Путь Абая. Книга I

1

Еще до полудня далеко, а на берегах Баканаса воздух раскалился, дышать стало нечем. На небе не видно ни облачка, даже с медную монетку величиной. Уже несчетно дней прошло с тех пор, когда в последний раз прокропил дождь - с тех пор ни капли не выпадало, ни единого облачка в небе не появлялось. Были другие джайлау, расположенные по склонам Чингиза, с дождями и прохладой ветров, - но в южную сторону от Баканаса по этому времени тянулось неподвижное пространство пышущего жарой пекла. Заходили сюда кочевники только ради водопоев невысыхающего Баканаса, на берегах которого заманчиво зеленели широкие полосы заливных лугов да темнели вдоль берегов продольные, темные заросли карагача. В продолжение этой зелени, еще южнее, простирались по плоскогорью поля ковыльные и полынные - сероватые, в легкую матовую прозелень. Лучших мест для пастбищ не найти было кочевнику, если бы только не испепеляющая жара.

Измученный духотой, Абай вышел из юрты и увидел, как все живое вокруг пытается спастись от несусветной жары. По аулу уныло бродят люди и ягнята в поисках тени.

Возле Большой юрты, с теневой стороны, лежала на брюхе пегая, желто-белого окраса, огромная костистая собака, вывалив до земли язык, часто дыша, словно умирая от жары.

Табун холостых кобыл, оставив пастбище, ушел на самый верх высокого холма и там, сбившись в единое тело, спасался на ветру от оводов и слепней.

Отары овец, возвращавшиеся с кормежки к полуденному водопою, бегом неслись к воде; забежав в жидкую грязь по брюхо, бараны лежали на мелководье, бурно поводя боками. Никуда бы они не двинулись отсюда, ни на какую кормежку, так бы остались лежать в воде, если бы их не сгоняли чабаны.

Коровы залезли в широкие мелкие лужи, оставшиеся после разлива реки, и там, удобно развалясь, возлежали на боку, перетирая во рту жвачку. На широком пустыре из угрюмо замершего на месте стада отделялись некоторые телки и бычки и носились взад-вперед, задрав хвосты - замученные оводами и осами. По их невероятным прыжкам, по выпученным глазам, которыми они вращали во все стороны, словно бесноватые бахсы, по раздувающимся ноздрям и утробному реву можно было подумать, что они взбесились.

На всех юртах тундуки сверху были плотно накрыты кош-мяными фартуками, притянутыми веревкой к опоясывающему круглый дом волосяному канату - белдеу. Зато самый нижний ряд войлочной оболочки юрты был снят с решетчатых стен -кереге, чтобы жилище свободно продувалось сквозняком.

Абай не знал, куда деваться от жары, долго стоял на месте, безразличный ко всему, утомленно зевая, потом нехотя направился в сторону реки. С капельками пота на носу, с гудящей головой, проклиная про себя безжалостное солнце Баканаса, Абай брел, едва находя силы переставлять ноги.

Подойдя к берегу, он сверху, с кручи, увидел шумную ватагу купавшихся в реке мальчишек, среди них своих братьев, Оспана и Смагула. Дети наслаждались прохладной водой, барахтаясь в ней, ныряя возле самого берега, оглашали берег звонкими криками и смехом. Абай преднамеренно удалился от буйной детворы в сторону, устроился отдельно, разделся и бросился в воду. Он научился плавать не так давно, но уже прилично держался на воде. Переплыл широкий, полноводный Баканас туда и обратно. Взбодрившись и повеселев, Абай стал нырять с берега в воду.

Он не обращал внимания на шум и гам мальчишек, не смотрел в их сторону. Но они, оказывается, следили за ним. Прибежал Оспан и привел за собой остальных. Хлопая себя по мускулистым бедрам, бесштанный Оспан восторженно орал:

- Абай! Абай! Нырни еще раз! Прыгни, Абай! Я тоже прыгну!

И Оспан с разбега заскочил на спину брата Смагула, тот едва удержался на ногах. Попытался сбросить его с себя, но брат держался на нем цепко.

- Хочешь меня скинуть?! Ты что! Да Оспана утром не мог скинуть белый стригун! Не брыкайся давай!

Оспан, крепко обхватив одной рукою брата за шею, другой будто настегивал плеткой и дрыгал ногами, пятками пришпоривая «коня».

Усмиренный волей всадника, Смагул понесся в сторону Абая, проскакал мимо него и вместе с Оспаном ухнул в воду.

Шалости и буйство Оспана в последнее время стали надоедать Абаю. Если год-два назад он сам мог забыться и принять участие в какой-нибудь озорной выходке братишки, то со временем его проделки и назойливость стали раздражать старшего брата. Теперь Абай мог, когда Оспан чересчур расходился, по-настоящему рассердиться на него и прогнать от себя.

Вот и сейчас, когда Оспан с приятелями нагрянули на его тихое место, Абай предпочел лучше удалиться, вылез из воды и стал одеваться.

Оспана же это ничуть не смутило.

- Смотрите, я плыву, как Абай! - крикнул он и, лежа животом на мелком дне, выставив из воды зад, заколотил ногами, словно разбрыкавшийся жеребенок.

Абай не спеша оделся, пошел назад. Взобравшись по круче берега, наверху, прямо перед собой, увидел старшего брата Такежана, сидевшего на коне, с ястребом на руке. Как всегда, брат был нарядно одет, выглядел уверенно. Видимо, только что подскакал, - конь под ним, саврасый жеребчик-четырехлетка, был взмыленным. Засекаясь на месте, конь нетерпеливо подавался то в одну сторону, то в другую, никак не мог успокоиться. Ястреб на руке всадника был под колпаком.

К седлу такежановой лошади приторочены гусь и две утки. Увидев охотника, с реки набежала на него детвора. С криком пристали к нему:

- Ага! Агатай! Дай гуся!

- Мне утку!

С реки бежали отставшие, на ходу натягивая одежду, кричали:

- И мне гуся!

- Ага, а мне дай утку!

Иногда Такежан, возвращаясь с удачной охоты, одаривал детвору чем-нибудь из своих трофеев. Но это непросто обходилось для них - Такежан заставлял их долго клянчить, выпрашивать и домогаться.

Дети хорошо знали, что Такежан так просто не отдаст, но в конце концов все равно поделится, и клянчили упорно, азартно, не отставая.

Не обращая внимания на мальчишек, Такежан с усмешкой превосходства смотрел сверху вниз на Абая. Он явно хорохорился перед ним, что уже джигит, что имеет ловчую птицу, выезжает на охоту, - с Абаем же мало кто считается, все еще воспринимая его как зеленого юнца. К тому же этим летом Такежан ездил в аул своей невесты. У байского сына не было недостатка в друзьях из молодых джигитов, чуть постарше его возрастом. Вместе с ними по ночам он гонялся в кустах за девушками, производя великий шум и переполох в аулах. Абай, конечно, не был способен ни на одно из этих славных мужских дел.

Оспан и Смагул первыми подбежали к нему, выклянчивая дичь у старшего брата. И этот брат для начала крепко выматерил их. Еще одно преимущество, на его взгляд, которое он имел перед Абаем - тот не ругался. Перед отцом, грозным

Кунанбаем, Такежан и пикнуть не смел, не то чтобы материться. Однако в стороне от него крыл по-черному всех: детвору, чабанов, скотниц, сверстников.

- Чтоб ваших тёщ туды и сюды... Эй вы, засранцы! Лучше бы ежевику набрали с утра, чем тут зря мутить воду.

- Ежевику!

- Агатай, а где ежевика?

- Ей, агатай, где ты видел ежевику? Ну, скажи, где! - снова стали теребить Такежана дети.

С наступлением лета вся детвора на джайлау только и мечтала о ежевике. Однако вблизи аулов на Баканасе ежевику никто не находил. И никто не знал, поспела она уже или не поспела.

При упоминании о ежевике встрепенулся и Абай. Стал спрашивать у Такежана. Тот сообщил, что, проезжая мимо людей, слышал с седла: рядом с Баканасом протекает река Жанибек, возле нее, за серыми взгорьями, что поближе к подножию Чингиза, ежевики этой тьма-тьмущая.

- Не сегодня-завтра туда уже перекочуют жигитеки и бокен-ши. Как они там появятся - ежевику вы только и видели! Все соберут, а вам ничего не достанется. Так что надо поспешить, опередить их!

При этом сообщении Такежана детей охватило великое беспокойство.

- Ну, конечно, надо поспешить!

- Скорей поедем! Вперед других соберем!

- Ловите коней!

- Ежевика! Ежевика! О, Алла, дай нам ежевики!

Всполошилась вся детвора. Мальчишки сразу забыли про гуся и уток. Поехать за ежевикой хотелось и самому Такежану. Он кивнул головой Абаю: «Поехали!» Абай несколько задержался с ответом, но потом решил, что на худой конец можно ведь и просто развеяться, прокатиться на коне.

Прошло времени не больше, чем вскипятить чай, как вся мелюзга аульная, повскакав на стригунков, вслед за Такежаном и Абаем шумной ватагой вылетела из аула.

Почти каждый мальчишка скакал на своем жеребенке, но кое-кто из малышей, еще не имевший своей лошади, сидел сзади своего брата или старшего родственника, крепко обхватив его и прилипнув щекой к его спине.

Оспан сразу же намного отстал от других. Не послушавшись табунщика, который советовал поехать на объезженной лошади, мальчишка вскочил на стригунка, чья объездка началась только сегодня утром.

Жеребенок этот давно приглянулся Оспану.

Белоснежный, ладненький стригунок уже дня четыре горячил воображение Оспана. Кобыла-мать, ожеребившаяся в первый раз, оказалась на удивление строптивой, злой, весь прошлый год не давалась доиться, и стригуна ни разу не привязывали. Таким образом, он и в этом году оказался сосунком - сосал матку уже второй год! Как и его мать, жеребенок оказался полудиким. Облюбовав его, Оспан стал приставать к табунщику Масакбаю, знаменитому укротителю лошадей, чтобы тот поймал стригунка. И вот сегодня на рассвете, во время дойки кобыл, Масакбай заарканил его.

Масакбай был мастер укрощать самых диких, строптивых лошадей. Он круто взялся за белого стригунка, чья злоба и дикое упрямство удивляли даже его. С визгливым ржанием, брыкаясь, затем становясь на дыбы, жеребенок не подпускал к себе. А когда объездчику удалось вскочить на него, стригун мигом сбросил его. Так он сбрасывал Масакбая два раза. Никогда еще не оказывавшийся на земле дважды, табунщик рассердился. Он начал душить животное арканом, потом скрутил верхнюю губу волосяной закруткой, безжалостно исхлестал его, гоняя по кругу. Наконец бросил ему на спину большую попону, туго обмотал по брюху широкой тесьмой, баскуром, и вновь запрыгнул на стригуна. Крепко ухватив за уши, стал рвать и выкручивать их. Хлеща плетью по голове, погнал его вперед и долго скакал по степи. Вернулся на взмыленном коньке и хотел привязать его к натянутому меж кольями шерстяному канату, жели, к которому привязывали жеребят и ягнят во время дойки их маток.

Но тут Оспан, до этого с великим азартом следивший за действиями мастера-объездчика, уверенный в том, что стригун обессилел, сам, без спросу запрыгнул ему на спину, не слушая опасливых криков взрослых джигитов: «Стой! Куда? Убьет!» И хотя у стригунка в кровь была разодрана скруткой губа, весь он был в мыле - дикарь не сдался. Едва только Оспан оказался на нем, жеребчик вновь принялся крутиться, брыкаться, подкидывая задние копыта - яростно сражался еще долгое время. Но Оспан удерживался на нем, с улыбкой восторга на физиономии, и сколько бы ни прыгал, ни бесновался стригун, мальчишка сумел усидеть на нем, ни разу не упал. Об этом-то он и хвастался недавно на реке, вскочив на спину своему брату Смагулу.

А теперь Оспан отстал от других, задержавшись у жели, потому что хотел скакать на белом стригунке, а тот снова озверел и не давал приблизиться к себе. Но мальчик изловчился и сумел вскочить на него. Стал исступленно нахлестывать плеткой крутившегося на месте стригуна. И тот, отчаявшись сбросить с себя этого легковесного, но такого цепкого наездника, наконец, сорвался с места и понесся вперед. А мальчишке только этого и надо было - он подгонял ударами камчи и без того несущегося с безумной быстротой жеребчика и кричал звонким мальчишеским голосом:

- Аруах! Аруах! - призывал дух предков.

На бешеном галопе он вскоре догнал Абая и остальных.

Но стригун еще не все показал: когда он на бешеном скаку, строптиво отвернув в сторону голову и косясь на маленького седока, подлетел к табунку детей во главе с Такежаном, то с ходу, крепко врезался в его коня. Всех раскидало по сторонам, все смешалось, лошади закружились на месте, и, когда Оспан попытался управиться с жеребчиком и выбраться из беспорядочной толпы, стригунок вновь начал остервенело взбрыкивать и, поджимая уши, крепко закусив удила, закружился на месте.

Абай испугался за Оспана: как бы не сбросил его, не убил дикий жеребчик. Но взглянул на лицо брата - и был поражен! Широко раскрытые глаза мальчишки горели вдохновением, казалось, искры сыпались из них. Он наслаждался борьбой с диким животным! Страха в нем не было. Казалось, он подстрекал стригунка: «А ну-ка, взбрыкни еще! Что ты еще можешь показать?» И тот взбрыкивал все неистовее, вставал свечкой, а затем прыгал вперед и поддавал задом - но на все его уловки Оспан находил свой ответ и удерживался на коне.

Его было не узнать - уже не осталось в нем ничего от озорника и шалопая Оспана. Глазам Абая в этот миг предстал не мальчик, но истинный палван, бесстрашный единоборец, из породы степных батыров.

Все остальные мальчики, стихийно образовав круг, с волнением и азартом наблюдали за его борьбой с полудикой лошадью.

Такежан от восхищения пощелкивал языком и, не в силах удержать в себе чувство гордости за братишку, ласково крыл его самым отборным матом.

Кто-то из друзей Оспана, уже достаточно натерпевшись страху за него, хотел помочь ему укротить дикаря, стал хватать за повод, виснуть на нем - но Оспан крикнул яростно:

- Не лезь! Отойди! - и никого не подпустил близко.

Наконец, белый жеребчик решил, низко опустив шею, молотя задними копытами воздух, сбросить седока через голову. Оспан ответил тем, что подсунул ступни с двух сторон в подгрудки, под передние ноги стригунка, а сам запрокинулся назад, улегся на его спину и ловко джигитовал. Тогда взбешенный конь стал резко подкидывать свой подбористый зад и лягать сразу обеими задними ногами воздух - Оспан, не вынимая своих ступней из подмышек передних ног стригуна, согнулся калачиком, припал к гриве и обхватил руками его шею.

Через какое-то мгновение стригунок опять встал свечкой, высоко подняв передние ноги и перебирая ими, как псы во время драки, потом приземлился и через пару заскоков в одну сторону, в другую, вдруг с безнадежным видом остановился, опустил голову, топчась на месте. Дикарь пал духом, он был покорен. И тогда Оспан, с горящими щеками, с мокрыми от пота взлохмаченными волосами, бросил сверкающий взгляд на Абая, на друзей - и неожиданно звонко расхохотался.

И друзья его, столпившись вокруг, тоже громко, радостно, от души рассмеялись. Никогда еще никто из них не видел ничего подобного, сам их старшой, Такежан, уже считавший себя джигитом, не мог бы показать такой джгитовки. Радуясь и восхищаясь братишкой, он воскликнул:

- Ту-у, чертенок! Ты что, сумасшедший, что ли? Ничего не боишься! А? - И, стегнув камчой своего саврасого жеребца, с места сорвался в галоп. За ним понеслись и мальчишки на своих жеребчиках, и белый стригунок, наконец вняв науке, тоже последовал вслед за другими. Оспан, нахлестывая своего беляка, одновременно пришпоривая его пятками, закричал тонким мальчишеским голосом:

- Аруах! Аруах! Масакбай! - с благодарностью призывая дух предков табунщика Масакбая, который одним примером своим обучил Оспана мастерству объездчика.

Прошло немало времени с того часа, когда мальчики начали собирать ягоды на зеленом покате горы, покрытом густым разнотравьем и овеянном душистым ароматом спелой ежевики. Солнце уже склонилось за поздние пополудни, на всем видимом обширном просторе долины тени от холмов и пригорков длинно вытянулись, на дне потемневших низин повеяло вечерней прохладой. Стреножив коней и отпустив их вольно пастись, мальчишки насели на густые заросли ежевики, сплошь багровые и черные от несметных ягод. Уже давно бы им пора насытиться, но оторваться от ягод невозможно, руки сами тянутся к тускло лоснящемуся невиданному изобилию темных ягод. И такая была нетронутая ягодная сила, что дети совсем недалеко продвинулись с того места, откуда начали сбор. Сначала просто ели, снимая ягоды с колючих веток полными горстями и отправляя в рот. А то, что не попадало в испачканный красным соком рот, набиралось в карманы чапанов, в тюбетейки и тымаки, снятые с головы, в кожаные торбочки.

Зачарованная тишина предвечерья в горах - и вдруг до слуха детей долетает странный надвигающийся густой звук. Они не знают, что это похоже на гул и отдаленный рев всепожирающего степного пожара.

Дети встрепенулись, вытянулись, молча посмотрели на Абая и Такежана - более старших.

Абай внимательно всматривался в ту сторону, откуда доносился шум, - там виднелся с широкой округлой вершиной холм, один из многочисленных увалов предгорья Чингиза. Абаю что-то подсказывало, что из-за пустынной вершины холма должно что-то появиться. С обратной стороны увала бесшумно вышли на его верх лошади, - огромный табун перевалил вершину и двинулся широким потоком вниз по склону. Табун направлялся в долину. Бесконечный, тесно сплоченный поток лошадей продвигался все так же бесшумно и быстро. Часто, негромко пофыркивая, мотая опущенными головами, кони шли удивительно спокойно и уверенно.

От них доносилось детское ржание жеребят и стригунков. Опережая взрослый табун, игриво носились поперек его хода двухлетки и трехлетки, полные просыпающихся в них телесных сил. И слушая их голоса, стригунки из мальчишеского отряда возбужденно отзывались, а некоторые, даже в путах, попытались следовать за табуном. Двухлетки-трехлетки, приподняв головы и навострив уши в сторону проходящего косяка, дружным ржанием отвечали на призывы незнакомых сверстников.

Абай и мальчишки разбежались по своим коням. Огромный косяк лошадей, внезапно появившийся в этом безлюдном краю, оказался единым табуном кочующих аулов.

Когда, немного оробевшие, мальчики вскочили на коней, собираясь уже поскакать в сторону своего аула, - на той же широкой вершине увала, где появлялись лошади, показался кочующий караван, перевалил вершину и потек вниз, следом за лавиной лошадей. Обособленный от остального большого каравана, отдельно, впереди двигался маленький караван верблюдов в пятнадцать. Изрядно отстав от него, из-за холма начали появляться, верблюд за верблюдом, остальные караваны, идущие близко друг от друга, насчитывающие по десять верблюдов, затем караваны по пятнадцать верблюдов, и вслед за этими пошли вовсе мелкие - по пяти-семи верблюдов. Вся вереница караванов растянулась на довольно значительное расстояние.

Следом за прошедшим косяком проехало много верховых джигитов на конях. Все они были вооружены - кто с соилом, кто с шокпаром в руках; иные со свернутыми арканами. Среди них в особинку смотрелись джигиты-охотники с беркутами на подставах, устроенных при седле.

Пока Абай и сотоварищи сплачивались вместе в одну кучку, отряд конников, следовавших за табуном, проехал мимо, - и вдруг вслед за ними показался необычный караван, сразу приковавший к себе внимание Абая и всех мальчиков. Вокруг этого каравана ехало множество женщин на лошадях. И молодые, нарядно одетые, и байбише в огромных белоснежных головных уборах. Под ними были хорошие лошади, сплошь иноходцы и молодые, поджарые, еще не жеребившиеся кобылицы.

Вся конская сбруя: уздечки, седла, стремена, чепраки на конях и подхвостники - все сверкало и вспыхивало на солнце искристым блеском серебряной отделки.

Впереди большого каравана, на расстоянии от двери до тора, ехала группа девушек, выстроив лошадей в ровный ряд.

В самой середине их строя шагала темно-серая лошадь с коротко отрезанной челкой. Чуть отстав от этого ряда, ехала одинокая байбише с угрюмым лицом. Ее голову прикрывал черный платок. Вид каравана из пятнадцати верблюдов, возглавляемого ею, был зловещ и странен. Все вьюки, притороченные к верблюжьим горбам, были покрыты черными коврами, серыми кошмами, черно-белыми покрывалами-текеметами. Представлялось, что караван с его огромными тюками, нависающими с обеих сторон верблюдов, идет-покачивается по дороге как-то особенно грузно и тяжеловесно.

Удивленные видом столь странного каравана, мальчишки с Баканаса сидели на своих сгрудившихся в кучу лошадках, не посмев пересекать путь скорбно-торжественному шествию. Им оставалось только стоять на месте и смотреть на процессию, ожидая, когда пройдет весь караван.

Из людей каравана сначала никто не обратил внимания на стоявших при дороге верховых мальчишек. Но, когда процессия подошла поближе, группа девушек перестроилась, чтобы не занимать дорогу слишком широко - и вперед выдвинулись две девушки, которые вели в поводу серую лошадь с обрезанной челкой.

Умирающий от любопытства Оспан подобрался сзади к Абаю и, доставая его концом протянутой камчи, тыкал в спину, спрашивал полушепотом:

- Абайжан, кто такие? Чей караван?

Когда две девушки с ведомой ими траурной лошадью выдвинулись вперед, глазевший на них Оспан громко расхохотался, показывая рукояткой камчи на них:

- Ойбай! Глядите! Тымаки-то на них как надеты!

Абай резко обернулся к нему и сердито одернул брата:

- Замолчи, чертенок.

Сделав вид, что испугался Абая, Оспан уткнулся носом в гриву своего белого присмиревшего стригунка и тихонько захихикал.

Картину, которая так рассмешила братишку, Абай и сам наблюдал впервые.

О том, что это траурный караван Божея, Такежан и Абай догадались сразу. Понятно, что такой караван и должен отличаться от прочих. Однако их весьма удивило, что девушки, ехавшие впереди всей траурной процессии, выглядели столь странно. Это бросилось в глаза, когда они выделились из остального строя девушек. На голове у каждой красовалась мужская шапка-тымак. Это были хорошие, настоящие шапки из черного каракуля, покрытые черным же бархатом. Но головные уборы, вовсе не предназначенные для девушек, они напялили задом наперед, прикрывая назатыльником лицо. И только теперь Абай увидел, что на темно-серой лошади была сбруя покойного Божея, что через седло переброшена его темно-бурая лисья шуба, в которой он прошлой зимою ездил в Каркаралинск. Сбоку седла была воткнута его камча, на рукоятку которой - также задом наперед - был нацеплен зимний лисий малахай Божея.

Увидев стоявшую в стороне от дороги группу верховых, две девушки затянули траурный плач. По старинному обычаю, если на пути каравана встречались путники или попадался аул, то девушки, ведущие за собой траурный караван, должны были возвестить скорбным плачем о смерти человека, чье кочевье движется по дороге. Две девушки в черном и начали исполнять траурную песнь.

Но не понять было насмешнику Оспану значения этих важных действий. Он никогда не видел, как хоронят человека, - никогда еще на его коротенькой памяти никого не выносили хоронить из родного дома. Он замечал во всем этом странном шествии одно только смешное - задом наперед надетые и натянутые на самые носы мужские шапки на девушках. Остерегаясь Абая, он уткнулся лицом в гриву и тихонько похихикивал. Но тут первые две девушки, проходя мимо, заголосили с такой неподдельной могучей скорбью, что Оспан сразу же замолк. Ехавшие вслед за первыми пять девушек, сомкнув строй, подхватили траурный напев высокими, диковатыми, странными голосами.

Вглядевшись в этих девушек, Абай вздрогнул. Непроизвольно поднял правую руку, с которой свисала на ременной петле камча - словно умоляя: «Не уходите! Остановитесь!» Но голоса не подал. С бешено забившимся сердцем, изнемогая, сидел он на коне, запустив левую руку в его гриву.

Среди проехавших мимо пяти девушек, та, что сидела на белом прекрасном иноходце, была Тогжан. Он ее не видел с самой весны.

На ней легко колыхался черный чапан тончайшего шелка, голова укрыта новенькой куньей шапочкой, с тонкой шеи ниспадала на грудь искрившаяся на солнце шелковая шаль. Верхом на белоснежном иноходце, с золотыми качающимися сережками в ушах, сказочно красивая - Тогжан среди остальных девушек в траурном ряду смотрелась как яркая звезда Шолпан²¹ среди других многочисленных звезд.

Траурная торжественность, скорбное пение и высокая печаль придали ее юному лицу значительность и выражение умной сосредоточенности. Нежный румянец ее щек чудесно сочетался с белизной высокого девичьего чела, а густые, черные волосы, спадающие с двух сторон, оттеняли ее лицо и стройную шею - светлую, исходящую жемчужным сиянием.

Она ехала подбоченившись, правая рука ее покоилась на пояске, что туго перехватывал ее колыхавшуюся, по ходу лошади, гибкую талию. Тогжан не глядела по сторонам, вместе с другими она истово возносила песнь скорбного плача. Абай, затаив дыхание, пытался удержать в себе всю бездыханную бесконечность мгновения, пока Тогжан проезжала мимо, совсем близко от него. И среди всех остальных голосов он различал, слышал, выделял ее нежный переливчатый голос. Может быть, на самом деле то был голос иной девушки, не Тогжан, но все равно это она одна пела так странно и прекрасно эту скорбную песнь, пела для него одного.

Она удалялась - и сзади Тогжан теперь предстала совсем не в том обличье, в каком ее всегда представлял Абай в воспоминаниях. В ее хрупкой и нежной фигурке вдруг он заметил проявление какой-то уверенной молодой силы.

Абай от внезапной сладкой боли невольно закрыл глаза. И вдруг мгновенная, яркая, совсем иная картина вспыхнула перед его глазами; словно прорвавшаяся сквозь ночные тучи слепящая луна залила своим светом все уголки этой картины; стало больно сердцу. Это была умопомрачающая картина какого-то смятенного, иного мира, - вдруг преобразовавшегося в буйные волны вихря. Затем вновь настал ясный солнечный день, Абай открыл глаза.

Плач Тогжан, плач дочерей Божея, вся черная процессия и обреченная, шагающая без седока лошадь в траурном снаряжении - это печаль всего рода, скорбь людей, с которыми усопшего единит кровная общность. Но такая общность не остановила этих людей перед решением отлучить Кунанбая и его аулы от участия в похоронных обрядах. Также никого из его родни не пригласили на жаназа по Божею. Люди, среди которых находилась его возлюбленная Тогжан, сурово и холодно глянули на Абая и других кунанбаевских детей, словно говоря им: «Не подходите. Вам не дозволено смотреть на нашу скорбь!» Но никак не представлялось, что действия их справедливы, - Абаю эта встреча в дикой степи наложила еще одну печаль на сердце.

Плачущая возлюбленная, плачущие близкие и родственники Божея и сам покойный Божей - все они открыто обвиняли Ку-нанбая и весь его род, обвиняли, конечно, и Абая. Удар для него был тяжел. Опустив голову и насупившись, он вслушивался в звуки скорбного плача и глухих рыданий, - и словно уходил, стремительно отлетал в мир иной, покидая окружающий.

Вдруг кто-то прикоснулся к его плечу, как бы призывая -«поехали». Абай резко поднял голову и увидел рядом Такежана. Заметив слезы на глазах Абая, широкоплечий, статный Такежан презрительно скривился и молвил с упреком:

- Ты что это? Чего перед врагами нюни распустил!

Абай провел руками по своему лицу. Он и не заметил, что плачет. Из глаз его катились слезы.

Оказалось, весь большой караван уже прошел. Между этим и следующим караваном образовался промежуток, и маленькие иргизбаи во главе с Такежаном пересекли дорогу и двинулись в сторону своего аула. До сих пор лениво полулежавший на белом стригунке, обняв его обеими руками за шею, Оспан вмиг оживился. Он рывком стянул с головы товарища рядом его ты-мак, напялил на себя задом наперед, дурашливо захохотал и, пятками размашисто пришпоривая стригунка, послал его вперед. Оспан совсем забыл, что за дичок у него конь, и не успел приготовиться к его неожиданностям. А стригун начал с того, что как следует поддал задом и тут же рванулся вперед.

Оспан даже поводья не успел подобрать. Как мячик он слетел на землю, но не растерялся, не выпустил поводка, его сильным рывком сдернуло вперед, он сумел вскочить на ноги и, неимоверными прыжками догнав стригунка, с разбегу, одним махом вскочил на него. На обе щеки пылая алым румянцем, мальчишка захохотал, запрыгал на седле, размахивая руками, подкидывая локти, осыпая ударами камчи стригунка.

Остальная детвора дружно и весело ударилась вдогонку за ним. Такежан и Абай поехали не спеша. Такежан снова начал поучать Абая, как взрослый джигит.

- Мужчина ты или баба? - куражась, говорил он. - С чего это вдруг ты стал плакать?

Теперь уже Абай начал сердиться на брата. Набросился на него с упреками.

- Ты считаешь себя взрослым, умным? Тогда скажи, почему ты сам не плачешь по Божекену?

- Е-е! Чего плакать? Нас даже на жаназа не позвали! Ты что, ничего не понимаешь?

- Зато ты, кажется, все хорошо понимаешь! Нас на жаназа не позвали его родственники! Покойный Божей тут не причем.

- А не позвали потому, что он был во врагах с нашим отцом!

- Кто виноват, что так вышло? Кто кого первым ударил, и кто больней ударил? Ты разобрался в этом?

- А нечего и разбираться! Я всегда на стороне отца!

- Вот оно что! Ты бы так сразу и сказал. А то прикидываешься, что сам умеешь думать, даже советы даешь другим. А живешь только отцовским умом! «Волчонок бежит за волком потому, что тот его умнее». Так?

- Ойбай, ну, ты даешь! По-твоему, что - отец не умнее? А кто умнее? Старая бабка Зере, что ли? Выходит, что нет никого мудрее на свете, чем наша полоумная бабушка!

- А ты все равно не слушаешься отца, не набираешься от него ума, хотя и стоишь горой за него!

- Е-е! Ты что? Думаешь, я дураком вырос? Дикарем один в горах жил? Ах ты, тещу твою так и разэдак!..

- Вот, ты материшься и думаешь, что взрослым стал. Только и знаешь, что крыть работников да пастухов, показываешь, какой ты крутой хозяин. А ума-то настоящего и нет!

- Погоди! Обо всем расскажу отцу! Он тебе покажет! Поплачешь еще раз на глазах у врага!

- Воля твоя, расскажи! Ну а я, пожалуй, передам бабушке, что ты называешь ее «полоумной». Идет? - И Абай насмешливо посмотрел на брата.

В этом месте Такежан предпочел умолкнуть. По натуре своей он не был спорщик, в препирательствах да доказательствах никогда не брал верх. Доносить отцу он все равно не стал бы. Да и находился сейчас тот далеко. Потом, он не был уверен, что его донос понравится отцу. Но самое главное - бабушка Зере, которою пригрозил Абай, была намного опаснее и страшнее отца, и она-то была рядом.

Старая мать была незлобивым человеком. Но уж если она порой сердилась на кого-нибудь, то в гневе своем была страшна. Этой весною Такежан ненароком выматерил одну пожилую скотницу, та в слезах прибежала к Улжан и Зере. Старая бабка тотчас призвала к порядку внука-грубияна и устроила ему добрую взбучку.

Содрогнувшись от лютого холода бабушкиных глаз, пронизывавших его до костей, Такежан в тот раз что-то стал бормотать, завирать, с тем чтобы оправдаться как-нибудь и поскорее целым-невредимым сбежать от нее. Но не тут-то было, - и на глазах Улжан и Абая он претерпел позорное унижение: Зере несколько раз пребольно стукнула его по голове своей кривой деревянной клюкой.

Это произошло как раз в то время, когда Такежан готовился, «видя себя джигитом, поехать навестить невесту в ее ауле». Все это живо вспомнилось Такежану теперь, когда он препирался с Абаем. Такежан решил как-нибудь загладить ссору и, по своему обыкновению, все свести к грубоватой шутке.

- Ой, да ну тебя, тещу твою туда и сюда! Надоел! - Он смачно сплюнул, стегнул коня плетью и умчался догонять мальчишек.

Довольный, что остался один, Абай пустил коня неторопливым, спокойным шагом. Сегодня он вступил в спор с одним из близких людей своей семьи. Вновь проворачивая в голове недавний разговор с Такежаном, Абай свои слова - «волчонок следует за волком, потому что тот его умнее» - нашел вполне уместными. Разве не легче всегда - следовать проторенными путями, сбившись в дружную стаю? Хищники хорошо понимают это. Но надо ли уподобляться хищникам? Не походить на зверя, всегда, во всех случаях оставаться человеком! Абай был захвачен этой мыслью. Порой течение спокойных, ясных мыслей смешивались с потоком возбужденного сознания, возвращавшего его к столь неожиданной, необычной и странной встрече с Тогжан. И ее облик всплывал перед его глазами, словно молчаливый, мощный призыв оставаться в этой жизни благородным, достойным во всем. Словно она взяла его за руку и повела по пути безгрешной любви, душевного милосердия, увлекла к благим поступкам и помыслам - к прекрасному миру добра и красоты. Занятый этими мыслями-грезами, Абай не заметил, как доехал до Баканаса.

Узнав от Абая, что аулы покойного Божея откочевали наконец к своим джайлау, Зере и Улжан срочно послали к Кунанбаю нарочного, со словами: «Траурный аул расположился недалеко. Нам уже медлить не стоит - и так стыдно смотреть в глаза родичам. Надо посетить очаг покойного, помолиться на жаназа за упокой его души. Как думает насчет этого Кунанбай?»

Кунанбай, казалось, только этого и ждал. Он решился быстро. В ту же ночь он с Кунке и десятью старейшинами и их джигитами приехал в Баканас. Все двадцать аулов, расположенных там, стали спешно запасать кумыс, отбирать скот для жертвоприношений. Каждый аул, по своим возможностям, забивал скотину, колол овец и ягнят, а в некоторых аулах мясо сразу и отваривали.

Большой дом выделил три двойных саба кумыса, одну откормленную яловую кобылицу, одного стригунка, а Зере и Ул-жан, от себя отдельно, предназначили на жертвоприношение еще и верблюда.

К полудню большая толпа всадников, в самую жару, двинулась, запылила по степи в сторону Жанибека. Около сорока мужчин и тридцати женщин, одетых в траур, составили главную группу. Молодежь тоже поехала, среди молодежной толпы верховых были сыновья Кунанбая - Такежан, Абай, Оспан.

Зере и Улжан поехали в повозке, с ними села пожилая байбише по имени Сары-апа. Предусмотрительный Кунанбай отправил их намного раньше остальных. Когда арба была примерно на полпути к Жанибеку, тронулся в путь основной траурный отряд.

Кунанбая сопровождали братья - Майбасар, Жакип, названый брат Изгутты, а также самые близкие родственники и старшины родов, аксакалы и карасакалы. Отдельно, тесной группой, ехали женщины, среди них - старшая жена Кунанбая Кунке, младшая жена Айгыз, жены братьев и родственников. Была пожилая тетушка Калика, была и старуха Таншолпан.

Вслед за первой толпой всадников, во главе с Кунанбаем, продвигались другие группы, далеко растянувшись по пыльной дороге.

Остановившись недалеко от траурного аула, прибывшие на поминки сосредоточились за вершиной холма, - затем все одновременно, издав громкий клич скорби, с плачем и воем понеслись вниз по склону.

По старому обычаю надо было, чтобы приехавшие на поминки влетали в аул умершего на всем скаку с криком: «Ойбай, бауырым! Родной мой!» Первыми вопль должны издать старшие, остальные - подхватывать и повторять за ними. Когда Кунанбай с криками и плачем поскакал вперед, все прибывшие с ним ринулись следом, присоединив свой многоголосый вопль.

Абай оказался в срединной группе. Рядом и вокруг скакали его старший брат Кудайберды, сын Кунке, атшабар Жумагул, Жорга-Жумабай, Такежан...

- Ойбай, бауырым!

- Агаке-е-ем!

- Аскар белим!

«Родной наш, старший брат, опора ты наша» - означали эти протяжные крики, перемежающиеся со стонами и громкими рыданиями.

Атшабар Жумагул и брат Такежан скакали близко от Абая, оба они раскачивались из стороны в сторону в седлах, словно в полном изнеможении горя, оба рыдали, прижимая ладони к лицу, и казались близкими к безумию, задавленные горем. Но с седла, с близкого расстояния, Абаю было видно, что эти двое явно притворяются.

Сам Абай тоже кричал и плакал на всем скаку, но крики и плач его были от сердца, он сильно скорбел по Божею. Рядом скакал брат Кудайберды - и он тоже кричал и плакал, и плач его также был искренним. Абаю всегда был близок этот брат, а сейчас он особенно ощутил эту близость с Кудайберды. Абай решил держаться его и делать все так, как делает тот. С криками, в грохоте конских копыт, несущаяся толпа верховых вынеслась, словно с гор лавина, на зеленые задворки аула. Вмиг свернула к белой юрте с черной опояской - траурной юрте.

Тут все увидели, что арба Зере уже подъехала к ней, чуть раньше, чем подскакали верховые. Им было видно, как женщины, сойдя с повозки, обнимают встречающих, плачут, прислонившись друг к дружке головами.

Подъезжая к траурной юрте, прибывшие увидели пешую толпу, человек тридцать-сорок, стоявших, согбенно опираясь обеими руками на белые, вычищенные от коры, деревянные посохи. Все они были в траурной одежде, все раскачивались над посохами, словно едва держась на ногах от горя. Абай узнал их - это были родственники покойного и его друзья-соратники - Байдалы, Байсал, Тусип, Караша. Чуть далее также опирались обеими руками на посохи молодые джигиты, также выражающие крайнюю степень изнеможения от горя и скорби. Абай узнал среди них Базаралы, его брата Балагаза. Но подбежали другие молодые джигиты, назначенные встречать гостей, проворно перехватили поводья у прибывших, помогли им сойти с седел и отвели коней в сторону. Похоже, на каждого прибывшего на жаназа поставлено по человеку, чтобы внимательно обслуживать гостя.

Глядя на плачущих, искренне скорбящих Байсала, Байдалы, подъехавший Абай и сам зарыдал. Острая скорбь по Божею пронзила его до самого сердца.

Старших, приехавших на жаназа, после объятий и взаимных приветствий уводили под руки в траурную юрту. Там вдруг громко, многоголосо запричитали женщины. Туда вместе с мужчинами зашел и Абай.

Под шатровым куполом большой юрты трудно было повернуться от тесноты многолюдья, пространство от порога до тора было сплошь занято женщинами, сидящими в тесных рядах. Подперев кулаками свои бока, скорбящие - байбише раскачивались и голосили.

В самой середине плакальщиц находилась вдова Божея с черным платком на голове, громко причитавшая и проливавшая обильные слезы. Ближе к тору, теснясь в кучку, причитали пять девушек. Весь дом был переполнен звуками скорби и горестных стенаний.

Вошедшие мужчины, обходя плачущих женщин, опускались на колени, обнимали их за плечи и скорбели вместе с ними.

Абай проследовал в юрту вслед за Кудайберды, держался позади него. Обходить подряд всех многочисленных плакальщиц вошедшие не могли - ввиду тесноты, да и времени было мало. К тому же все свободные места возле женщин были заняты старшими - заметив это, Кудайберды протиснулся напрямик к байбише Божея, плача и причитая, склонился над нею. Когда человек, бывший около вдовы, после положенных ритуалом объятий и слез отошел от нее, Кудайберды сам обнял байбише и вскричал высоким юношеским голосом:

- Брат наш! Незабвенный брат!

Абай тоже сначала прошел к байбише, затем стал продвигаться в сторону пятерых девушек.

Наконец всеобщий плач постепенно утих. Только вдова-байбише продолжала причитать, и ей время от времени вторили девушки своими рыданиями. Байбише напевным голосом жаловалась на злую судьбу, убившую все мечты, наградившую вдовьей долей, лишившую ее надежного супруга. Ее плач снова всех опечалил, и многие вновь прослезились. Но вскоре и вдова умолкла. Тут скорбь продолжил всплеск девичьих голосов, снова поднявших плачи и стенания.

На этот раз их плач был особенно печален и горестен. Хор девичьих голосов, слившихся в единой скорби, всех захватил -люди вслушивались, как завороженные. Но вот и плач девушек утих, и голос байбише больше не звучал. Только стенания ее двух дочерей продолжали держать внимание всех, творящих жаназа.

Стараясь четко и ясно произносить каждое слово, дочери Божея причитали:

«Отец родимый, на кого ты нас покинул?.. Мечты наши теперь не сбудутся. Ушел ты, преисполненный гнева и обиды... Оставил нас одних на этом свете. Зачем бросил детей сиротами? Ведь сиротская доля - это горе и печаль.» Все в траурном доме, слышавшие их плач, не могли сдержать слез. Абай тоже прослезился, горячий ком перекрыл ему горло.

Далее, продолжая возносить свои жалобные песни усопшему отцу, дочери стали называть имена его близких, друзей. Вдруг, неожиданно для всех, девушки перешли на что-то совсем иное - голоса их будто обрели медное звучание. Помянули имя - Кунанбай. Мгновенно в доме установилась мертвая тишина.

А звенящие медные голоса двух девушек-сирот словно наносили удар за ударом Кунанбаю по голове, которую он низко склонил, надвинув тымак на самые глаза.

И все же то, что они пели, было обычным ритуальным причитанием. Его никогда, ни под каким видом, ни за что нельзя прерывать или сбивать. Плач на поминках - как священный намаз в мечети, непосягаем. Слова девушек-сирот становились все суровее и жестче.

Кунанбай, ты врагом нам стал, За обиду - дитя нам дал...

Кунанбаем зовется враг, Как кулана, дик его шаг, Как змея, он пестр и лукав.

Это для Кунанбая было больнее, чем удары камчой по голове. Сидевшие рядом с ним аксакалы стали беспокоиться, не допустил бы он, взъярившись, чего-нибудь недозволенного.

Стали беспокойно покашливать, зашевелились. Однако Ку-нанбай, словно окаменев, стиснув зубы, сидел на месте, не подавая виду, насколько он оскорблен и обижен. Абаю было невыносимо стыдно за него, за себя. Его отец был посрамлен на глазах у всех... А ведь среди тех пяти девушек, хором подпевавших плакальщицам - дочерям Божея, находилась Тогжан! Хорошо еще, что она сидела лицом не в его сторону. На голову девушки, с двух сторон прикрывая лицо, была наброшена черная шаль. «Ойпырмай! Лучше бы мне провалиться сквозь землю, чем так опозориться!» - мучительно думал Абай. Так же, как и отец, он сидел, опустив голову, и не смотрел ни на кого вокруг.

Вдруг он услышал шумные вздохи и недовольное пыхтенье со стороны тора. Поднял глаза и увидел: Сары-апа, приехавшая вместе со старшими матерями в повозке, вся потемнев от гнева, приподнимается с места, становится на колени и накрывает голову черным чапаном. Сидя на корточках, приготовившись, запела грозным, отнюдь не печальным, низким голосом:

Эй вы, девушки, где ваш стыд? Мир не добрых, а злых плодит! Иль Божей не был чтим кругом, Чтоб его хоронить тайком?

Как внезапно начала петь Сары-апа, так же внезапно и закончила. Все накопленное в сердцах враждующих людей было высказано устами этих плакальщиц. После них уже не возникало непримиримых обличительных слов ни с той, ни с другой стороны. Две дочери сиротки еще какое-то время невнятно голосили, всхлипывая, но постепенно и они замолкли. В траурном доме нависла тишина - и тут мулла Габитхан, сидевший возле старой матери Зере, начал читать Коран по бухарскому канону, нараспев, звучно, мелодично. Люди замерли в молчаливом благоговении.

Так завершилась заупокойная молитва - жаназа Кунанбая по умершему Божею.

После молитвы женщины остались на месте, а мужчин увели в другую юрту на поминальную трапезу. Обслуживали гостей сами старшие люди аула - и Байдалы, и Тусип, и другие аксакалы и карасакалы. Однако за чайным кругом и за кумысом не было, как это бывает обыкновенно, ни оживленных разговоров, ни рассказов. Обед также проходил в необычном сдержанном молчании. Изредка обмениваясь малозначительными словами, старались только быть взаимно вежливыми. Говорить, собственно, было не о чем.

Лишь коротко переговорили о видах на корм в это лето, о травостое на лугах предгорий. Немного, как будто между прочим, поговорили о взаимных налетах барымтачей между соседствующими родами Керей и Найман.

До отправления назад Кунанбая и его людей именно эти новости немного отвлекли, внеся какое-то оживление в разговор, не дали оборваться ему, словно нитке.

Как будто бремя великой заботы свалилось с плеч Кунанбая. Чуть ли не с облегченным вздохом «Ух!» он после жаназа отправился назад в аул Кунке. По дороге он долго молчал - и, наконец, только одно и высказал:

- А Сары-апа надо окружить почетом и уважением!