Проводник в бездну: Повесть

И снова будет полк…

Гриша вышел во двор, и на него дохнуло терпкой свежестью. На востоке робко занималась заря, бледно отражаясь в стекле замерзших луж.

Приближалась зима. Надо позаботиться о дровах. И Гриша принялся готовить подводу. Ведь больше некому…

С улицы донесся резкий окрик. Подбежал к калитке, выглянул. По улице брел с завязанными за спиной руками, качаясь, окровавленный человек. Его подталкивал в спину прикладом черношинельник Кирилл Лантух, переваливаясь с ноги на ногу, точно утка. У Кириллы губы были вытянуты, будто он все время дул на горячее, да еще так, что выглядывали зубы, как у зажаренного поросенка.

Гриша узнал окровавленного сразу. Это же тот партизан, который чистил под сосной возле дозора котелок. Черная борода, взлохмаченные брови, слегка сутуловатая спина. Он, конечно он!

— Тпру-у! — Лантух схватил своего пленника за шиворот и так рванул, что ветхий воротник кожушка разлезся, обвис на шее.

Партизан только заскрипел зубами и выплюнул сгусток крови.

А Кирилл пьяно заржал и крикнул в сторону Примакового двора:

— Пан староста, выходите, диво покажу!

Тотчас же, застегиваясь на ходу, торопливой трусцой подбежал к калитке Поликарп.

— Так-так-так, — затарабанил старик, протирая кулаком сонные глаза. — Где же это ты такую раннюю птаху, тово?.. А здоровила-то какой… Такому дай волю, так он быкам рога повыкручивает…

— Не давался, гад, двоих наших к хвершалу повезли. Так мы целой кучей навалились и успокоили малютку… Видите, кровью харкает? Га-га-га… — пьяно ржал Кирилл. — К своим рвался… Разведчик, видать. Но молчит, сволочь, молчит, паразитяга.

— Так-так-так. Значься, до товаришочков пробирался, до тех, со шпалами и кубарями?

Окровавленный раскрыл помертвевшие губы:

— До кого я пробирался, не твое, иуда, дело! Твое счастье, предатель, что руки у меня связаны.

— А то что бы было, позвольте вас спросить? — издевался староста.

— А то от твоей длинной хари один холодец остался бы. — Партизан повел широкими плечами, рванул узел, но руки были скручены крепко.

— Смотри-ка, связанное, спутанное, безоружное и побежденное — и еще кривляется, еще и рассусоливает…

— Брешешь, собака, — спокойно ответил партизан. — Связанный, спутанный — это точно. Но не побежденный!

— А знаешь ли ты, что стоит мне пальцем пошевелить — и ты исчезнешь? Как вошь, как мокрица! Га? Не знаешь?

— А знаешь ли ты, ворюга, что придут мои товарищи и от тебя останется лишь фунт вони?

— Дай мне ружье! — закричав петушиным фальцетом, подскочил к Кирилле Налыгач. — Я его, гада, раз, два — и ваших нет.

— Не спешите, пан староста, — не выпуская из рук винтовки, весело ответил полицай. — За такую птицу нам в управе…

Примак остыл.

— Понятно… Так ты его в районную управу? Сегодня?

— Сейчас. Вот позавтракаю и… А то выпить выпили, а закусить…

— Так-так-так, — застрекотал Поликарп. — Вот и хорошо, пан начальник полиции! И я с вами. У меня туда тоже дельце есть.

Гриша больше ничего не слышал. Хлопнул калиткой и, ломая тонкий лед на лужах, огородами поспешил к Митьке. Запыхался так, что слова не мог выговорить, когда вызвал дружка во двор к сараю.

— Что с тобой? — испугался Митька. — Ну, давай рассказывай.

— Митька!.. Слышишь, Митька, они партизана повезут…

— Кто они?

— Примак с Лантухом… В районную управу повезут… Сашка дома?

Митька опустил голову, растирая сапогом льдинку, застеклившую ямку из-под копыта.

— Опять военная тайна? — обозлился Гриша.

Митька перестал хрустеть льдинкой, поднял голову. И степенно молвил:

— Сашки нет дома. Но я знаю, где он… Подожди, я хлеба возьму, а то идти далековато.

Идти пришлось действительно долго. Солнце поднялось уже высоко, а они брели и брели по шуршащим листьям, забираясь все глубже в лес. Остановил их в молодом березняке партизанский дозорный, немолодой, низкорослый, с винтовкой наготове. И — спокойный. Он будто ждал здесь именно их, буднично спросил:

— Вы чего, хлопцы, тут прохаживаетесь?

— Мы не прохаживаемся, — возразили ребята.

— Допустим. В таком случае, что вам тут?..

Хлопцы заговорщицки переглянулись.

— Не тяните, братцы, некогда мне тут с вами…

«Братцы»… Словечко дядьки Антона. Значит, и этот дядька из его отряда.

— Нам… Яремченко…

Партизан молча показал на раскидистую березку.

— Посидите вот там минутку. И — тихо! — А сам скрылся в чаще.

Ждать пришлось недолго. Ветки вновь зашевелились, и перед друзьями появились уже два партизана. Первый остался в березняке, а второй приказал идти за ним; Гриша узнал его: это был Крутько.

— Так, говорите, братцы, проводить вас к командованию? — Опять «братцы»!.. Крутько подмигнул Грише и улыбнулся: — Так это опять ты? А ну за мной — аллюр три креста. — И первый раздвинул густые ветки. — А по какому такому делу вы к Яремченко, коли не секрет? — допытывался веселый, оглядываясь на «братцев», которые с трудом продирались сквозь колючий кустарник. — Да вы не сомневайтесь, я — правая рука нашего комыссара. Без меня он ни одного решения не примет. Комыссар, бывало, скажет: «Ты, Крутько, моя правая рука. Ты, Крутько…» А вы думали как? Так зачем вы, хлопцы, к комыссару? Секрет? Военная тайна? У комиссара от Крутька секретов нет.

Хлопцы не спешили отвечать прыткому партизану, но балагура это нисколечко не смущало.

— Военная тайна, значит? — подмигивал он. — Правильно, молодцы. В такое время не каждому можно довериться, так сказать. Товарищ Яремченко самое секретное только командиру да мне доверяет. Бывало, соберут заседание, а комыссар сокрушается: «Жаль, в разведке Крутько. Надо было бы с ним посоветоваться». Или перед боем держит совет. Все уже решили — какими силами нападать на эсэсовцев, кто пойдет в разведку, кто с фланга ударит, кто с тыла зайдет, все совершенно ясно, так сказать. А комыссару не по себе: «Эх, Крутька нет, уточнить бы кое-что…» Вот так-то, ребятки. Сейчас вас приведу, доложите комыссару, зачем пришли, выслушает вас Антон Степанович, а потом ко мне за советом: «А как вы смотрите на это, товарищ Крутько?» Я скажу: так-то и так. «Правильно», — скажет комыссар. И руку пожмет Крутьку. Вот увидите, какой почет мне от начальства. А вы как воды в рот набрали… Э-эх, знали б вы, шкеты, как позавчера мы с лейтенантом Швыдаком эшелон пустили под откос. Вез тот эшелон танки на фронт, вез пушки. И от всего этого осталось покореженное железячье… Еще и снарядов там полно было.

— Овва! — восторженно изрек Митька.

— Вот тебе и «овва», — передразнил Крутько. — Как загремел тот эшелон под откос, как ухнули те снаряды… Нас с Михайлом начисто оглушило! Смотрим друг на друга, губами шевелим, а ни бесовой мамы не слышим. И смех и грех, так сказать.

Ребята с восхищением слушали храброго Крутько. Митька даже в рот ему заглядывал и, зацепившись за ветку, растянулся на мокрой земле.

Еле заметная тропка обозначилась между соснами и кустарником. Где-то за кустами клацнул затвор. А вон и Яремченко поднимается с пня им навстречу. Крутько стал смирно, лихо доложил:

— Товарищ комыссар, докладаю. Привел двух хлопцев с местного села Таранивка. Чего-то шастали по лесу. По случаю ихнего молчания цели прихода не выяснил, однако могу высказать свое, так сказать…

Комиссар нахмурил брови:

— Разговариваете много, Крутько. Возвращайтесь в дозор.

— Есть, товарищ комыссар! — Крутько прищелкнул каблуками, четко, по-солдатски козырнул и исчез за кустами.

Антон Степанович снова сел на пень, а ребятам указал на поваленное дерево.

— Ну, партизаны, рассказывайте, что привело вас в лес?

Рассказали Яремченко о пленном партизане, об угрозах Налыгача.

Яремченко быстро поднялся, бросил на ходу:

— Спасибо, друзья мои… Пока побудьте тут. — И скрылся за кустарником.

Вскоре группа партизан снарядилась в дорогу.

— А нам можно с вами? — спросил Митька.

Яремченко прошелся рукой по своей роскошной бороде, коснулся пальцами чела, скользнул оценивающим взглядом по юным партизанам.

— Нет, хлопцы, не стоит. Идите домой. Пуля — она, известное дело, дура. Не понимает, где воин, а где просто хлопец… Как идти, как себя вести, ты, Гриша, уже знаешь…

Еще раз провел ладонью по бороде. Добавил:

— Смотрите же — никому ни гугу!

От высоких сосен их вел тот самый болтливый партизан, «правая рука» Яремченко.

— Что-то не в духе сегодня комыссар, — не унимался Крутько, хотя друзья уже почти не слушали его побасенок. — А когда он в настроении, всегда зовет: «А ну, Крутько, сбреши что-нибудь, да посмешней. Жизнь наша лесная скучная, кино нет, театров тоже. А небылиц ты знаешь тьму». Ну, я и рассказываю… Так-то вот, мальчики мои дорогие. Приятно, когда без тебя люди не могут обойтись. Ни одной крупной операции без Крутька не провели. Вызывает меня комыссар и говорит: «Завтра утром серьезная операция. Может, кто и не возвратится в отряд… Расскажи, Крутько, что-нибудь залихватское, рассей мрачные мысли. Ты же знаешь тысячи побасенок, умеешь красиво трепаться». Ну, я и треплюсь, и рассеиваю… Верно, знаю я много былей и небылиц.

И долго бы рассеивал мальчишеские мысли Крутько, если б не услышали тарахтение колес за дубняком.

— Тише, дядя, — прошептал Гриша. — Это не иначе как они.

— Кто они? — насторожился проводник.

— Староста с полицаем…

— Ложитесь и ждите меня! — вдруг строго приказал Крутько, а сам побежал в дубняк, куда еще раньше пошли партизаны.

— Айда и мы, — шепнул Гриша.

— Крутько же не велел, — колебался Митька.

— Мы же будем сзади…

— Все равно влетит нам — и от Крутька, и от дяди Антона.

— Скажем, заблудились.

Пререкаясь, чуть не выскочили к дороге. Она была близко, совсем рядом — раздвинь ветки и увидишь. Так и сделали: пригнули куст и стали смотреть на дорогу, но ничего на ней не увидели. Зато услышали стук колес да цоканье конских копыт — все ближе и ближе.

— Смотри! — вцепился Гриша в Митькину руку.

— Ви-жу.

Из-за поворота появился крупный гнедой конь, который натужно тянул новую телегу. На ней сидели трое: прищуренный Поликарп, хмурый Миколай и пьяный Кирилл. Они громко разговаривали, будто хотели отогнать от себя страх.

— Стой! — покатилось грозно и предостерегающе.

«Стой, стой!» — отозвалось эхо в лесных дебрях…

Примак от неожиданности потянул на себя вожжи. Но тут же, опомнившись, хлестнул ими коня по крупу. Вдруг на подводе приподнялся окровавленный человек и резким толчком плеча сбросил Кирилла на землю. Миколай тотчас же спрыгнул на дорогу и побежал, держась одной рукой за вершину люшни, а другой — сжимая парабеллум и осатанело паля по лесу. Миколай не отставал от телеги ни на шаг, надеясь, что партизаны не решатся стрелять сюда, остерегаясь попасть в своего.

Кирилл Лантух, как чучело свалившись в кювет, тоже открыл стрельбу.

— Стой, сволота! — на дорогу выбежал кто-то из партизан и схватил коня за уздечку.

Пленный партизан скатился с телеги, силился подняться, но Миколай в упор выстрелил в него один раз, второй. Хотел было и третью пулю всадить, да, видимо, кончились патроны в обойме. Он люто оскалился, швырнул парабеллум на дорогу и сиганул в чащу. За ним кинулся и Кирилл. Партизаны подбежали к своему товарищу, но он уже не дышал.

Михайло Швыдак, прихрамывая, устремился с двумя бойцами в погоню.

Партизаны окружили подводу. Выскочили из своей засады и Гриша с Митькой и увидели лежащего на телеге мертвого Налыгача с выпученными глазами.

— В меня, шкура, стрелял. Ну я его и отправил в царство небесное, — перевязывая себе руку, еще в боевом запале рассказывал Крутько. И глазами искал ребят: видели они, как Крутько Налыгача?..

К телеге подбежал Яремченко:

— Надо было живым его…

— Такую гниду жалеть?

— Обыскать старосту, — коротко приказал комиссар.

— Это нам раз плюнуть.

Крутько вывернул карманы старосты, ловко отпорол свежую заплатку на кожухе и вытащил в несколько раз сложенную бумажку. Расправил ее и прочитал:

— Антон Яремченко, Ольга Макаренко, Александр Гончарук… Вот оно что! Список активистов!

Крутько передал записку комиссару, тот пробежал ее глазами.

— Та-ак… В гестапо вез, продажная тварь. — Спрятав список к себе в планшет, приказал: — Проверьте телегу. Може, еще что везли паны негодяи?

Перекатив длинного Налыгача, Крутько начал сбрасывать на дорогу солому. Сквозь желтизну соломы на дне телеги что-то заалело.

— Знамя! — голос Крутько охрип от волнения.

Яремченко стряхнул солому с яркого пурпура, развернул.

— Наше знамя! — радостно восклицали окруженцы. — Наше…

Яремченко почтительно и ласково сложил знамя и спрятал под кожух, застегнув его на все пуговицы.

— Ну, братцы, поздравляю! Честь ваша сохранена… А теперь на помощь к Швыдаку.

Но в эту минуту партизаны во главе со Швыдаком вернулись на дорогу. Они были злы и тяжело дышали. Михайло чертыхался, проклинал плюгавцев, которые перехитрили их и гадюками уползли в заросли…

— Никуда, запроданцы, от нас не уйдут, — комиссар с улыбкой посмотрел на лейтенанта Швыдака. — Зато для тебя у нас есть радость, Михайло… — Он расстегнул кожух, и оттуда пламенем взвилось знамя.

— Братцы, это же наше! Наше! Ей-богу, наше! — Лейтенант схватил шелковое полотнище. Торжественно повторил: — Наше, родное. Вот оно. Номер полка, название… Теперь будем считать, что операцию провели успешно. — И к Яремченко: — Так вы мне поручите его?..

— Бери, Михайло, поручаю, — вздохнул Яремченко.

И его вздох поняли: сбереглось знамя — снова возродится полк. И уйдет этот полк из лесов, из партизанской семьи, вольется в регулярные войска. Жаль расставаться с такими козарлюгами, как Михайло, командир полка Александр Иванович… Тесной солдатской дружбою побратались они в родных полесских лесах.

— Ничего, Антон Степанович, будем живы — увидимся, — повлажневшими глазами глянул Михайло на комиссара. Обнялись крепко, сердечно.

— Будьте счастливы. Теперь воюйте самостоятельно. Есть знамя — есть полк. И верно говоришь: живы бу-будем — встретимся.

Михаил увидел Гришу и Митьку, которые вышли на дорогу.

— Не выдержали, герои? Ну что же, как в песне поется: «Идет война народная, священная война…» — Счастливый лейтенант со знаменем в руках улыбнулся: — Мою звездочку не потерял?

Гриша испуганно порылся в кармане, палец укололся об острые уголки. Достал, показал:

— Вот где она…

Подошел Яремченко, взял звездочку, покрутил в руках.

— Это от меня Грише, — пояснил Швыдак. — Подарил еще тогда…

Всем было понятно это «тогда».

— Хороший подарок. — Бородатое лицо Антона стало каким-то непривычно торжественным. — А знаешь ли ты, Гриша, что она значит? — На его широкой ладони лежала обыкновенная солдатская пятиконечная звездочка, которую носят на пилотках красноармейцы, лежала и искрилась в солнечных лучах, будто была она из драгоценного камня.

Яремченко обращался к Грише, но слушали его все партизаны, и получилось, будто комиссар обращался ко всем.

— Кажется, всего-навсего кусочек металла? Нет! Мы видим в этой звездочке и пламенное ленинское сердце, и огонь революций, и конницу Буденного, и блеск сабель Щорса, и звезды Кремля…

Комиссар на минуту умолк, будто смутившись возвышенного тона или взвешивая значимость уже сказанных слов или тех, которые скажет.

— …И кровавые бои, минувшие и будущие, и наше счастливое грядущее… Все тут соединилось, слилось. — Комиссар обвел просветленным взглядом суровых и мужественных лесных людей. — Вы поняли, ребята, что такое советская красная звезда?

— Поняли! — ответили в один голос Гриша и Митька.

Комиссар возвратил Грише звездочку.

— Даже дети понимают это. Вот в чем сила нашей красной звездочки, нашей власти… Есть нам за что воевать, есть за что умирать… Но но будем думать о смерти, а будем думать о жизни, хотя и не всем посчастливится дожить до светлого дня Победы.

Комиссар обнял мальчишек:

— Вы доживете, ребята. Обязательно доживете…

Он замолчал на минуту, ласково скользнул взглядом по родному лесу. Что видел он за соснами, тополями, березами? Может, видел вот этих ребят после войны, как они будут сеять пшеницу, возводить новые дома, города на наших просторах, будут строить новые электростанции на бурных реках, будут открывать такое, о чем сейчас никто и мечтать не смел.

Антон Степанович еще раз порывисто обнял, поцеловал обоих, будто прощался с ними навсегда.

— Идите, ребята. Еще раз прошу: никому ни слова, где были, что видели. Знаете, какое сейчас время… Считайте себя бойцами нашего отряда. А за помощь спасибо.

Пошли хлопцы, завороженные словами комиссара. Такого им еще никто никогда не говорил — ни пионервожатая, ни даже учительница.

— Вот оно, Гриша, что такое наша звезда, — вымолвил Митька.

— А ты, Митька, заметил: комиссар обращался к нам, а будто слушал его весь мир?

Глухо бухнул выстрел. Встрепенулись придорожные сосны. Испуганно заговорили птицы, взлетев в небо. Встрепенулись и Митька с Гришей. Гриша опустил руку в карман и наткнулся на ту пятиугольную звездочку, которая перестала быть просто красноармейской звездочкой, а стала чем-то более весомым, дорогим, святым. И Грише показалось: пока будет с ним эта пятиугольная звездочка, все будет хорошо. А если… Нет, нет, он не потеряет звезду. И никто не сможет отобрать у него ее. Разве только вместе с жизнью отберет.

— Вот что такое, Митька, наша звездочка пятиконечная!