Проводник в бездну: Повесть

Гром за Чернобаевкой

Шли дни — как годы, месяцы — как столетия, а годы — как вечность. Люди ждали-выжидали грома с востока.

Бабушка размашисто крестилась, не на иконы, а на тот гром, и приговаривала, ни к кому не обращаясь:

— Слава тебе, господи, и тебе, царица небесная, услышали молитвы наши, на слезы вдовьи сжалились.

Двинулись немецкие обозы. Да все на запад, все на запад.

Гриша заметил — туда, на восток, спешили бесконечно длинные железнодорожные эшелоны и автомашины, солдаты орали свои лающие песни-марши. А возвращались почему-то на телегах, а то и пехтурой. И танков вроде меньше стало, и людей не очень густо, и песен тех лающих что-то не слыхать…

В сентябре сорок третьего, благословляя громы за Чернобаевкой, таранивцы начали связывать пожитки в узлы, суматошно бросали на телеги домашнее добро, что было под рукой, спешили в лес. Спешили потому, что из соседних сел приходили страшные вести: отступая, гитлеровцы сжигают села, а людей, как скотину, гонят на запад…

Готовились в дорогу и Налыгачи с Лантухами. Только в другую сторону — с немцами.

В субботу с самого утра повыносили на дорогу мешки со всяким добром. Ждали машин «ослобонителей». Но грузовики проскакивали мимо, гитлеровцы не обращали внимания на «голосующих».

Все же остановили одну грузовую машину, показали свои холуйские повязки на рукавах.

— Вэк, вэк![7] — высунулся из кабины небритый офицер.

Миколай кинулся к кузову и увидел там среди солдат панка из районной управы, который как-то по-звериному спрятался в углу.

— Свирид Вакумович, возьмите! — закричал не своим голосом. — Куда же нам теперь? На Соловки? Или на осину?

Облезлый панок стал еще меньше, вобрал голову в плечи, отвернулся.

— Не узнаете? Свирид… В-ва…ку-мович…

— Залезай, чего ты упрашиваешь. Свои же, родственнички, — дышал перегаром рябой Лантух. И, швырнув свой мешок в кузов, полез в машину.

Грузовик тронулся, Миколай и Микифор на ходу забросили свои мешки и, уцепившись за борт, повисли. Так они и висели, пока им с неимоверными усилиями не удалось вскарабкаться в кузов. Не успели они усесться на свои мешки и отдышаться, как плюгавый панок что-то с брезгливостью произнес по-немецки, и унтер-офицер, поправив на пузе автомат, гаркнул:

— Кому сказано, вэк? Не слезайт — будйом стреляйт! Ферштейст ду?

За словами пошли в ход приклады. Солдаты били своих прислужников под ребра, по голове, а один пальнул из автомата Лантуху прямо в грудь. Всех троих выбросили из кузова, оставив в машине мешки.

Кирилл ляпнулся на дорогу, растянулся на мокрой земле, раз, другой дрыгнул ногами и замер.

Миколай и Микифор, спотыкаясь, побежали за грузовиком и орали на всю Таранивку:

— Стой! Стой! Мешки отдайте! Продукту отдайте! Что же вы… гады…

Машина набирала скорость, солдаты жестами показывали, как они будут уминать из тех мешков колбасу, сало и запивать самогонкой.

Выдохшись, остановились. Миколай, тяжело дыша, поднял большой кулачище и погрозил вслед машине. В ответ прострекотала очередь из автомата, пули подняли пыль возле ног братьев.

Понуро плелись назад. Мать стояла у ворот, точно с креста снятая.

— Не взяли?

— Скажите спасибо, что живы остались.

— Хай бог милует… А где же ваши… сидоры?

Федора чуть в обморок не упала, узнав о судьбе мешков.

— А Кирилле, тово… выпустили требуху, — обреченно объявил Микифор.

— Ой боже мой! Кто? — перекрестилась старуха.

— Кто же? Ослобонители наши.

— А чтоб им ни дна ни покрышки.

— Вон какую вы уже запели!

— Запоешь… Не было б их, батько ваш был бы живой-здоровый.

— Учитель, пионервожатая были бы живы.

— Конечно же, и они тоже…

— А кто хлеб-соль подносил, варениками угощал, молился на них?

— Кто же знал, что они такие?

— Кое-кто знал…

Мовчаны видели, как Микифор и Миколай прямо среди подворья лакали самогонку, как складывали свои пожитки на подводу. Прибежала жена Микифора, и они с Федорой начали голосить.

— А ну, цыц! — прикрикнул на них Миколай и показал кнутовищем на хату и двор. — Смотрите тут… Надо потихоньку, пока не выгнали, в старую хату перебраться. Идет к тому — Советы возвращаются. Микифор пусть остается на хозяйстве. Ему ничего не сделают. Старостой не был, полицейской службы не пробовал. А в случае чего, то посидит в тюрьме лет пяток, не полиняет. Ему не привыкать. А мне оставаться тут нельзя. Мне только с теми…

Миколай заскрипел зубами так, что у Микифора мороз пробежал по спине, а у Федоры начала дергаться щека.

— Ух, пропади все пропадом. Или с ними вернусь, или на первой осине…

Марина, которая весело смотрела на сборы Налыгачей, насмешливо сказала:

— Он еще думает возвращаться. Слышите, мама?

— Индюк думал, да и сдох…

В глазах матери Гриша впервые за годы неволи увидел веселую искринку.

Ко двору Налыгача подъехал на подводе какой-то нездешний — высокий, в кургузом теплом пиджаке и с повязкой на рукаве. «Того же поля ягода, — подумал Гриша, — полицейский».

Тот, в кургузом одеянии, хмуро о чем-то перебросился словом-другим с Миколаем. Молча постояли, сняв картузы, затем умостили свои зады на подводы и под причитания Федоры и Микифоровой жены двинулись.

— Да-а, многовато людского добра навьючили, — протянула бабуся.

— Грабили — не стыдились, — вздохнула мать.

Выехала подвода на улицу, повернула на дорогу, по которой вот уже несколько дней тянулись серо-зеленые колонны. Да недолго восседали на телегах пан староста и пан полицейский. У самого выезда из села случилось происшествие.

— Хальт![8] — поднял руку забрызганный грязью пехотинец.

Подводы остановились. Тот, забрызганный, что-то крикнул своим, и на телеги сразу понасело по дюжине солдат. Хозяева подвод возмущались, показывали на свои повязки, просили, а Миколай даже слезу пустил — все напрасно. Солдаты забрали в свои руки вожжи, столкнули Миколая и полицейского.

«Паны» бежали за подводами, как собаки за возом хозяина.

Мовчаны видели, как все это случилось. А когда за поворотом исчезли подводы, когда не стало видно немецких прихлебателей, бабуся только и сказала:

— Считай, кончился рай для Налыгачей. А я, дура, думала: надолго пришли на нашу землю фюлеры.

Начали тоже собираться в дорогу.

Марина связала узлы, достала из погреба картошки, взяла ржаную ковригу, узелок с солью.

— Возьми еще пучок гвоздики, вон там, в печурке, — попросила бабушка.

— Зачем вам? — удивилась Марина.

— Надо. От дурного глаза.

— И выдумают же такое…

— На то мы и старые, чтобы выдумывать. Постареете — и вы станете выдумщиками…

Пошла Марина, взяла пучок, затолкала в какой-то узел.

— Ну вот мы и готовы, — невесело посмотрела на узлы. — Но кто ж нас повезет?

Гриша стоял хмурый и кусал губы: на себе воз не потянешь.

Марина глянула на старшенького, беспомощно опустила руки и затряслась в беззвучном рыдании.

— Не плачьте, мама!..

— Не я плачу, сынок, это горе мое плачет.

Марина подняла влажные глаза, будто ждала от сына спасения. Но что мог посоветовать ребенок?

— Як деду Зубатому сбегаю, может, прицепит наш воз к своему. Вол у него, что трактор, только ленивый очень.

— А захочет ли старик? — В ее глазах засветилась робкая надежда.

— Он добрый, мама.

Бабка Арина, стоя у воза, повернула к Марине щедро заштрихованное мелкими морщинками бледное лицо, на котором навеки застыла устоявшаяся печаль:

— Мир, дочка, не без добрых…

Дед Зубатый жил на Савкиной улице. Низкорослый, проворный, он уже налаживал свой воз. Суетилась по двору, развевая широкие юбки, баба Денисиха, поддакивала каким-то дедовым словам, охала и проклинала «немчуру окаянную».

— Чтоб вам руки повыкручивало, чтобы не только охтомата не держали, а й ложки, хлеба святого. А чтоб вас лихая година била день и ночь, не переставала, как вы наших людей бьете, окаянные.

Старик уже вприпрыжку бегал из хаты во двор, носил на воз мешочки, узелки, укладывал в сено и хрипло, смачно кашлял. Бабку свою он никогда не перебивал — нехай себе бубнит.

— Чего тебе, Гриша? — старик заприметил парнишку.

Гриша ответил, зачем пришел. Задумался дед, зачем-то потрогал рог у вола, похлопал по крупу. Откашлявшись, сказал сам себе:

— Вот так, доложу я вам. Побежал гитлеряка, побежал, будто ему кто скипидарчиком зад помазал… — И вновь зашелся кашлем.

— Чего разбрехался? Хватит тебе копошиться, а то, не приведи господи, повернут поганцы из лугов в село… Ну, хватит тебе почесываться. Запрягай уже, — подгоняла, покрикивала Денисиха.

Старуха умела в проклятия вставлять деловые распоряжения. Дед Денис приловчился слушать только их, а все другое, как говорится словесную мякину, пропускал мимо ушей.

— Да вот, доложу я вам, Маринин сын просит ихний воз прицепить к нашему, — вздохнул дед.

— А чтоб их цепляла лихая година. — «Их» в бабиных устах означало — врагов.

Старуха беззлобно буркнула Грише:

— Чего ж стоишь столбом? Иди скажи, пусть собираются, пусть укладываются.

Дед с бабкой и Мовчаны выехали связанными возами, наверное, позже всех. Когда подъехали к лагерю, который раскинулся на глухой лесной поляне возле речки, там уже собрались все таранивцы.

Первой тяжело соскочила с воза Денисиха, взялась за бока и подала команду:

— Ну, распрягайтесь. Да хватит тебе почесываться, Денис! Вола стреножь…

Деловые приказы старик выполнял без пререканий. Сделал себе шалаш, помог Марине. Постаскивали в шалаш пожитки, бабку Арину сняли с воза.

Поляна была похожа на большой цыганский табор. Люди ставили замысловатые укрытия на случай непогоды, варили кулеш в казанках, пекли в огне картошку, как пастухи пекут осенью. Единственно, кому была радость от такой цыганской жизни, это детям. Они с удовольствием гоняли по лугу, гарцевали на лозинах.

Легли спать, прислушиваясь к близким громам. Теперь гремело за Чернобаевкой и правее. Спали тревожно, а кое-кто и совсем не спал. Старики держались особнячком, попыхивали цигарками, пряча их в рукава. Бабка Денисиха стояла возле куреня, подперев щеку рукой, и яростно кляла «немчуру окаянную».

— А щоб вы всю жизнь спали на таких пуховиках, на яких я сейчас сплю. Щоб вам камни под бока… Денис, вола стреножил?

— Дай подремать часок, — буркнул дед и натянул на голову фуфайку, которой был укрыт.

— А чтобы вы уснули и не проснулись во веки веков… На том свете выспишься, Денис. Смотри, а то пролежни себе наживешь. Все бы ты спал и спал. Всю жизнь спишь.

— Ага, с тобой выспишься…

— После войны отоспишься. Какой уж тут сон. Да ты, правда, и смолоду соня. Смолоду решетом в воде звезды ловил…

Дед повернулся на другой бок, а баба не умолкала:

— Что — острое словечко колет в сердечко?.. Чего крутишься, как Марко по пеклу?..

— Да замкни свой рот хоть на часок! — Дед подхватился и осатанело уставился на Денисиху: — Ну, доложу я вам, и вредная баба! У тебя язык, наверное, и после смерти будет молоть недели две… — И сердито зашагал к Ревне.

Под бабкины проклятия начало и рассветать.

— Нужно, доложу я вам, землянки выкопать. Можот, с неделю придется тут страдать, комарву кормить.

— Какая там, дед, осенью комарва? — возражали.

Копали землянки долго: уже солнце высоко поднялось, уже обедать пора, а они еще и не завтракали. Гриша принес из Ревны котелок студеной воды, собрал сухого хвороста, срубил две рогульки, повесил котелок. Длинные красные языки весело заплясали под ним. По лесу расстилался горький дымок.

Марина ласково смотрела на старшенького — что ни говорите, а помощь матери растет.

— Марина, а ну поглянь, не ваша то телка потрюхкала в село? — Денисиха приложила ладонь ко лбу, всматриваясь на лесную дорогу.

— Наша! — Гриша вскочил на ноги.

— Не надо, сынок! А то в селе, может, погань та, — крикнула вдогонку мать.

— Я верну телку!

— Только ж в село не ходи!

— Хо-ро-шо, мама!

Чем быстрее мелькали Гришины пятки, тем быстрее бежала и Лыска, не подпуская близко к себе. А село уже совсем рядом.

Гриша свернул в чагарник, наперехват Лыске, и сам не заметил, как выскочил на Савкину улицу. Прислушался. Село будто вымерло. Огородами пробрался на свое подворье. Тоже тихо.

Потрогал замок на дверях хаты, зашел в сарай. Лыска, зная все ходы и выходы, уже была там, спокойно что-то жевала в яслях, помахивая хвостом. Гриша уже намерился накинуть ей на шею налыгач, как услышал с улицы шум — скрипели колеса, фыркали лошади, лопотали между собой чужие солдаты. Побежал к воротам, выглянул в дырку от сучка. Зеленовато-грязная колонна заполнила улицу. Впереди брели, устало волоча по песку ноги, автоматчики, за ними трюхал длинный офицер на гнедом коне. Хлопец не сразу узнал в нем бывшего коменданта, когда-то прилизанного, франтоватого обер-лейтенанта Франка. И очки на нем уже не золотые. И одежда мятая. Похоже, уже испробовал почем фунт лиха.

За всадником-офицером тянулись огромные, распухшие подводы, накрытые с немецкой аккуратностью пятнистыми маскировочными плащ-накидками. Устало брели за подводами серые и злые солдаты.

Раньше Гриша не видел таких: кто в грязной пилотке, кто в стальной запыленной каске, кто совсем с непокрытой головой, в расстегнутом пропотевшем мундирчике. «Здорово, наверное, наши им всыпали…»

Но вот офицер взмахнул рукою в черной кожаной перчатке, и колонна остановилась. Франк подъехал к Поликарповым воротам, заметил в окне Федору, поманил пальцем.

Федора клубком выкатилась из хаты. Растерянная, с глупой улыбкой на пухлых губах. Еще и лицо грязным платком перевязано — видать, зубы болели у бабки.

К офицеру подбежал коротконогий толстяк с огненно-красными волосами. Франк что-то крикнул ему.

— Гиде… сын? — спросил рыжий у Федоры.

— С ослобонителями, с вашими, сказать, удрали… Обое, Миколай и Микифор, — с ходу соврала Федора, потому что Микифора утащила домой заплаканная жена. Для большей убедительности Федора добавила: — Тут уже до вас драпальщиков было-о-о-о!

Слово «драпальщики» не обрадовало Франка. Он скривился, будто от зубной боли. Спросил, как проехать на Старый Хутор.

— Ты смотри! — хлопнула себя по бедрам Федора. — Пан охвицер хозяйничал в районе. Разве ж не запомнил дорог? Малый ребенок покажет, как пройти на Старый Хутор.

Рыжий перевел болтовню Федоры.

Бывшего франта перекосило, но он стерпел разглагольствование бабки и что-то растолковал толстяку.

Толстяк начал лопотать Федоре:

— Пан капитан знает, как проехать к Старому Хутору мимо леса, — лебезил перед старухой рыжий, со страхом посмотрев на север от Таранивки. — Но там уже рус зольдатен. Понимайт?

— А чего же тут не понять? Вам один путь — через лес.

— Рихтиг, матка, — оживился рыжий. — А через лес пан официр никогда не ездил, потому что рус воюют не по правилам. В лесу партизаны… Как проехать к Старому Хутору, чтобы не встретиться с партизанами? Понимайт, матка?

— Как же тут не понять? Припекло, стало быть, вам?

Рыжий скривил рожу:

— Не болтай, матка, лишнего. Говори, как проехать к Старому Хутору лесом?

— Скажу, отчего не сказать. Вы же одним духом дышали с хозяином моим, с Миколаем тоже. Стало быть, как до леса дойдете, перебредете речку — и никуда — ни прямо, ни направо, а все на левую руку, на левую руку…

Гриша удивился. Левая дорога ведет на Ревнище, где расположились лагерем таранивцы, а дальше — лесная глушь. Зачем это старостиха надумала обманывать своих «ослобонителей». Может, нарочно послала на таранивцев?!

Франк прокричал своему мрачному и грязному воинству команду, и обшарпанная колонна повернула на Савкину улицу.

Гриша осторожно приоткрыл калитку, прислушался. Что же делать? Оставаться дома стеречь Лыску или бежать к своим? Он с сожалением оглянулся на сарай, махнул рукой: не до Лыски. Несколькими прыжками перебежал улицу, нырнул во двор своей тетки и огородом помчался дальше.

Прилипчивые тыквенные плети цеплялись за ноги, кололи руки. Но он, кажется, и не замечал этого. Главное — чтоб не заметили его немцы. Вот еще несколько метров прополз в картофельной ботве, вот еще, все дальше. Только бы не заметили…

В его тревогу вплелся звук, который перекрыл и гогот на Савкиной улице, и, кажется, все другие звуки на земле. С востока на запад шли три косяка наших самолетов, спокойно и хлопотливо рокоча моторами.

Вдруг Гриша уловил голос Франка, который вел колонну. Он отчеканил какую-то команду. Солдатня мгновенно, как мыши, разбежалась по дворам, и только крупные лошади-битюги остались на улице, довольно пофыркивая, что наступила передышка.

Грише хотелось крикнуть соколам, плывшим над Таранивкой: «Бросьте хоть одну бомбочку! Видите, сколько фрицев на Савкиной улице?»

Нет, не заметили летчики вражеской колонны. А может, и заметили, да задание у них другое, поважнее. Может, они на Берлин летят?

Отгудели краснозвездные и растаяли в прозрачном сентябрьском небе. Вновь Франк бросил какую-то команду. Надо было и Грише быстрее выбираться из ботвы. Еще несколько метров — и кукуруза, а там уже недалеко кустарник. Дополз до кукурузы, перебежал ее. Раздвинул стебли, выглянул на дорогу. Колонна уже выходила из села, но вдруг почему-то остановилась. Длинноногий офицер, ехавший на лошади, что-то гавкнул. Солдаты стали шарить в подводах, а затем разбрелись по дворам, неся в руках какие-то палки.

Что они собрались делать? Гриша даже позабыл, что надо бежать к своим. Зачем они разбежались по дворам? Искать свиней? Так у них уже вон сколько хрюкает в обозе. Как бы не нашли Лыску.

Ему было хорошо видно, как вбежал во двор к тетке неуклюжий толстый немец. Чиркнул зажигалкой, и вспыхнула в его руках палка. Гриша даже ахнул от страшной догадки. А толстяк спокойно поднес факел к соломенной крыше хаты, и она, старая, сухая, загорелась, как порох.

Тут с погребицы выскочила тетка, кинулась к хате и, воздев руки к небу, закричала: «Спасите! Спасите!» Солдат с факелом удивленно оглянулся на крик. Не спеша переложил факел в левую руку, а правой, не целясь, дважды полоснул из автомата. Тетка взмахнула руками, распласталась у пылающей хаты.

Вспыхнула еще одна хата, еще одна, еще… Потом вырвалось пламя совсем близко от убежища Гриши. И нигде ни души… Нет, одна душа нашлась. Невесть откуда вылетел дед Петро с топором в руке и кинулся на поджигателя. Факельщик повалился снопом от страшного удара. А дед, плюнув на поджигателя, принес лестницу, вскарабкался на крышу и, сбросив с себя короткий пиджачок, принялся сбивать им огонь.

Ударил сухой выстрел, старик вздрогнул, выпустил из рук пиджачок и зарылся руками в соломенную крышу, застыв на ней…

Горело село, а гитлеровцы деловито, как люди, которые привыкли к такой работе, сходились на окраину Савкиной улицы, где стояла колонна, где гарцевал на коне с сигаретой в зубах капитан Франк. Он бросал довольные взгляды на Таранивку, добрая половина которой была охвачена огнем, превращаясь из красивого полесского села с высокими тополями и вязами в черное пепелище.

Офицер привычно выгавкнул какую-то команду, солдаты выстроились и двинулись к лесу.

Гриша помчал к кустарнику. Уже на самом его краю споткнулся о корягу и упал. Остро заболел разбитый в кровь палец. Но медлить нельзя. Повизгивая от боли, Гриша побежал сквозь кустарник.

Засверкала речка. Сгоряча не перебрел ее, а будто перелетел и остановился на том берегу.

Немецкая колонна выползала из села. Дорога перед ней раздваивалась: направо огибала кустарник хорошо накатанная — это на Хорошево, а прямо в лес простирался заросший спорышем чуть заметный проселок. Это к Ревнищу, где остановились люди.

«Куда пойдут? — замер в ожидании Гриша. — Должны бы на торную дорогу».

У развилки немцы остановились. Франк оглянулся на проселок, зыркнул на Ревнище. Махнул рукой. И колонна двинулась по малоприметной проселочной дороге.

«Значит, послушались проклятую Федору, — похолодел Гриша. — Скорей к своим, предупредить».

Бежал, сколько было сил, сколько хватало духу.

…В лагере уже заметили хлопца, заволновались.

Когда добежал до лагеря, схватился за молодое деревцо, а то не устоял бы на ногах.

— Горит… Наша Таранивка… горит, — глотнул густую слюну. — Подожгли, гады…

— Сохрани и помилуй, — перекрестилась бабушка Арина. — Что ты мелешь несусветное?

— И наша, сын?

Это — мать. Как бы ему хотелось отрицательно покачать головой, сказать: «Нет, мама, нашу миновали». Но пришлось сказать другое:

— И наша, мама, горит…

Бабка Денисиха стояла перед хлопцем не насмешливая, как всегда, и ее колючие глаза не были колючими. Они умоляли Гришу, чтоб сказал о их хате.

— Вашу обминули…

Дед Зубатый дотронулся до Гришиного плеча.

— А те… поганцы? Видел их? Где они?

— Идут… Сюда идут. Разве я не сказал?

— А чтоб они в преисподню пошли! — вскрикнула Денисиха. Ее глаза налились гневом. — Денис, запрягай вола! Да не чухайся, не мнись! Чтоб вас мяло день и ночь и не переставало.

Старик нахмурился, глянул в сторону Ревнища, где уже была видна грязно-зеленая колонна.

— Гриша, а ну быстренько за волом! — дед Денис заметался возле воза.

— А ты чего столбом стоишь, будто онемела? — напала Денисиха на Марину. — Бабку Арину сажай на воз, оглобли привяжи!

Подводы одна за другой катились вниз, в речку, тянулись вдоль нее по отмели, а метров за сто выезжали на ту сторону, прятались за пышным верболозом.

Только дед Денис нетерпеливо топтался на берегу, наблюдая, как Гриша на той стороне еще возился с его черно-рябым Иродом. Вол упирался, не хотел идти. Наконец Грише удалось накинуть волу на рога налыгач и дотянуть его до Ревны.

Старик как стоял на берегу, так и вскочил в воду в серых от пыли, больших кирзовых сапогах, побрел навстречу замученному Грише, нервно дернул вола за налыгач.

— Топай, Ирод, да скорей, сухорогая ты сатана!