, и в его глазах читалось настоящее сочувствие, а не просто профессиональный интерес.

— Доброе утро, Александра, — сказал он мягко, — Неожиданно было увидеть вас здесь снова. И при таких… печальных обстоятельствах.

Я молчала. Что тут скажешь, я сама не горела желанием здесь оказаться.

— Вы три дня были без сознания, — огорошил доктор, я думала, что прошло меньше времени, — У вас серьезное сотрясение мозга, — продолжал, проверяя мою реакцию зрачков на свет, — К счастью, новых повреждений позвоночника или костей нет. Вам, можно сказать, повезло. Такое падение… с лестницы могло привести к гораздо более трагичным последствиям, вплоть до полной обездвиженности, — он сделал паузу, и его взгляд стал еще более серьезным, полным неподдельного сожаления, — Но… ребенка сохранить не удалось. Организм, ослабленный травмой и стрессом, не смог его удержать.

Я резко, почти судорожно отвернулась к стене, сжимая простыню в кулаках. Чтобы не видеть боковым зрением Фредерика, который стоял в стороне.

— Как вы себя чувствуете сейчас? — спросил доктор Арчер, — Что сильнее всего беспокоит?

— Все тело ноет, — заставила себя ответить, — Особенно левый бок.

— Это нормально при таких ушибах, — кивнул он, делая себе пометки, — Ребра целы, но сильный ушиб мягких тканей и, возможно, микротрещины дают о себе знать. Я пропишу вам обезболивающие. Они помогут снять острые симптомы и дадут вам возможность отдохнуть. Отдых сейчас — лучшее лекарство. И покой. Полный покой, как физический, так и душевный.

Последние слова он произнес с особым ударением, и его взгляд скользнул между мной и Фредериком. Он все понимал. Понимал больше, чем говорил. Он видел эту непроходимую пропасть между нами, эту стену из боли и обвинений. И его профессиональный совет о «покое» звучал почти как ирония в ситуации, где покой был самой недостижимой вещью на свете.

Едва дверь за доктором закрылась, тяжелое молчание снова повисло в палате, густое и невыносимое. Фредерик сделал шаг от окна.

— Я просила вас уйти, — повторила, глядя прямо на него. Смотреть на мужчину было трудно.

Он замер, а затем произнес глухо, но с непоколебимой твердостью:

— Я останусь здесь. Тебе нужна помощь.

— Мне она нужна была раньше… — сорвалось у меня, и голос задрожал от нахлынувшей обиды.

— Я знаю. Прошлого уже не исправить. Если бы можно было вернуться…

— Да, — перебила его, — Но оно навсегда перечеркнуло будущее.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали, прерывая разговор. Прежде чем кто-либо из нас успел ответить, дверь приоткрылась, и в проеме показалась Минерва. Совершенно не ожидала увидеть здесь свою мачеху.

Она вошла, и ее взгляд тут же нашел Фредерика. Она окинула его с ног до головы, и на ее губах заиграла презрительная усмешка.

— Прошу оставить нас с Александрой наедине, — бросила она ему, смотря при этом на меня.

— Сандре нужен покой, — ответил Фредерик, не сдвигаясь с места.

— Я ее не потревожу. В отличие от некоторых. Вам же, мистер Демси, не помешало бы привести себя в порядок и вспомнить о приличиях. Поглядите на себя. На кого вы похожи?

Фредерик не ответил на эту колкость. Он медленно перевел взгляд с Минервы на меня. В его глазах читался немой вопрос: «Хочешь, чтобы я ушел? Или мне выставить ее вон? Я сделаю все, что ты скажешь».

Я не хотела видеть ни его, ни ее. Мне хотелось, чтобы мир исчез, оставив меня наедине с моей болью. Но я знала Минерву. Она не уйдет просто так. Она пришла с миссией, и если ее не выслушать, она устроит сцену, которая разнесется по всей больнице. У меня не было сил ни на скандалы, ни на сопротивление. И, как ни странно, в ее появлении была какая-то горькая ирония. Та, что всегда предсказывала крах, теперь явилась, чтобы констатировать его.

Я слабо кивнула Фредерику. Мне было легче вынести ее яд, чем его немую муку.

— Я тебя предупреждала о его непорядочности, — как только за Фредериком закрылась дверь, начала свои привычные нотации, — Говорила, что это человек без принципов, опутавший тебя в самый уязвимый момент. Ты же не хотела слушать, пока его любовница не столкнула тебя с лестницы, едва не угробив. Наш бедный Ричард был бы в «восторге».

— Минерва, пожалуйста…

— Прости… — ее голос внезапно смягчился, но это была та самая, хорошо знакомая мне липкая, фальшивая мягкость. — Но меня просто распирает от злости! И от досады! Ты не слушала, считала себя достаточно взрослой, чтобы самой решать свою судьбу… И посмотри, к чему это привело.

Я молчала. Я сама не решила, как поступлю дальше. Меня душила злость, а внутри поселилась пустота. Не лучшие советчики. Нас с Фредериком все еще связывал договор. Но сейчас все усложнилось до немыслимых пределов, и мне нужно было время, чтобы хоть как-то разобраться в этом хаосе. Но Минерва, как всегда, времени не давала.

— Да, я признаю, — продолжила она с видом кающейся грешницы, — что поступила неправильно, отправив тебя в ту лечебницу. Но разве в здравом уме можно было принять предложение Демси?! Ты приняла его в отчаянье, по моей вине. Но теперь все иначе. Проснись. Мы ждем тебя дома, Александра. Хватит. Пора заканчивать этот постыдный спектакль. Пока ты еще жива, и он не угробил тебя окончательно и не отобрал все средства, которые так ловко и поспешно попытался заполучить.

Я слушала ее, и так хотелось поверить в искренность этих слов. Но я чувствовала, что Минерва переживает совсем не за меня. Ее волнуют деньги. И ее собственное будущее. Если я умру, все состояние достанется моему мужу. Вот ее истинный страх.

— Лучше бы ты вышла замуж за этого… своего торгаша, — продолжила она, брезгливо морщась, как будто произнося что-то неприличное. — Он, между прочим, приходил, искал тебя недавно. Если хочешь, то я дам добро, купите дом, будете жить, как вы и хотели. Да, — она вздохнула с напускным сожалением, — вход в высший свет вам будет закрыт навсегда. Но скажи мне честно, разве твоя репутация сейчас не трещит по швам? Столько грязных слухов… Александра, надеюсь, у тебя осталось зерно рассудительности… Очнись от этого наваждения. Пока не стало окончательно слишком поздно.

— Минерва, что ты хочешь? Я уже назначила вам жалование… Вы живете в моем доме.

— Это тут при чем? Я волнуюсь о тебе. О нас, о нашем будущем! Не отрицаю, средства тоже важны. Как бы без них? Пойдем по свету с протянутой рукой? Только этого не хватало… Это ты так беспечна, пока они у тебя есть. А останешься без всего, по-другому заговоришь. Мы по-прежнему родственницы и твоя репутация влияет на нас.

— Вам не о чем беспокоиться, — она смотрела на меня как на умалишенную. — Я еще в здравом уме, как бы вам не хотелось, и вскоре я постараюсь все решить.

— Сандра, твое положение желает лучшего, а ты еще все усложняешь своим упрямством.

Можно подумать, что я специально устраиваю себе трагедии, чтобы всем досадить. Так отчего-то все само выходит, одно несчастье цепляется за другое. Я бы сама меньше всего на свете хотела подобного кошмара. Но мир, казалось, был настроен против меня.

— Знаешь, я все чаще думаю, что нашу семью прокляли. Кто-то позавидовал твоему отцу… Мне знакомая посоветовала одну женщину, здесь, в городе. Говорят, она видит корень бед.

От Минервы такое было слышать неожиданно. Она всегда высмеивала всяких «ведьм», «колдуний» и прочих шарлатанов, считая их уделом темного простонародья. Видимо, отчаяние и страх за будущее заставили ее искать помощи в самых неожиданных местах.

— Схожу к ней. Может, скажет как тебя образумить, — заявила она, вставая и снова принимая вид решительной женщины, взявшей ситуацию в свои руки.

Я осталась одна, и на меня стала накатывать волна усталости и сонливости, смешанной с тупой болью. Вскоре в палату вошла молодая сиделка, улыбнулась мне сочувственно, сделала обезболивающий укол. Острая, режущая боль в боку и в голове постепенно затихла. В голове, однако, продолжал крутиться вихрь мыслей — обрывки разговоров с Кристофером, лицо Марики в момент толчка, глаза Фредерика в тюрьме и здесь, у кровати… Но лекарство делало свое дело.

Фредерик вернулся в палату и снова занял свой пост на стуле у моей кровати. Он не говорил ни слова, просто сидел. Я не смотрела на него. Отвернулась к окну, где за стеклом виднелся серый больничный двор. Мне нечего было ему сказать. И его слова ничего не изменят.

Только хочется узнать, как там Вики. Я помню, как малышка сильно испугалась.

— Я съезжу домой, успокою Викторию и вернусь, — тихо сказал, словно прочитав мои мысли.

Его шаги удалились, дверь закрылась, и я позволила себе расслабиться и заснуть.

А когда открываю глаза снова, то слышу мужской разговор.

— Мы дали ей лекарств. Не думали, что вы прибудете так скоро.

Я медленно повернула голову на подушке. Кроме доктора, в палате стоял еще один человек — высокий, в строгом костюме, с непроницаемым лицом. Мистер Мейстер, начальник отдела из Управления. Что ему здесь нужно?

Он тут же заметил мое движение и повернулся ко мне. Его темные, оценивающие глаза встретились с моими. Он подошел ближе.

— Добрый вечер, миссис Демси. Доктор сообщил мне, что вы пришли в себя и ваше состояние стабилизировалось. Я счел необходимым навестить вас лично.

Киваю. Похоже, сегодня был день незваных посетителей. И я бы предпочла, чтобы их не было вовсе. Мне отчаянно хотелось побыть одной, чтобы хоть как-то разобраться в своих чувствах.

Мейстер придвинул стул, тот самый, на котором часами сидел Фредерик, и уселся, закинув нога на ногу. В его позе читалось некое необычное для него напряжение.

— Вы, конечно, все уладили по-своему, — начал он сухо. — И подкинули мне целый ворох новых проблем.

— Простите.

— Лучше бы я вам тогда ничего не говорил про это «разрешение», — покачал он головой, и в его голосе прозвучала не столько злость, сколько усталое раздражение. — Когда в любое дело, вмешиваются женщины, особенно руководствуясь эмоциями, начинается настоящий хаос. А теперь, — он тяжело вздохнул, — теперь я, помимо прочего, чувствую себя отчасти виноватым.

— Я… не виню вас, — с трудом выдавила.

— Миссис Давон настаивает, что произошедшее — несчастный случай. Что вы, будучи расстроенной и неловкой в своем кресле, по неосторожности сами упали с лестницы, — продолжил Мейстер, — Однако ваши слуги слышали из коридора ссору, а ваша падчерица утверждает, что видела, как миссис Давон вас толкнула. Так что же произошло на самом деле, миссис Демси? Мне нужны факты от вас лично.

Я закрыла глаза на секунду, собираясь с силами.

— Мы… действительно поругались. Сильно.

— В чем была причина конфликта?

— Я попросила ее покинуть мой дом. Она отказалась. Стала говорить обидные, грязные вещи… о моем прошлом, о моих отношениях с мистером Демси. Я попыталась прекратить разговор, повернулась, чтобы уехать… И тогда она набросилась.

— Хорошо, — он кивнул, невозмутимо принимая мою версию событий, — Миссис Давон была доставлена в Управление для дачи показаний. Но за ней практически сразу приехал ее муж с адвокатом. Мистер Давон, — он сделал смысловую паузу, — подтвердил, что отзывает все обвинения и претензии к вашему мужу. Однако он также предупредил, что возобновит их в полном объеме, а также привлечет вас за клевету, если с вашей стороны последуют какие-либо попытки привлечь его супругу к ответственности за этот… «инцидент».

Я снова закрыла глаза, но теперь уже не от усталости, а от горького понимания. Вот она, цена. Цена свободы Фредерика, которой я так отчаянно добивалась. Кристофер Давон купил ее, заплатив монетой безнаказанности для своей жены.

Если бы я не была беременна… я бы смирилась, затаила обиду, но закрыла глаза ради мира и возможности двигаться дальше. Но теперь мне было не просто больно. Было обидно, унизительно и невыносимо горько.

— Ваш муж же настаивает на заведении дела… А вот и он… — Фредерик своим появлением не дал закончить ему предложение. Он выглядел немного опрятнее — видимо, успел дома принять душ и переодеться, но напряжение в нем было ощутимо и на расстоянии. Его взгляд, встретившись со взглядом Мейстера, стал жестким и недружелюбным.

— Миссис Демси нужен покой, а не допросы, — заявил он, входя и занимая позицию у изголовья моей кровати.

— Понимаю, — Мейстер встал, но не отступил. Два мужчины оказались друг напротив друга, — Но мне нужны показания от вашей жены.

— Вам и так всё известно. Миссис Давон напала на мою жену, столкнула ее с лестницы, нанеся тяжелейшие травмы и причинив необратимые последствия. И мы намерены привлечь ее к ответственности.

— Вы же понимаете, к чему это приведет? Кристофер Давон не станет просто наблюдать. Все обвинения против вас вернутся, причем с удвоенной силой. Ваш бизнес, ваша репутация, ваша свобода — все окажется под ударом. Снова.

— Да, — коротко бросил Фредерик. — Я понимаю.