2
Теплые весенние ветры быстро растопили снег в степи. Вскоре не только очистились от снегов равнинные пастбища, но и на склонах высоких холмов предгорья появились темные проплешины. Задержавшийся снег торопился теперь как можно скорее уйти. Наступила пора, о которой в народе говорят: «Земля пробудилась после зимней спячки».
И солнце разгорелось сиятельно, по-весеннему, а по небу быстрыми вереницами побежали караваны белых кудрявых облаков. Народ, тесно набившийся в зимники Жидебая, заспешил обратно к своим оставленным зимовьям. Начинался весенний окот, уже были случаи появления первых ягнят. Люди, нашедшие приют и спасение у родственников, должны были теперь позаботиться о том, чтобы провести массовый окот и сохранить весенний приплод уже на своих зимовьях. Быстро собравшись, пришлый народ всего за пару дней вернулся на свои прежние места.
Бесконечные слова самой искренней благодарности звучали из уст старых и молодых, покидающих спасительный приют в ауле Зере и Улжан.
После того как гости покинули их аулы, Улжан открыла своим домашним, что выбраны и съедены все зимние запасы мяса. В тот же день пришел старый чабан Сатай, который обрисовал хозяйкам удручающую картину всех потерь аула.
Не очень удачной оказалась отчаянная работа по очистке снега на пастбищах для ослабевших в дни джута спасаемых овец. Таким способом удалось спасти далеко не всех овец -около двухсот голов за эти две недели все-таки пали на плохо расчищенных ослабевшими людьми снежных полях. Абай видел трупы животных, с каждым днем скапливающиеся все больше на пастбищах вокруг зимовья, однако ничего не говорил об этом матерям в Большом доме, чтобы не огорчать их.
Из пяти-шести аулов, являвшихся хозяевами этих пастбищ, падеж в собственных стадах наблюдался только в Жидебае, а в Мусакуле у Такежана не было никаких потерь.
Размер поражения по джуту определяется не только количеством погибшего скота в зимовьях. Когда сошел снег, земля стала подсыхать, вернулись с дальних выпасов лошади. По виду табунных коней сразу можно было понять, что на их долю также выпали тяжелейшие испытания. Медленным ходом, за несколько дней доплетясь до Жидебая, табуны Кунанбая оказались значительно поредевшими. А те лошади, что уцелели, выглядели неузнаваемо жалкими. Знаменитые крутогрудые жеребцы из кунанбаевских косяков и плодовитые кобылы, наедавшие жир на отгульных пастбищах, до жути истощали и превратились в живые скелеты. Шерсть на них потускнела, по-дикому отросла, взлохматилась и сбилась в колтуны. Ноги как будто вдвое вытянулись, обвились вздутыми жилами и обросли громадными костистыми мослаками.
И странно, зловеще, непривычно выглядел табун, в котором среди обессиленно бредущих лошадей не видно было ни одного жеребенка. По всей округе Причингизья уцелела лишь часть косяков Кунанбая, а также выжили немногие лошади остального Иргизбая. Кое-что сохранилось из конского поголовья табунов Суюндика, Байсала и Байдалы.
Плетясь друг за другом, кони бесконечно длинными рядами шли по степи, медленно тащились к своим зимовьям, напоминая шествие душ грешников в Судный день, как это представляется в священных книгах.
Кунанбай, Байсал и другие сильные владетели сохранили свои табуны, всю зиму неустанно посылая гонцов к табунщикам, заставляя их перегонять лошадей с места на место, занимая пастбища малочисленных слабых родов по всей большой округе. Теперь пережившие весенний джут лошади отъедятся на открывшихся из-под снега пастбищах, наберутся сил, полностью оправятся. Можно сказать, что они спасены.
Совсем иное положение было у других, слабых родов. Если бы табуны у них сохранились так же, как у сильных баев Тобыкты, то можно было бы посчитать, что джут ничего лишнего не унес. Если у всех тобыктинцев уцелело до тысячи голов лошадей, то у родов Торгай, Жуантаяк, Топай, Бокенши и Жигитек сохранилось всего по сорок-пятьдесят, семьдесят-восемьдесят лошадей из тысячи.
Именно эти числа яснее всего рисуют картину последствий стихийного бедствия, ужаснувших народ и навсегда оставшихся в его печальной памяти. В дни апрельского джута каждый род, каждое племя, каждый человек были озабочены собственным выживанием. Почти прекратились сообщения и встречи между людьми. По степи словно пролетел губительный, страшный ураган. У кочевников был один вопрос, равный вопросу о собственной жизни и смерти, - как спасти от холода и повальной гибели до предела истощенный скот?
Вскоре после джута аул Жидебай был полностью избавлен от ухода за лошадьми: Кунанбай велел отгонять косяки на Чингиз и полностью взял на себя все заботы о них.
Но вот уже вовсе потеплело. Проклюнулась первая зелень в степи. О прошедшем джуте и страшном море теперь напоминала только густая трупная вонь, отравившая воздух вблизи Жидебая. Сотни гниющих палых животных валялось на пастбищах вокруг аула, создавая угрозу заражения какой-нибудь страшной болезнью. Опасаясь этого, Улжан повелела аулу быстро уложиться и откочевать подальше от зимников, перебраться в другие места на свежий воздух и жить в юртах. Но имено в эти дни занемогла старая Зере.
Болезнь старенькой матери, только начавшись, сразу же резко пошла на обострение. Она слегла, силы быстро покидали ее, она лежала с закрытыми глазами, тяжело дышала.
Сильно встревоженные Абай и Улжан не отходили от Зере, ухаживая за нею. Они старались не допускать посторонних до больной, чтобы не утомлять ее. На вторую ночь Улжан стала терять надежду на выздоровление свекрови. Даже не посоветовавшись с Абаем, она послала человека в Карашокы. Под утро Зере пришла в себя, открыла глаза и в последний раз взглянула на сноху и любимого внука, которые сидели перед ней после ночи бдения. Абай с надеждой, пристально всмотрелся в ее глаза. Угасающая старенькая матерь показала взглядом, что хочет что-то сказать. Абай этого не понял, но поняла Улжан. Тогда оба они пригнулись к ней и стали слушать. Зере начала шептать...
Хотя силы ее покинули, но разум был ясен, только голос ее был слишком слаб.
- Сумела ли я... показать вам что-то хорошее в жизни... Научила ли... заветным словам, когда могла говорить и слышать. Не знаю. Теперь что поделаешь. Ничего. Сил больше нет. Чего смотрите на меня? Чего ждете? - Так сказала матерь многих перед своей кончиной, мучительно напрягаясь, затем смолкла. Глаза ее закрылись.
Никто уже ничего больше не ожидал услышать от нее. Абай приложил обе руки к груди и почтительно склонился у головы бабушки. Потом выпрямился, взял ее руки в свои и, плача, нежно прижал их ладонями к своим щекам. Потом поцеловал эти маленькие дряхлые руки, и несколько капель его слез упали на ее прозрачные ладони. И тут старушка снова открыла глаза и шепотом сказала:
- Жаным. карагым. солнышко мое. единственный. -Посмотрела в сторону Улжан, прошелестела едва слышно: -Береги. мать!
Потом замолчала, отдыхая, и вновь заговорила слабым шепотом:
- Один у меня сын. Слава Аллаху, он сможет. пусть бросит горсть земли на мою могилу.
Эти слова она произнесла очень внятно и отчетливо. Закрыла глаза и больше не сказала ни единого слова. Абай сразу понял, что это она говорила о Кунанбае. И Улжан, когда она говорила, кивнула головой, обещая: «Все поняли. Исполним».
Любимая, почитаемая всеми матерь рода Зере скончалась, не дожив до рассвета нового дня.
Безмолвные, опустошенные великой скорбью, не отводя печального взора от лица усопшей Зере, сидели возле нее Абай и Улжан. Погруженные каждый в свое горе и в свои думы о только что ушедшей в иной мир старой матери, до утра не перемолвились они ни словом, отрешенные от всего окружающего мира и друг от друга.
В жизни Абая это была первая смерть близкого человека. Лицо умершей Зере, покрытое смертной бледностью, застыло в благостном покое. Казалось, что, наконец, она достигла того, к чему стремилась всю жизнь. Смерть для нее была не мучительным уходом из жизни, а блаженным объятием вечного покоя.
С восходом солнца были направлены гонцы-вестники во все окружающие Жидебай аулы. Очень скоро пришли стар и млад, привели детей. Снохи, молодки - вся женская часть дома горевала тихо, не шумно, проливая молча слезы. Пришли опечаленные соседи, чабаны - все скорбели молча, лишь тяжело вздыхали.
Еще до обеда успели прибыть родственники из Карашокы, с Чингиза. Первыми с утра подъехали Кунанбай, Кунке и все их домочадцы. К полудню прибыли посланцы всего Иргизбая. Хотя и восприняли смерть Зере как великое горе всего рода, но люди не оплакивали ее шумно, не голосили. Совершали все обряды в благопристойной тишине.
На следующий день, к часу отправления жаназа, заупокойной молитвы, прибыли полностью и те пятьдесят соседей-бедняков, что спасались во время джута в доме Зере. Ее похоронили со всеми полагающимися почестями при стечении огромного количества людей из самых разных аулов округи.
Кунанбай и Кунке и остальные родственники оставались до семидневных поминок в Жидебае.
Абаю было тяжко от такого столпотворения в связи со смертью, похоронами бабушки и последующими обрядами. В дни скорби Абаю ни с кем не хотелось общаться, и он стал вслух читать Коран, исполняя обязанности муллы. В продолжение траурной недели он прочитал весь Коран два раза. И однажды в обеденную трапезу Кунанбай ему сказал:
- Ты что-то медленно читаешь Коран.
Абай ничего не ответил. Делая свое замечание, Кунанбай имел в виду, что другие муллы на похоронах читают быстро, скороговоркой, и успевают за неделю повторить Коран и по три-четыре раза. Но Абай не стал объяснять, почему он читает не спеша, хотя мог бы читать и скоро. Чтобы на душу бабушки снизошла Божья милость, Абай решил читать Коран с самым искренним чувством, не торопясь, проникаясь глубоким благоговением к священным словам. А порой он смолкал, подолгу задерживался над некоторыми сурами, проникаясь новым их смыслом, вдруг открывавшимся ему. Такое чтение было выражением его благоговейного отношения к душе почившей бабушке. Проявлением сыновней скорби по ее священному успению. Его молитвой и выражением бесконечной благодарности и признательности бабушке за ее жизнь, за ее материнскую любовь, доброту и великую человечность.
За семь траурных дней, в минуты, когда Абай оставался в доме наедине с матерью Улжан, она многое рассказала ему о своей жизни рядом с Зере. И Абай слушал ее с радостным, благодарным чувством.
- Твоя бабушка, светлой памяти, была истинно добродетельной матерью! Если бы не ее мудрые наставления и добрая забота, я стала бы, наверное, забитой, мелочной, жестокосердой хозяйкой этого дома. Мы с тобою, сынок, оба в неоплатном долгу перед нею. Нам теперь уже остается возносить благодарность святому ее аруаху. Воздадим, как должно, все почести нашей доброй матери!
И только теперь Абай впервые заметил, как сдала и постарела его родная матушка. На ее добром, милом, бесконечно дорогом для него лице читались следы тяжелых раздумий, тайных печалей и горестей. Все сказанное Улжан сын воспринял с глубоким волнением. Ничего не ответил, только согласно и благодарно кивнул головой.
По отправлении семидневных поминок и после совершения поминальной молитвы Кунанбай и его окружение покинули Жидебай.
Вскоре началось обычное для кочевников весеннее переселение на джайлау. До самых сорокадневных поминок Абай никак не мог выйти из состояния безысходной скорби по бабушке, единственно, на чем он забывался, были порожденные печалью и горем стихи, посвященные любимому другу и человеку на этом свете - покойной бабушке Зере. Стихи приходили к нему, когда он, гонимый тоской и болью душевной, верхом на коне погружался в степные просторы, взбирался на холмы.
И еще одна жестокая, ранее ему неведомая сердечная боль мучила его в эти дни. Взбираясь на горные урочища Чингиза, он увидел всюду опустошительные следы недавно прошедшего народного бедствия. Большие, многолюдные аулы, еще недавно кипевшие жизнью, нынче стояли почти пустыми. Если раньше пастбища кишели пасущимся скотом, теперь лишь кое-где виднелись редкие кучки животных, численностью в пять-десять голов.
Из-за малочисленности уцелевшего скота многие аулы объединились, чтобы кормиться и выбираться из нужды сообща. Прекрасные, просторные урочища с большими пастбищами остались безлюдными, пустыми, без пасущегося на них скота. Да и людские души остались пустыми, безрадостными. Потеряв всякую надежду, многие пошли по знойным степным дорогам -попрошайничать. И Абаю зловеще представлялось, что это со смертью матери народа, Зере, сам народ свалился в тяжкой болезни, от которой никак не может выправиться...
Видя это, Абай все больше погружался в темные глубины непроглядной, безысходной печали. Полное безразличие ко всему охватило его. Избегая общения с кем бы то ни было, он становился все более угрюмым и замкнутым. Беспредельная скорбь по бабушке Зере слилась в его сердце с болью за народ, который оказался столь же уязвимым перед смертью, как и его старенькая, сухонькая матерь.
Подошли сороковины по смерти бабушки Зере. На джайлау со всех аулов собрались люди, чтобы в последний раз помянуть великую матерь рода и воздать ей подобающие почести. Ул-жан заметила в эти дни, насколько осунулся и потускнел Абай. Казалось, он был не в силах вырваться из круга черных дум, изводящих его. После отправления тризны, когда весь народ разъехался, Улжан решила поговорить с сыном.
- Вижу, ты весь в своих тяжелых думах. Мучаешь себя, не замечаешь, как они губительны. Негоже молодому джигиту так изводить себя горем, это ни к чему хорошему не приведет. Возьми себя в руки. Пригласи Ербола, садитесь на коней - и поезжайте по аулам, развейтесь немного! - Так говорила Улжан.
Вскоре приехал Ербол, привез весточку от Асылбека, сына бая Суюндика. «Слышал, Абай не выходит из дома с тех пор, как скончалась его бабушка. Передайте ему: пусть приедет к нам, погостит». Так гласило его послание. И вскоре два джигита приехали в аул Суюндика.
Когда Абай и Ербол подъехали к знакомому аулу на реке Жа-нибек, расположенному в красивой зеленой долине, навстречу им вышли братья Асылбек и Адильбек. Вместе с ними был Дар-кембай. Молодые гости вначале зашли в юрту бая Суюндика, отдали салем в знак уважения к старшим.
Дней десять назад бай Суюндик со своей байбише посетил очаг Зере, почтил ее память, поминальной молитвой. Сейчас он расспрашивал о здоровье Улжан и остальных домашних, был приветлив, тих и немногословен. Тотчас распорядился: «Пусть молодежь не чувствует себя стесненно. Пусть веселится вольготно». И для игрищ молодежных посоветовал отвести просторную юрту Асылбека.
Но дом для молодежи и без того уже был приготовлен - в той же юрте Асылбека. Приходившие туда приветствовать Абая и те, что подходили к нему на улице - стар и млад, выражали ему великую признательность и говорили слова, полные глубокого уважения и любви к молодому джигиту. И жена Асылбека, Кара-шаш, была одна из первых, что высказала ему такие слова. И спасавшийся у Абая бедняк, могучий Даркембай, благоговейно поминал священный аруах Зере, возносил добродетели Улжан, с умиленной улыбкой расспрашивал о здоровье детей Абая, каждого ребенка называя по имени. Он светлым взором обращался к молодому гостю, так и вился вокруг него в радости встречи и не знал, каким еще вниманием окружить своего благодетеля и спасителя. В ауле Жанибек находились люди из родов Борсак, Бокенши, в своем бедственном положении объединившиеся с аулом Суюндика. Все они хорошо знали о том, что сделал Абай для спасения пострадавших от джута, а многие и сами спасались вместе с остатками своего скота в Жидебае и Мусакуле. Увидев Абая, все они с благодарственными словами подходили к нему. Один из аксакалов племени Борсак сказал:
- Свет мой ясный, Абайжан, я пострадал от джута не так страшно, как многие другие. За это я должен благодарить Аллаха и, конечно, тебя.
- Слава Создателю! Скота мы сохранили не меньше, чем другие. И молоко есть, и масло. Те пятьдесят аулов, которые спасались у вас на зимовье, больше остальных сберегли скот. - Так говорил, с довольным видом, Даркембай.
Очаг Суюндика оказывал Абаю большой почет. Карашаш, жена Асылбека, выражала почтительность как близкой родне. Раньше косившийся на него, и довольно враждебно, Адильбек в этот раз встретил его на дороге, подвел к дому, сам открыл перед ним дверь, забрал из рук его камчу и шапку, повесил на решетку кереге.
Любезность, учтивость, почести, воздаваемые всем аулом, были столь искренними и сердечными, что Абай почувствовал себя прибывшим к очагам самых близких родственников.
Впрочем, Абай всегда был более расположен к Бокенши, чем к родам Жигитек и Котибак. Бокенши отличались от своих воинственных соседей особой мягкостью нрава, открытостью и дружелюбной искренностью, были верны данному слову, ничего не жалели для человека, к которому проникались любовью и уважением.
Три дня проведя в веселье - с песнями, играми, разными затеями, Абай сполна испытал на себе радушие и сердечное гостеприимство хозяев, особенно со стороны Асылбека и его жены Карашаш.
Давно уже Абай называл Асылбека - Асыл-ага, уважая его старшинство. В эти дни Асылбек истинно стал для Абая любимым старшим братом.
И все же, несмотря ни на что, все эти дни веселья, шуток и добрых разговоров прошли для Абая с глубоко затаенной, неизбывной, пронзительной сердечной болью. Однако он сделал все, чтобы никто этого не заметил.
Аул Суюндика, куда он прибыл на этот раз открыто, по дружественному приглашению хозяев, - красивый горный аул Жа-нибек навеял на него эту боль. То, что называлось «мечтой», теперь стало незаживающей раной. Раной, нанесенной в самое сердце. Страданиям нет и не предвидится конца. Густая, жгучая, неимоверная печаль, возникающая при одном только упоминании имени «Тогжан»...
С первого дня по прибытии в дом Суюндика у Абая словно смутилась душа: он все время искал вокруг себя ее, любимую Тогжан!.. Ему чудилось, что она невидимо таится здесь, в родительском доме - Тогжан! Стоило стукнуть двери, как он вздрагивал и быстро оборачивался, с безумной надеждой вглядываясь в вошедшего человека. Тогжан! Сидя в юрте, вслушивался в мелодичный звон шолпы, раздававшийся вдруг, - и словно заклинал вернуться тот далекий серебристый звон, что звучал при каждом шаге ушедшей от него навсегда Тогжан.
Когда Абай, переступив порог, вошел под сень войлочного шатра Асылбека, ему вдруг показалось, что справа от двери сечас шевельнется знакомый шелковый занавес, обещая и на этот раз раскрыться и явить ему истинное счастье и райское блаженство жизни. Тот же белый шелковый занавес. Та же высокая, отделанная костяными узорчатыми пластинками кровать. Даже постельное убранство на ней - все было то же самое, прежнее. И дверь, быстро и бесшумно отворенная тогда руками его друзей, Ербола и Карашаш, даже дружественная дверь была перед ним все та же.
Здесь они все, его друзья-сообщники, и наперсница любви Карашаш, оказавшая великое и нежное доверие, вручив ему
Тогжан. Но теперь ни это теплое гнездо самой верной дружбы, ни сами верные друзья - ничто и никто не в силах прийти к нему на помощь, принести облегчение. Они так же бессильны, как и Абай. Тогжан здесь нет.
Прекрасная Тогжан, дороже которой никого нет для него в мире, в эти дни вновь незримо вернулась к нему, разрушив все преграды, и нежно, властно позвала его... Но все напрасно! Лишь боль и тоска откликнулись в нем на этот зов.
Что за испытание? Его недавнее непосильное горе, непомерная печаль - сошлись, сомкнулись сейчас с пронзительной болью неискупленной любовной тоски. И печаль утраты, и тоска любви - они слились в его душе, во всей безгрешной чистоте, безбрежной боли, роковой неразрешимости.
Абай внешне выглядел веселым, беспечным, пел свои шутливые песни, но внимательному, сочувствующему взору представилась бы совсем другая картина его души. Оттуда и исходили внезапные нотки уныния в его голосе. Вырывались грустные вздохи, казалось, без всякой на то причины. Истинную причину этих вздохов знала лишь одна миловидная женге Кара-шаш. Ей эти вдохи и выдохи дрожащего дыхания Абая казались беспомощными всхлипами ребенка - после долгого горького рыдания. И Карашаш, изредка поднимая глаза на Абая, едва сдерживала слезы жалости.
На третий день, когда они вдруг остались в юрте одни, она сказала Абаю:
- Абай, милый, ты не забыл, я вижу, мою ненаглядную любимицу Тогжан! Неужели ты до сих пор чувствуешь себя как путник, заехавший на свое давно брошенное кочевье? Ах, ничего ведь там не осталось. Абай, бедный ты мой, я ведь давно вижу.
- Она слегка покраснела и, подняв глаза, посмотрела на него ласково, понимающе, сочувственно.
- Ты права, женеше! - воскликнул Абай. - Перед тобой мне нечего скрывать. И тогда ты понимала, и теперь твое сердце все чувствует. Ты угадала, женеше. Я не могу больше. Я вижу все, как сейчас... Это стоит перед глазами! Что делать, женеше? Все кажется мне, что откроется дверь, войдет Тогжан и начнет меня горько упрекать.
- Как мне жаль, о Создатель!.. Вы оба совсем другие. не похожи на остальных. Моя баловница делилась со мною всем. Она меня любила, хорошая. Уезжая к мужу, она проклинала судьбу, желала себе только одного - смерти. Я это знаю. Она мне сама сказала. - Так говорила женге Карашаш Абаю.
Оба они, погрузившись в безысходную печаль, надолго замолкли.
В глазах Абая отчетливо, как при ясной луне, предстал вечер его последней встречи с Тогжан. Словно это происходит сейчас, и Тогжан находится рядом.
В тот безветренный теплый вечер Тогжан сама пришла к нему, в укромную ложбину, далеко от аула. От нее пришло послание: «Пусть скорее приезжает!» Это было после второго посещения жениха, перед тем как он должен был забрать ее к себе. И в скором времени ожидалось прибытие свадебного каравана.
Застенчивая, немного даже робкая, нежная, Тогжан в тот вечер была неузнаваема. Она пришла, напряженная, как струна, решительная и смелая. Слова нежной страсти слетали с ее уст без робости, она словно сама упивалась ими, произносимыми ею в первый и последний раз. Говорила, плача и смеясь, все тело ее сотрясалось частой дрожью, словно в ознобе. Она долго стояла, спрятав лицо на его груди, как это было и в прошлые свидания. Пламенея, трепеща в его объятиях, она сама с силою обнимала его, прижимая к себе, и говорила все, что повелевала сказать ее чистая страсть.
Они полюбили друг друга уже довольно давно, но оказалось, что свидания у них были редки, а истинной радости любви испытали они совсем мало. Тогжан плакала, выказывая свою обиду на судьбу, на жизнь, на самого Создателя, пославшего им такую злую участь. Плача, рыдая, вознося жалобу к небесам, она вдруг отчаялась - до потери всякой надежды - и принялась слать проклятия своей судьбе. От своей беспомощности хоть в чем-то утешить Тогжан, Абай уехал тогда от нее совершенно растерянным и опустошенным. Перед глазами его была она, уходившая в слезах. Черный чапан накинут на ее голову, в сумерках ночи призрачно мелькает подол ее длинного белого платья... Он слышит, до сих пор слышит, как приглушенно звучат под накинутым чапаном ее серебряные шолпы.
- Бедная, любимая моя Тогжан! Пока буду жить на этом свете, не забуду тебя! Ты навсегда в моем сердце, родная, - тихо промолвил он.
Карашаш он стал близок, словно любимый зять. Она желала хоть чем-нибудь утешить его, отвлечь от тайных страданий. И она обратилась к мужу за советом: «Не предложить ли Абаю поехать с нами в гости?»
Карашаш происходила из аула Сыбан, где жил акын Кадыр-бай. Ее родичи недавно пригласили в гости ее с мужем Асылбе-ком, и они обещали приехать, как только Абай и его друг погостят у них и отбудут домой. Но Асылбеку понравилось предложение жены, он проникался все большей приязнью к Абаю, и ему тоже не хотелось так быстро расставаться с гостями. К тому же он понял глубинное желание Карашаш еще немного поразвлекать не очень-то выправившегося - и по его наблюдению - после горестных испытаний Абая. И Асылбек сказал ему: «Поедем с нами. Погостим. Пожалуй, развлечемся там изрядно. Ты же хорошо знаешь, каков человек Кадырбай. Думаю, наша поездка не будет скучной. Так что едем вместе!»
Абай за эти дни почувствовал глубокую, особенную близость к дому Суюндика. Ему не хотелось расставаться с Асылбеком и Карашаш. На их предложение он тотчас ответил согласием.
Но не одобрил Ербол, оставшись наедине с Абаем, он сказал:
- Е, удобно ли это будет? Получится так, что мы будем сопровождать бабу, которая едет с мужем к своим родственникам. Он-то едет к своим нагаши, а мы с тобой здесь при чем? Смотри, как бы люди над нами не посмеялись!
Ербол беспокоился не о себе, ему дорога была незапятнанная честь друга. Верный Ербол не мог и мысли допустить, что про Абая могут сказать: «Что за нелепость! Неужели он не понимает?» - особенно сейчас, когда столько людей всюду поминают его самыми добрыми словами. И еще он подумал, что если людям стало хоть что-то известно о чувствах Абая, поездку Абая могут понять совершенно превратно...
Но Абай как-то не придал значения предостережениям друга. Положив руку на его плечо, он сказал с улыбкой:
- Ты представь себе - мы будем общаться с самим мудрым Кадырбаем! Послушаем его песни, слова назидания - чего стоит одно лишь это? Если нас будут упрекать, что мы последовали не за теми, за кем надо, то ведь нам с тобой хорошо известно, дружище, за кем мы следуем? Это достойнейшая, всеми уважаемая женге Карашаш! У кого язык повернется что-нибудь плохое сказать против нее? А против Асыл-ага?..
Радость Абая по тому случаю, что он сейчас не расстанется с Карашаш и Асылбеком и поедет вместе с ними, больше всего убедила Ербола, и он дальше не выказывал своих опасений.
Итак, через четыре дня свита из нарядных, молодцеватых джигитов, окружавших Карашаш, доставила ее в аул Кадыр-бая.
Молодых знатных гостей из Тобыкты аул встретил радушно. Юрту Кадырбая, куда их пригласили, переполнили нахлынувшие в дом старики, молодежь, женщины и даже дети. Немало тетушек, молодых келин и юных девушек собралось вокруг Карашаш.
Гостей привечал сам Кадырбай. Абай видел его второй раз - через несколько лет после годового аса Божея. Акын заметно постарел, куда-то исчезла его привлекательная статность, и весь он как-то усох, осунулся. Волосы на голове, борода и усы стали совсем белыми. Заметней, резче и глубже бороздились морщины на лице Кадырбая. О некогда величавом, красивом лице акына напоминали лишь высокий, мощный лоб, орлиный нос и ясный, проницательный взор прищуренных глаз. Он не узнал Абая. Но когда ему сказали, что это сын Кунанбая, старик стал вспоминать события прошедших лет, вспомнил и годовой ас Божея. И настолько свежи и ярки были его воспоминания, словно они касались дел вчерашнего дня.
- Событие незабываемое, самое большое в этих краях за последние годы. Поминки по Божею надолго останутся в памяти людей. Гости разъезжались по домам очень довольные, были благодарны тем, кто устроил эти поминки, - говорил он.
Молодые гости почтительно слушали старого акына, он неторопливо расспрашивал о происшедшем в Тобыкты джуте, о здоровье известных ему аксакалов. Абай поначалу отвечал немногословно, учтиво, старался вести себя сдержанно и без особого повода не вступать в разговор. Однако именно Абаю пришлось поддерживать разговор с хозяином дома, искусно оживлять его интересными рассказами и новостями. Ибо Асылбек, зять в этом ауле, должен был придерживаться определенных правил поведения и больше молчать, нежели говорить. Да и сам Кадырбай, задавая свои вопросы, обращался именно к Абаю.
В этом году люди из дальних мест при встречах первым делом заговаривали о прошедшем весеннем джуте. И нынче весь вечер старый Кадырбай только об этом и расспрашивал. Вопросов было много. Насколько тобыктинцы пострадали от апрельского джута? Какие из родов Тобыкты понесли наибольшие потери? Какие отделались легко? Не продолжается ли где голод? Как обстоит дело с молоком? Есть ли аулы, в которых весь скот уцелел? Старый акын подробно расспрашивал обо всем этом. Поскольку он в прошлом был хорошо осведомлен о делах Тобыкты, теперь ему было нетрудно ставить вопросы и делать уверенные выводы - словно он был одним из тобыктин-цев, по случаю оказавшимся вдали от родных мест. Вопросы старика были похожи на расспросы знахаря-табиба, который, беря пульс у больного, расспрашивает о его самочувствии, про то, как он спит, как ест.
Абай давал подробнейшие сведения о делах близлежащих к Жидебаю и самых отдаленных аулов Тобыкты. Говорил уверенно, без тени сомнения. Асылбек и Ербол, его самые близкие друзья, только теперь впервые, с удивлением, слушали эти сведения от Абая. Он словно по бумажке читал, называя число уцелевшего скота в разных родах Тобыкты, сообщая, чем еще кроме этого они располагают, какой из родов понес наиболее ощутимый урон, и что он имел раньше, до апрельского джута. Давая сведения в сравнительных числах, Абай обрисовал перед Кадырбаем полную картину бедствий по всем племенам тобыктинцев. Старик сидел перед ним с удрученным видом, покачивал головой, поцокивал языком, близко к сердцу принимая беду далеких сородичей.
Родные аулы его были не в лучшем положении. Обильные майские снега, выпавшие в горном краю, привели Сыбан к упадку, и у этого племени в большом количестве погиб скот - жизнь кочевников и здесь оказалась в шатком положении.
У Кадырбая хозяйство его собственного очага было и раньше довольно скромным. Однако именно в этом году, трудном и голодноватом для всех, дела Кадырбая обстояли неплохо: кумыса и мяса на еду пока хватало. Он взял у родичей, благополучно переживших весеннее бедствие, несколько кобыл на содержание и доил молоко для себя. Старый акын не стал скрывать, что пережить нужду и страдания, вместе с другими, ему все же пришлось.
Молодого джигита, столь хорошо осведомленного о бедственном положении народа, старый акын воспринял и выслушал уважительно, словно своего курдаса25. Из того, что было сообщено Абаем, Кадырбай скорбно уверился, что бедствие постигло немало народу в Тобыкты. Доходили и другие слухи, что вся казахская степь голодает, доведена до крайней черты. И мысленным взором окинув все пределы родной земли, на которой страдали и гибли люди, старый акын с глубокой душевной болью молвил:
- Степняк, словно сыто вскормленный горделивый аргамак, резвится на просторе, радуясь жизни. Но стоит пройти всего одному снежному бурану - и наш брат съеживается в комочек и превращается в тощую клячу. Жалкий, беспомощный, он качается на холодном ветру, словно веточка, торчащая из сугроба.
Уже была глубокая ночь, чаепитие завершилось. Где-то снаружи, возле юрты, резали барана, получив молитвенное благословение муллы. Соседи, пришедшие в юрту ко встрече гостей, теперь незаметно расходились по домам. Девушки и молодки-женге, окружавшие Карашаш, тоже ушли, возле нее осталась лишь одна девушка, светловолосая, но с темными бровями и ясными улыбчивыми серыми глазами. Стройная, высокая, исходящая радостным сиянием юности, то была чудесная девушка. Абай первым делом обратил внимание на эти черные, как смоль, густые брови на лице светловолосой девушки. Они рисунком своим, напоминающим изогнутые крылья ласточки, похожи были на брови Тогжан. И слегка раскосые вдумчивые глаза, с серебряным блеском зрачков, были, как у Тогжан. Когда прекрасная девушка смотрела на Абая, ему казалось, что эти глаза излучают сияющие лучи. Тонкий румянец разливался на ее узких щеках, делая еще более привлекательным это благородное лицо. Высокий светлый лоб и тонкий нос с горбинкой подсказали Абаю, что это дочь благородного Кадырбая.
Да, это была Куандык, та самая «девушка-акын, дочь Кадыр-бая», знаменитая, как и ее отец.
Пока не разошлись соседи и гости из своего аула, Куандык была очень занята, обслуживая всех, разнося чай, то и дело выбегая из юрты на улицу, где резали барана. И лишь по уходу многих людей девушка смогла присесть к Карашаш и разговориться с ней.
Ей не свойственно было проявлять показную робость юной девицы, покорной перед отцом. Куандык отца не боялась и не стеснялась, не бормотала перед ним, потупив голову, заведомо тихим голосом. Нет, ее голос уверенно и звонко разносился по всему дому:
- Пейте чай! Ешьте! Что так мало едите! Еще чаю! Мяса! Ешьте, пожалуйста!
Куандык угощала гостей и вела себя как настоящая добрая хозяйка. После того как свернули дастархан, соседи разошлись и суета улеглась, вся семья собралась вокруг гостей. Началось самое приятное ночное общение. Куандык, подсев к Карашаш, начала тихонько расспрашивать ее про молодого Абая, о котором она слышала много хорошего.
Когда разговор вновь пошел о джуте, Абай сравнивал нынешнее бедствие народа с его прошлым опытом. Из поколения в поколение повторялись подобные бедствия. Всем известно, что джут - это извечный, злой враг казаха, живущего в войлочной юрте. Каждый знает об этом. Джут несет с собой не только голод и мор - людей, скота. Джут угрозой и муками голодной смерти заставляет кочевника терять свое человеческое лицо. Словно заморенный подыхающий скот, кочевники разбредаются по степи, перестав быть единым народом казахов. По дорогам, не видя друг друга, бредут их тени. И какой же достойный урок извлекают последующие поколения народа, его потомки? Находят ли они путь избавления от этой беды, что способна однажды единым махом смести их с лица земли? Ищут ли этот путь? Думают ли об этом? Нет, довольные сегодняшней сытостью и достигнутым благополучием, они не видят всей призрачности и непостоянства своего кочевого существования! Задумываются ли отцы народа о том, чтобы преобразить свою жизнь и не носиться больше по ней, как перекати-поле? Были в прошлом - есть ли в настоящем времени люди, «истинные отцы народа», которые душой болели бы за жителей войлочных юрт? Знает ли аксакал Кадырбай о таких людях - в прошлом или в настоящем? Об этом спрашивал Абай.
Для Кадырбая эти вопросы оказались неожиданностью. Он задумался, взглядом уйдя в себя, посидел с отрешенным видом, потом встрепенулся, оглядел всех вокруг и ответил стихами:
Счастья изменчив круг,
Жизнь - что в бурю тростник, Смертен подлунный мир. Сад, что расцвел вокруг, Осенью свял, поник...
Так же бессилен ты -
Блекнет твой лик, как цветы.
Абай по достоинству оценил и сам поэтический ход, и стихи старого акына, - вместо ответа на вопрос. Но молодого поэта они ни в чем не убедили. Он стал вежливо возражать Кадырбаю: прекрасное, но быстротечное существование цветка не может идти в сравнение с жизнью человека. Казахи представляют собой народ, очень сильный своим единством и многочисленностью. И этот народ, способный бороться за свое счастливое, уверенное будущее, не должен уподобляться полю весенних цветов, которые потеряют всю свою красоту и аромат, засохнут и опадут, чуть только жарче пригреет солнце.
На это Кадырбай ответил, печально улыбнувшись, что существование всех людей и каждого народа, какими бы сильными они ни казались, подчиняется закону непостоянства и бренности. Но в духе своем народ казахский в этом мире живет действительно далеко не хуже других, заметил старик.
Однако и эти мудрые слова не удовлетворили Абая. Он заговорил, что есть у казахов великое искусство, и оно составляет их несметное богатство и неиссякаемую духовную пищу.
- Но если не закрывать глаза на правду, - говорил он дальше, - наш брат казах, тысячелетиями живущий в своей кочевой юрте, мало что знает о других народах в мире. А ведь любой народ, лишь ознакомившись со всем хорошим, что есть у других народов, может перенять это хорошее и стать лучше. Еще со времен Адама знания от одного народа переходили к другому - и также наоборот, чем и обеспечивалось общее благо. А мы, кочуя по одной и той же степи, оставались в стороне от искусства других стран и народов, не имели никакого представления о многих его видах и обличиях. И с нами в нашей кочевой жизни оставались все тот же страх перед голодным джутом, вся та же войлочная юрта с тундуком, неизменная испокон веков, все тот же домашний скот, хвостатый и рогатый - знак нашей отсталости и убогости. Но при этом всякий казах, сидящий на коне, считает людей остального мира ниже себя, недостойными оказаться рядом с ним на почетном торе. А на самом деле он, бедняга, лишь вечно трясущийся за благополучие своей скотины кочевник, и он совершенно беззащитен перед таким стихийным бедствием, как джут. Разве не является казах одним из самых беспомощных людей человеческого мира?
При этих последних словах молодого гостя Кадырбай и его дочь Куандык растерянно переглянулись, словно поэты, проигравшие на состязании акынов. Кадырбай не был похож на других отцов. Он мог обсуждать с дочерью самые серьезные вопросы, давал ей советы, выслушивал ее мнения и мог в делах опереться на нее, как на сына-джигита.
Серьезный долгий разговор, в котором из уст Абая звучали такие слова, как «народ», «благо народа», был необычен для старого акына. Он был удивлен, взволнован и даже почувствовал приподнятое воодушевление от такой беседы. Ласково и растроганно смотрел акын на молодого джигита. Кадырбай свободно мог беседовать с людьми самого высокого уровня, представителями своего поколения, но с этим джигитом все то, что считалось «ничего нет яснее», - вдруг обретало новый, необычный смысл. Джигит смело спорит! У него есть характер. Очень уместно приводит самые веские доказательства.
На другой день за кумысом опять заговорили о делах, касающихся народа. Поначалу Куандык не вмешивалась в спор.
Однако вскоре начала высказываться, явно склоняясь на сторону молодого гостя.
Когда ей показалось, что доказательства Абая настолько верны, что им не может воспоследовать какое-нибудь разумное возражение, девушка-акын воскликнула: «Кажется, тут и спорить не о чем, отец!»
Это было сказано на том крутом повороте разговора, когда старый Кадырбай попенял Абаю:
- Если считаешь, что дело идет не так, ты сам-то знаешь, как надо правильно идти? Чего пожелаешь народу, чтобы он в дальнейшем мог жить более достойно? Ойбай-ау! Ты осудил, Абай, но знаешь ли ты, как можно поправить дело? Если знаешь, то растолкуй мне подробнее.
И Абай ответил:
- Народу нужны знания. Народ должен потянуться к просвещению, к образованию. В будущем нет места беспечному пастушескому существованию, похожему на безмятежный сон. Нет места вере кочевника в то, что раз и навсегда установлен незыблемый порядок его существования - с джайлау на джайлау. Аксакал, нам пора поучиться у других народов, которые ушли далеко вперед, мы должны многое перенять у них, ибо мы отстали, увязнув в кругу одних и тех же кочевок.
То, о чем с такой убежденностью говорил Абай, не родилось днями в спорах с Кадырбаем, в его гостеприимном доме. Нет, это были мысли молодого поэта, рожденные в лихорадке его долгих и мучительных раздумий. И определяющая мысль прояснилась: «Просвещение, знания, образование - вот столбовая дорога в будущее для нашего народа - извечных конников».
Кадырбай не стал оспаривать, но привел свои доводы:
- Образование и воспитание необходимы, твои слова справедливы, джигит. Но дать образование детям - это дело родительское. И самое наилучшее воспитание - это указание детям того пути, которым следовали предки.
И тут, открыто не поддерживая отца, высказалась Куандык:
- Отец, слова нашего гостя более весомы!
После чего Кадырбай смолк и снова долго сидел, погрузившись взором в какое-то одному ему видимое пространство. И опять, встрепенувшись, посмотрел на Абая просветленными глазами и воскликнул:
- Сын мой, если по правде - ты высказал то, до чего я не мог додуматься. Но мне по душе твои мысли, и твои устремления мне нравятся. Видимо, жаным, тебе открыто грядущее время! Все, о чем ты говоришь, будет нужно твоим современникам и будущим поколениям! Новые знания - это хорошо, но к кому ты обратишься за ними? Ведь наш народ никогда ни в чем не брал пример с других, и сам не подавал его другим. В чем причина этого? Да в том, что мы, кочевники, всегда жили вдали от всех, в оторванности от многолюдия других народов. Что мы могли перенять от них, живя на отшибе в своих бескрайних степях? И ты прав: нам только бы не заблудиться на путях будущих веков! - Так завершил свои слова Кадырбай.
Старый мудрец не сразу согласился с молодым мыслителем. Но, погрузившись в глубокое размышление, узрел там истину и не мог не согласиться с нею.
После этих разговоров, длившихся два дня и две ночи, Абай с Кадырбаем уже ни о чем больше не спорили. Молодой поэт с душевным трепетом слушал рассказы старого акына о многих знаменитых певцах и поэтах степи, чьи стихи и песни навсегда легли в народную память, став его духовной собственностью. Со многими из этих великих людей Кадырбай встречался и теперь рассказывал о них, весь преображаясь, вдохновенно, свободно, легко переходя от одного рассказа к другому, словно ступил на знакомую дорогу. Порой он принимался выразительно читать стихи, и в тех местах, где память изменяла ему, он оглядывался на дочь Куандык, и та, красивая, сияющая молодостью, излучающая радость и свет, приходила на помощь отцу. Она тут же подхватывала забытую им строку и читала дальше.
Кадырбай часто называл имя знаменитого акына Садака. В юности Кадырбая Садак был его самым любимым поэтом. Говорил о нем с великим уважением и преклонением: «Его познания и все, что он увидел и пережил, - огромны как море. Мы не знаем и тысячной доли того, что знал этот человек. Таких мудрецов больше нет. Он был не от мира сего, душа его была наполнена нездешним светом. Он был акыном от Бога».
И в связи с этим именем Абай стал спрашивать у Кадырбая об айтысе - поэтическом состязании между именитым Садаком и маленьким еще Кадырбаем. Это был известный на всю Сарыарку айтыс - «Айтыс Садака и мальчика-акына». Абай знал, что тем мальчиком-акыном был Кадырбай. Однако Кадырбай не стал особенно распространяться по этому поводу. Лишь сказал:
- Куда нам всем было состязаться с Садеке! Пришлось, конечно, что-то там говорить, вставляя свои незрелые мысли в поэтическую строку. Но чтобы сказать - «сошлись в айтысе» и «кто-то из них победил» - это уж слишком. Все получилось случайно и не к делу - просто после того, как мальчик-акын Кадырбай одержал верх над шестнадцатью акынами Сыбан, аксакалы ради чести рода вытащили меня на айтыс с Садеке... - Так сказал Кадырбай и сразу перевел разговор на другое.
В Кадырбае чувствовался человек благородной крови и широчайшей степной души. Признаки мелких натур - себялюбие и надменность совершенно отсутствовали в нем. Речь его была проста, несуетлива. Ему чужда была выспренность. Но такими высокими качествами человеческими был наделен не только один акын Кадырбай. Словно породные свойства души у степных поэтов - простота и невыспренность, благородство и широта души были свойственны всем большим акынам. Такими были и Садак, о котором столь уважительно и тепло недавно отзывался Кадырбай, и старый Шумек, и любимец степи Барлас, и другие. Обо всех этих поэтах вспоминал Кадырбай, связывая их поэтический дар с божественным предопределением. В их песнях, говорил он, отразилась вся великая печаль и извечная скорбь кочевого народа.
- Прислушайся внимательно к напеву их знаменитых кюев, и ты всегда уловишь голос страдания и печали, который переходит от одного акына к другому. Сын мой Абай, вчера ты высказал одну великую истину: ни один человек во всех предыдущих поколениях не покинул наш мир без горечи несбывшихся надежд в душе. Никто не ушел отсюда, исполненный счастья и радости, насыщенный жизнью. И есть один мотив у всех наших певцов, он самый мощный во всех их кюях. Нет, это не радость, не веселье, не ликование. Это горестное размышление о тщетности жизни и печаль по неудержимости быстротекущего времени. И ты сам - вспомни о былых временах, растаявших бесследно, представь людей, мечтавших о чем-то, вспомни, наконец, о недавнем джуте - что при этом чувствуешь ты в своем сердце? Все акыны поют песнь сострадания человеческой жизни. Все они редко видят человека в часы его радости и ликования. Все они рассказывают о горестных превратностях его судьбы, о его обездоленности в этой жизни, о крушении надежд и чаяний возле каждого человеческого очага! И это не случайно. Их песни - порождение человеческой беспомощности, безысходности, того самого, о чем говорил и ты. И петь об этом заставляет их собственная участь и участь народа, к которому они принадлежат. - Так заключил Кадырбай свои слова, раскрывающие его душу перед Абаем.
И дальнейшее их общение было разговором двух людей, глубоко понимающих друг друга, равновеликих душой и не разделенных возрастом, поколениями.
В этих разговорах о далеком и близком Кадырбай предстал перед Абаем одним из тех мудрых, ясных и сильных духом, человеколюбивых удивительных акынов, которых он встречал среди людей своего народа. Такими были акын Барлас, пришедший к нему на заре туманной юности, акыны Шоже, Балта. Кадырбай был в чем-то неуловимо похож на всех них и самобытно отличался от них. Но все то, что роднило его с остальными певцами и поэтами степи, проходило корневым стержнем через духовное естество всех стариков, уважаемых аксакалов, которых любили и почитали в народе.
В какой-то миг Абай словно прозрел: да ведь вот он, перед ним, его истинный духовный отец, тот, кто не говорит ему постоянно: «Старайся приумножить достояние! Усердно паси свой скот! Поднимай детей - расти потомков! Властвуй над другими!», а учит совсем другому! Дарует сыну разум свой! Наставляет на путь благородства и честности, на путь духовного света! Абай вознес благодарный салем старому акыну. По-сыновнему склонился перед ним. Признался ему, что получил от него сокровища мудрых наставлений, каких еще ни от кого слышать не приходилось.
Прошли дни в подобных, волнующих сердце, умных беседах. Абай старался ни на шаг не отходить от старого акына. Молодежь, Ербол, Асылбек и особенно дочь поэта Куандык, хотели увлечь Абая к более веселому времяпровождению, чтобы он поучаствовал в играх с аульной молодежью, но не знали, как к тому подступиться.. На четвертый день Кадырбай сам, почувствовав это, решил прекратить умные разговоры с молодыми гостями и дать им возможность повеселиться. Взяв в руку домбру, старик сказал:
- Вы, мои хорошие, дорогие мои! Поговорил я с вами, и словно стряхнул с плеч годы, сам помолодел! А вот я перед вами, милые мои, предстал словно одряхлевший верблюд, который не в силах подняться с земли. Какой с меня толк! Сколь ни старайся, как ни тужься - а все приходится топтаться на месте и ходить по одному и тому же кругу. И все мои песни постепенно стали смахивать на тоскливые песни старой байбише, которая согнулась над изголовьем детской колыбели. Сколько еще вы можете слушать эти бабкины песенки? Оставьте все это и устремляйтесь навстречу своим мечтам и желаниям! Наше знамя уже поникло и вот-вот готово свалиться на землю. Теперь ему не суждено гордо реять над вершинами. А ваши вершины и перевалы еще впереди! Смело преодолевайте их и никуда не сворачивайте! Вам незачем находиться в плену печальных раздумий. Умейте радоваться, смеяться и жить! Постарайтесь видеть в жизни как можно больше хорошего! Только не падать духом и не унывать!
Помолчав немного, старик улыбнулся и закончил:
- Теперь идите и веселитесь, а я провожу вас своей песней.
И Кадырбай заиграл вступление на домбре.
Играл он столь искусно и выразительно, что молодежь невольно замерла, покоренная завораживающей мелодией кюя. Затем старый акын запел. В его глуховатом, слегка надтреснутом, но сильном и красивом голосе звучала та природная мощь, которою наделила его одухотворенная степь. По всему чувствовалось, что в молодости у акына был сильный голос. Слова его песни представляли напутствие отца своим детям: «Любезные мои дети, добрые мои потомки! Будьте в этом мире хорошими, добрыми людьми! Пусть следы от вашей жизни останутся в грядущих веках! Постарайтесь быть как могучее дерево-байтерек, под сенью ветвей которого смогут укрыться от невзгод ваши несчастные сородичи, в час лихой беды и великой нужды».
Песня-напутствие, рождающаяся у слушателей на глазах, сопровождалась повторяющимся припевом, сочиненным акыном еще в давние годы: «О, народ мой! Народ мой родной! Многострадальный народ мой!»
Абай слушал, бледный от волнения. Слова, мотив и, главное, звучание надтреснутого голоса стареющего певца сильно задели сердце молодого поэта. В этом голосе Абаю слышался голос неведомого праотца народа, который слал свою песнь с вершины горы, утонувшей в тумане прошлых запредельных веков. Не в силах справиться с этим странным, могучим наваждением, Абай глядел на старого Кадырбая потрясенными, остановившимися глазами. В горле у молодого поэта перехватило, слезы горького сострадания подступали к нему.
Заметив, как сильно подействовало на Абая пение Кадырбая, его дочь Куандык осторожно коснулась рукою отца, затем переняла из его рук домбру.
- Отец, - сказала она ласково, с веселым упреком заглядывая ему в глаза, - вы обещали своей песней напутствовать нас на веселие, а вышло, что благословили на слезы. Нет, отец, мы не хотим тосковать! Хотим смеяться, хватит плакать! Мы уходим веселиться, дорогой отец мой, вот как!
Взрыв молодого смеха был ответом на ее слова. Абай тоже был покорен шаловливым задором дочери акына. Все в ней дышало радостной надеждой, непокорством унынию, чудесной, победительной силой молодости!
Когда гости вместе с Куандык шли по направлению к молодежной юрте, к ним присоединилось много девушек, аульных молодок и джигитов. Начались игры, веселые и шумные, не стихавшие до самого утра. Звучало много красивых задушевных песен. Играли и в «Бросай платочек», и в «Хорош ли хан», и в «Мыршым» - поиск колечка, когда спрятавший его во рту должен был произнести это словечко. Играли в «Стегай, кушак», когда водивший джигит должен был угадать, которая из девушек хлестнула его по спине жгутом скрученного кушака. Играли в скороговорки.
После игр устроили айтыс, состязания в пении и складывании стихов перед слушателями. Народ Сыбан славился своим веселым нравом, любовью ко всякого рода играм и развлечениям, и аул Кадырбая еще со времен его отца, акына Актайлака, стал известен как место проведения многолюдных айтысов с участием самых известных степных поэтов и певцов. Куандык с малых лет росла в среде, где звучали песни и кюи лучших мастеров-акынов, потому и стала со временем душой веселия и песенных празднеств у молодежи Сыбан. И среди ее подружек было немало искусниц в пении и в игре на домбре.
По установившемуся издавна обычаю, в племенах Сыбан и Найман девушек не выдавали замуж в раннем возрасте. В соседних родах даже существовала поговорка: «Состарилась в невестах, сидя дома, как девушка из Сыбан». И в ауле Кадыр-бая, - в этой юрте для молодых, - было несколько засидевшихся в девушках невест, возрастом уже около тридцати лет. Но все они ничуть не унывали от этого, вели себя вольно и были самого веселого, открытого нрава, большими любительницами веселых игр и шуток. Могли с кем угодно посостязаться в пении, сочинении стихов. И всеми верховодила красавица Куандык. В этих вечерних игрищах она была заводилой, ее несмолкавший звонкий, заливистый смех заражал всех весельем. От ее беспощадных шуточек джигитам приходилось несладко, особенно тем, кто был неповоротлив и ненаходчив в искусстве красноречия и остроумии. Наказания, которые назначала она, были довольно жестоки. Но все воспринималось с веселым молодым хохотом. И когда попадалась сама, Куандык принимала наказание без всяких обид и оговорок.
Весь вечер Абай и Куандык провели рядом, перебрасываясь шутками, состязаясь в остроумии, затем девушка вызвала его на айтыс. Вызов свой она произнесла в стихотворной форме, напевая под домбру. Абай не привык к песенным состязаниям, когда надо было импровизировать перед слушателями - сочинять стихи и подбирать к ним мелодию на домбре. Поначалу он, хорошо владеющий инструментом, больше полагался на игру и красивое звучание домбры, а в песнопении допускал длинные паузы, слишком тщательно подбирая слова. Среди людей Сыбан были неизвестны многие напевы степи - песенные мелодии Ар-ки26. Наигрывая их, Абай увлекал слушателей красотой музыки, чем и взял верх над Куандык.
Так завершился первый айтыс между ними. Дальше Куандык перевела свой вызов с песнопений на терме, импровизированный речитатив, предлагая посоревноваться в словесном искусстве. Здесь уже главным было не мелодическое начало, а ритмический ход, когда слова должны были произноситься быстро, беспрерывно и в определенном порядке. Из существующих ритмов Абай хорошо усвоил один простой, но красивый и стремительный терме и теперь, ухватив его и укладывая в него легкие, непринужденные слова, он довольно успешно отвечал на импровизации Куандык. И по ходу состязания Абай все больше вдохновлялся, у него открылся поток веселых, красноречивых слов - и вскоре он вошел во вкус бурного, искрометного терме, сердце его воспламенилось в жарком накале древнего айтыса. Потоки остроумных, веселых, благозвучных слов изливались с двух сторон, вызывая у соперничающих восхищение друг другом. В засветившихся глазах Куандык читалось наслаждение от этого состязания с молодым джигитом, радость вспыхнула в загоревшемся румянцем белом, чудесном лице! Постепенно шуточный словесный спор между поэтами перешел в такое же шутливое восхваление друг друга, остроумные колкости сменились взаимными здравицами.
У джигита в потоке его терме стали проскакивать такие слова, как «любовь», «горячо от любви», девушка отвечала более сдержанным манером: «Досточтимый сватушка, разлюбезный гость наш, сердце радуется твоему приезду! Ты и знатный, ты и родовитый, тебе ли водиться с кем попало! Поэтому мы к тебе - со всем уважением, а ты к нам - со всем почтением!»
И подобным шуточным взаимным двусторонним «уважением» и «почтением» они и обошлись на глазах у всех. Однако красивая, вольнолюбивая девушка и знатный молодой джигит в этот вечер, сходясь в айтысе и просто весело беседуя, в глубине своих сердец почувствовали друг к другу не только почтение и уважение.
В самый разгар всеобщего шумного веселья, когда по разным углам юрты кто затевал какую-нибудь игру, кто пел или горячо выступал в кругу сверстников, Куандык склонилась к Абаю и негромко, чтобы никто не услышал, сказала:
- Песня, бедняжка, не все может передать, что у меня на сердце. Абай, разве я смогу сказать при людях то, что мне хотелось бы сказать! Много самого сокровенного, что таится в душе, я не смогла высказать в своей песне.
Эти слова она произносила с непринужденной улыбкой, с обычным своим веселым выражением лица, дабы не привлекать к себе любопытных взоров окружающих. Она смело, открыто говорила джигиту о своих чувствах. С его стороны девушка также видела знаки внимания к себе. Их взаимное чувство родилось не в эту минуту, - еще с первого дня знакомства их потянуло друг к другу.
Абай бережно сжал в своих ладонях белые, хрупкие пальцы девушки, почувствовал их страстный трепет, и сердце его вздрогнуло в предчувствии близкого счастья.
- О, Куандык, наши сердца бьются рядом, ты чувствуешь? Как я рад твоим словам! Я мог бы сказать тебе все то же самое!
После этого быстрого, порывистого объяснения среди шума, гомона и смеха молодежной вечеринки Абай с девушкой, при каждом обмене шуткой, в каждом взгляде и улыбке, не могли скрыть нарастающего в них взаимного влечения. Они уже наслаждались, просто встречаясь глазами, нечаянно прикоснувшись руками, поцеловавшись или коснувшись пылающими щеками друг друга по ходу игры.
И когда, с первыми проблесками новой зари, молодежь стала расходиться с игрища, Куандык отправила Абая на отдых в дальнюю юрту к одной одинокой пожилой женщине, проживавшей на краю горного аула. Затем, проводив остальных гостей по местам их постоя, где они могли поспать после бессонных ночных развлечений, девушка и сама пришла в юрту на отшибе. Должно быть, ее хозяйка спозаранку ушла к стаду, - но в юрте никого кроме Абая не было, и была в этой бедной юрте всего одна постель. Может быть, старая хозяйка давно встала с нее и покинула юрту, - там находился Абай, ожидающий красавицу Куандык. Как только она вошла в дверь, он молча метнулся к ней, и в полумгле два молодых сильных тела сплелись в неистовом объятии, словно в борении. И рухнули вместе в бесшумный горячий омут страсти.
После этой первой ночи молодежные игры продолжались еще несколько дней. Но страсть двух молодых людей, вспыхнувшая столь быстро, не разгорелась в пламенную любовь. Между Абаем и Куандык установились ровные, нежные отношения дружбы и взаимного обожания. Им обоим на людях было лучше, чем наедине. Откровенная смелость девушки в страсти, говорившая о ее ранней опытности, несколько смущала Абая, отчасти коробила его.
Куандык давно была засватана в род Кереев. Ее жених, оказывается, приезжал к ней уже несколько раз. Он был женат, Куандык должна была стать его младшей женой. Приезжая к невесте еще до свадьбы, как бы тайно, как того требовал обычай, жених так и не смог пробудить в невесте любовных чувств. Куандык так и осталась холодна к нему. Открывая Абаю душу, девушка рассказала ему о своих печалях и поведала о сокровенных надеждах, которые появились у нее с их встречей. Абай на это ничего не ответил и ушел со свидания в некоторой душевной смуте. У него есть Дильда, мать его детей. Но и Куандык для него вполне достойная пара. Воспитанная в доме высочайшего поэта и отличающаяся тонким, проницательным умом, она была одной из самых красивых и талантливых молодых женщин, которых только он встречал в жизни. Бесспорно, это так и было...
Однако мыслимо ли хоть в чем-то затронуть честь очага благородного Кадырбая? Или забыть Дильду, детей? К тому же Абай больше испытывал восхищение умом Куандык, нежели сердечное влечение к ней. Сердцем его всецело владела одна Тогжан. Во все эти дни внезапно вспыхнувшей страсти он все равно не мог забыть о ней. И более того - нежный облик возлюбленной восставал перед его внутренним взором, бросая ему ревнивый укор и словно соперничая с красноречивой, яркой Куандык. Ее щедрая любовь, дар открытого пылкого сердца, ее чувственная нежность и все то наслаждение, которое она даровала ему, никогда больше не повторятся в его жизни. И впредь он не встретит равной ей. Но все равно, вдруг вспомнив Тогжан, - даже на узкой постели, в объятиях Куандык, - он невольно вздрагивал и отодвигался от нее. Да и чувства самой дочери акына к Абаю скорее были дружественными, чем нежными и страстными. В них больше проявлялось восхищение знатным джигитом, нежели женской чувственности и любви. Но, несмотря на это, девушка вновь открыто спрашивала у него, желает ли он соединить их жизни? Затрудняясь с ответом, Абай решил посоветоваться с ней... Если Куандык не возражает, он откроется Карашаш и Асылбеку: ведь это они пригласили его сюда.
- Послушаем, что они скажут, и потом решим.
Куандык согласилась с ним.
Абай говорил по отдельности с Карашаш и Асылбеком. Давно уже относившаяся к Абаю с сестринской нежностью, Карашаш только порадовалась за него. Знавшая о глубокой сердечной ране молодого джигита, добрая женщина хотела, чтобы он утешился в этой жизни.
Однако ее муж Асылбек решительно выступил против всего этого - настолько же, насколько она была за. Он был просто возмущен.
- Е! Не дело это! - сказал он, нахмурившись. - Да и не по силам нашим что-либо здесь решать. Неужели Кунекен, думаешь, даст в обиду невестку из рода Алшинбая? Это невозможно, если только не решится он на полный разрыв со сватом. И подумай о Дильде - чем она перед тобой виновата? Да и Куандык опозорится перед родичами жениха, и старый Кадеке будет опозорен. Кому это надо? Ты вот что - никому больше не говори об этом. Пусть все останется между нами. - Так закончил Асылбек, тоном, не терпящим возражения.
В этом же духе Асылбек поговорил и с Куандык. Она поняла, что на этот раз ее мечте не дано сбыться. И молодые влюбленные, вполне достойные счастья, молча отступили от своих намерений. Но в последний час прощания нашли силы заверить друг друга, что оставляют за собой надежду на будущее, что еще будут искать новых встреч.
От аула Кадырбая до джайлау рода Тобыкты было два дня пути. Абаю нелегко было покидать гостеприимный очаг старого акына Кадырбая. И чем больше он удалялся от радушно принявшего их аула рода Сыбан, тем милее и дороже представлялся ему образ благородной Куандык, тепло вспоминались все их свидания. И в голове Абая витал легкий, благостный, хмельной туман.
В этом году на всех джайлау было не так, как в былые годы. Лето выдалось пасмурным, серым и унылым, скорее напоминало осень. Таким же оказалось и душевное состояние людей, хотя причиною тому была не одна только погода. Владетели и старейшины родов, даже такие, как Кунанбай, не устраивали у себя в ауле многолюдных сборов с обильными угощениями, как то происходило прежде. И бесконечные сплетни, слухи и толки, наполнявшие раньше, как гудение пчел, аулы Иргизбая, теперь заметно пошли на убыль. Да и причин для споров, коварных наветов и козней по поводу захвата пастбищ уже не было. Считай, что только у представителей Иргизбая да у нескольких владетелей, таких как Байдалы, Байсал, Суюндик и Каратай, после джута сохранился кое-какой скот, а у большинства бедных хозяйств, серых юрт, почти никакой живности не осталось. Для чего теперь стараться захватить как можно больше пастбищ с сочным кормом? Все равно не испить вдоволь кумысу, молока, айрана, чтобы душа утешилась - кормилец степи, скот, был выбит джутом.
Теперь не перед кем было задирать нос степному богатею, некому было наносить обиды завзятому разбойнику - все были бедны, все несчастны. Царь-голод, пройдя по степи вслед за джутом, научил людей вести себя смиренно, тише воды, ниже травы. И прежние владетели тучных стад теперь прикидывались печальниками народа, давали дельные советы, как выжить кочевнику без мяса и молока. Делая вид, что делится последним, богатей отсылал оголодавшим соседям остатки кислого молока, смешанного с водой. И при этом не уставал повторять: «Кормлю голодных! Даю кров обездоленным!»
В суровые, жестокие годы бедствий, когда вся степь терпит нужду и страдания, и джут приводит за собой смерть скота и кочевников, и много людей доведено до голодного безумия, богатею нужно вести себя гибко и осторожно. Бедноте, кому мало что перепадало и в лучшие времена, сейчас надо обещать манну небесную, скорую милость Божию. Только так баям-владетелям удается сдержать этот угрюмый народ, с голодным блеском в глазах. И это была старая, как сама степь, уловка богатых, записанная в их тайной книге хитрости.
Последний год бедствий выдался особенно зловещим. Огромная часть народу оказалась без пищи, без скота, без надежды на самое ближайшее будущее. Толпы отчаявшихся, с потухшими глазами людей бродили по степи. Они были молчаливы. Они были опасны. На их лицах читалось яростное безумие голодных.
Итак, в это лето на многочисленных джайлау рода Тобыкты не было ни одного праздничного тоя. В обычные времена в эту пору повсюду устраивались праздники с конными играми и скачками - байгой. Сейчас об этом и думать не приходилось. Не то, чтобы скачки знаменитых скакунов, не была проведена даже кунан-байга, состязание жеребят-третьяков. И будь то сватовство, или свадьба, или обрезание - после мероприятия люди быстро расходились, без лишнего шума, довольствуясь лишь одной чашей мяса.
Именно в эти дни томительной тишины и безвременья поползли слухи: появились барымтачи, стали угонять лошадей. Это было равносильно тому, что в пределах Тобыкты появился пришлый враг.
Была пора перекочевки с джайлау на осенние пастбища. Два аула, запоздав, вышли на кочевку позже и отстали от других караванов. Именно в это время, в пять дней, занятых на перекочевку, из табунов Майбасара, Жакипа и Ирсая, а также из аула, в котором находился сам Кунанбай, угнали около двадцати на-гуленных за лето лошадей. Передавая из аула в аул, весть эту донесли до самых дальних окраин Чингизских джайлау.
Но поймать воров никак не удавалось. Они действовали умно. Подобные кражи обычно трудно скрыть от людей - сначала появляются слухи, затем обнаруживаются кровавые следы преступления: там видели потроха забитой лошади, в другом дворе - шкуру свежезабитого животного. А нынче всего этого нет. Все было тихо, скрыто - и концы в воду.
Кунанбай, Жакип и остальные держали совет и пришли к выводу: «Зло исходит от соседних родов Керей, Найман или же Сыбан». Они пошли на такую дерзость, воспользовавшись многодневной перекочевкой аулов. Растянутые в длину, оторванные от других, кочевые караваны были уязвимы. А те, что угнали лошадей, могли уйти очень далеко, в самую глубину Арки, так и не обнаруживая следов своей кражи.
Кунанбай задержал кочевку и разослал гонцов-разведчиков во все тобыктинские пределы. Конные группы, возглавляемые Изгутты, Майбасаром и Ирсаем, прошлись - кто на рысях, кто скорой иноходью, а кто и бешеной скачкой, взмыливая лошадей, - по самым разным углам Причингизья. Но ни в одном из аулов никаких сведений о барымтачах не обнаружилось. Не могли добыть ничего нового даже такие известные ловкачи, лихие джигиты, как Толепберды, Бурахан, Камысбай, Жумагул. Они объездили все дальние безлюдные сторожевые высотки, глухие впадины и овраги, разбойничьи саи - и не нашли никаких следов.
И в самую суматоху, когда многие джигиты Кунанбая носились по всей округе в поисках конокрадов, у людей рода Иргизбай пропало еще пять лошадей. Но на этот раз не только у них - четыре отгульных кобылы угнали у Байсала, что-то пропало у бая Суюндика. И вскоре к поиску уведенного скота присоединились джигиты Котибак и Бокенши. Но все равно никому не удалось напасть на след опытных конокрадов. Лишь только и было слышно по аулам: «Увели!», «Опять угнали!»
Кунанбай потерял терпение. Он сам сел на коня, но и ему не удалось ничего обнаружить. Вернулись все атшабары, посланные им. Вернулись дозорные, которых отправляли на дальние сторожевые сопки. Все вернулись ни с чем. Теперь надежду стали возлагать на ночную охрану. Скот аулов сгрудили в один гурт, со всех сторон окруженный вооруженными джигитами, и в таком порядке ночная кочевка обеспечилась некоторой безопасностью.
Пустились в путь с такой поспешностью, словно бежали от степного пожара. Понадеялись: «Может быть, лихие люди отстанут от нас, обратят внимание на других! А мы быстро оторвемся от них и, наконец, избавимся от напасти!»
Столь поспешная, суетливая ночная кочевка оказалась в какой-то степени верным шагом. Ибо кражи в Иргизбае почти прекратились, а слышно было об угонах из Котибак, Жигитек. Но не все аулы Иргизбая остались без покраж. Угнали двух стригунков и одну жирную кобылицу из табуна самого Кунанбая. И после этой кражи он вдруг неожиданно заметил: «Теперь я знаю, кажется, чьих рук это дело!» Однако имя вора не мог назвать. Догадка, осенившая его, была такова: «Вор пришел не со стороны. Он не издалека. Он из наших и находится среди нас». Такая мысль не приходила в голову Байсалу или Суюндику. Оба старшины родов впали в крайнюю растерянность и только хлопали ладонями по бедрам. Кунанбай передал для них послание: «Пусть ищут, не прекращают своих поисков!» Однако своими догадками ни с кем не стал делиться. Он послал несколько человек, тайных соглядатаев, в соседние роды и племена. Только он, самолично, давал им задание, что делать. Людей выбрал не из своего окружения, а со стороны, самых невидных и заурядных. Они ни у кого не должны были вызывать подозрения. Например, соглядатай, посланный в род Жигитек, в аул Караша, - дряхлая старуха преклонных лет, нищенствующая по дорогам. Она имела какие-то родственные отношения с одним захудалым очагом проверяемого аула. И в аулы рода Котибак он послал такого же незаметного на посторонний взгляд убогого старика-жатака. И тайный посланец в род Торгай тоже был старичок, разорившийся погонщик верблюдов. Эти старики были далеки от всяких мирских интересов и человеческих обязанностей. Джут разрушил их очаги и лишил средств даже к самому скудному существованию. Они ни у кого, ни о чем не расспрашивали, им никто ничего не рассказывал. Вряд ли они знали и о разбойных делах в округе. Божьи одуванчики - старички были озабочены только тем, как бы им просуществовать день - всего лишь с утра и до вечера. Никакого особенного задания Кунанбай им не давал - велел только принюхиваться да присматриваться к тому, что едят люди в соседних аулах. И сирые, голодные старики исполняли поручение с удовольствием, а потом, вернувшись, об этом всенепременно докладывали Кунанбаю.
Благодаря столь хитроумной уловке, Кунанбай вскоре нашел злодеев, обнаружил разбойничье гнездо. Это - род Жигитек. Итак, он опять должен будет обрушить свой гнев на этот дерзкий, вороватый род! На сей раз в преступлении были замешаны люди окружения Караша и Каумена.
Теперь Кунанбай не стал колебаться и долго взвешивать в уме, как ему поступить. В отличие от прошлых дел, вина преступников была очевидна. Это оказались джигиты-сероюрточники из Жигитек - Балагаз и Абылгазы.
Балагаз - старший брат Базаралы. Один из самых честолюбивых, гордых, горячих джигитов рода. Абылгазы - сын Караши. Как и сам Караша - все его сыновья отличались дерзостью и задиристостью. Было в прошлом одно событие, явившееся причиной начавшейся вражды между Кунанбаем и Божеем, и к этому событию имел самое непосредственное отношение Караша. Также и Каумен приложил к тому свою руку. Ведь широко известная драка на Токпамбете началась с избиения Кауменом, Карашой и их людьми двух атшабаров. Они тогда славно помахали плетками. После той отчаянной выходки была Мусакульская битва, и годовая тризна Божея, и много чего другого, - где взрослые сыновья Каумена и Караши заставили громко говорить о себе своими дерзкими подвигами. Базаралы был из этого гнезда. Он и на язык остер, и умен изрядно, и собою хорош - настоящий степной красавец-джигит. Он был огромен, силен, богатырского телосложения, им по праву гордился весь род Жигитек. В нем присутствовал геройский дух, он мог считаться джигитом, который не знает страха, и отважен, как лев. Джут разорил дотла большую часть очагов рода Жигитек, у которого были совсем небольшие пастбища. Аулы Каумена и Караши, считай, погибали. У видных джигитов Арки, таких как Базаралы, Балагаз, Абылгазы, Адильхан, осталось по единственному коню!
Целое лето они никуда не выезжали, терпели дома голод и лишения. Пойти к соседям просить чего-нибудь на пропитание не позволяла им гордость. Несмотря на крайнюю нужду, не пошли на поклон даже к близкому родичу - аткаминеру Байдалы. Джигиты хотели бы пойти в наемные работники, но после джута никто не нуждался в таковых. Да и этим они могли бы прокормить только себя, а куда девать жен и детей? Целое лето Балагаз и Абылгазы видели перед собой голодающих детей, исхудавших до изнеможения матерей, своих жен, а также жен своих старших сородичей, сидевших в кругу голодных детишек. Горестные стоны да причитания, слезы и тяжкие вздохи день-деньской сопровождали джигитов. Они не видели никакого выхода из тяжкой беды, им оставалось только изрыгать проклятия. Часами молча лежали ничком, обхватив голову руками, и каждый переживал про себя свое бессилие перед судьбой. Если и заговаривал мужчина с кем-нибудь, то непременно срывался на злобный крик, не в силах сдержать себя.
О таком душевном состоянии джигитов давно догадался Ба-заралы. И однажды, сидя с ними на вершине холма, он недобро усмехнулся и заговорил:
- Если не будет согласия и взаимности в народе, то обязательно его когда-нибудь одолеют нужда и нищета. Попробуй откочевать во время военных распрей - наши отцы-матери, жены-дети окажутся на кочевой дороге без нас, брошенные в плен самых тяжких невзгод. Так было во времена великого исхода народа. Все поплетутся пешком, и кочевник будет мечтать даже о детском седле на горбу тощей коровы, как о великом счастье! О, какие только испытания ни посылает нам Аллах!
Летом Базаралы много размышлял и говорил этим же джигитам о горестной доле простого народа. В чем причина этого? Как спастись от окончательного обнищания? Что такое несправедливость, в какую шубу она одета? Беседы эти горячили Балагаза и Абылгазы, приводили их в бешенство. «Дай совет! Подскажи, что нам делать! Укажи выход! Ты можешь помочь?» Однако Базаралы ничего не мог им подсказать.
Тогда они решили действовать сами. Базаралы долго не знал, что Балагаз и Абылгазы по ночам садятся в седла, обвязывают лица черными платками. Сначала пропала лошадь Майбасара. Затем увели лошадь Жакипа. И хотя эти зловещие слухи доходили до Базаралы, он еще не связывал угоны лошадей со своими друзьями и братом. В третий раз - случилась кража лошади Ирсая. Встревоженный этими событиями, смутно начиная что-то подозревать, Базаралы однажды ночью не мог уснуть, проворочался почти до утра и на рассвете покинул постель.
Он долго пробыл на свежем воздухе. Пошел на зеленую лужайку за юртой, подставив грудь прохладному ветерку, сел на травку и погрузился в одинокое раздумье. Недалеко находились юрты соседнего аула - четыре-пять очагов сородичей Караша. Была в этом ауле одна чуткая собака по кличке Актос, Белогрудая. При самых первых проблесках утренней зари Актос вдруг залилась тревожным лаем. Сучка лаяла как-то особенно, настолько злобно и неистово, что Базаралы вздрогнул и насторожился. Так Актос могла лаять только на появление чужого человека.
Что это за чужой человек в столь неурочное время? Надо узнать, решил Базаралы, Он затаился и стал ждать. Прошло немного времени, к крайней юрте аула Караша подъехали два всадника. Это была юрта Абылгазы. Один из верховых спешился и вошел в юрту. Второй развернулся и поехал в сторону аула Базаралы. Он еще издали узнал коня - это был Аккуйрык, единственный конь его старшего брата Балагаза. Затаившийся в ямке Базаралы приметил, что у прошагавшего мимо коня измученный вид - известному своей рысистой ходкостью Аккуй-рыку пришлось, кажется, покрыть немалое расстояние. Все еще возбужденно храпя, не приходя в успокоение, лошадь не могла сразу перестроить норов после быстрой езды на спокойный ход. Она засекалась, частила копытами на месте, закусывала удила и вскидывала голову. Сначала Базаралы подумал, что джигиты вернулись после свидания с какими-нибудь девушками. Но тут же понял, что это не так: в руках Балагаз тащил свой увесистый боевой соил. У Базаралы похолодело на сердце. Теперь он понял, что не ошибался в своих подозрениях. Но решил убедиться до конца. Лег в высокую траву и стал наблюдать за братом дальше.
Подъехав ближе к аулу, Балагаз натянул поводья и перевел лошадь на медленный шаг. А вскоре спешился и повел Аккуй-рыка в поводу. Приблизившись к своей юрте, он первым делом воткнул соил за поперечину в низкой ограде, на то самое место, где обычно он и держал свою боевую дубину. Затем, не выпуская повода, потянул за собой коня, направляясь дальше к ущелью, что за высоким утесом, видневшимся недалеко от аула. Когда Балагаз проходил мимо, Базаралы заметил, что лошадь мелко вздрагивает и вся взмылена. По всему было видно, что джигит хочет скрыть свои ночные похождения, даже от людей своего аула.
Очень скоро он, спрятав коня за скалой, вернулся назад и вошел в свою юрту. В то утро Базаралы так и не смог больше уснуть.
За аулом Караши под утесом валялись огромные каменные обломки, между которыми по узким расщелинам было трудно пройти и проехать. Базаралы сходил туда и увидел спрятанного коня брата. Злоба и ярость душили его. Он вернулся домой мрачнее тучи, ничего не сказал домочадцам. Но время от времени его начинало трясти от гнева. Подавленный и угнетенный, он не находил себе места.
Базаралы ждал наступления второй половины дня. Как он и предполагал, к этому времени, после обеда, вновь пришла недобрая весть. Каумен, вернувшийся из соседнего аула, рассказал, что прошлой ночью увели еще одну лошадь Ирсая.
Когда Базаралы услышал эту весть, Балагаз уже успел отойти от своего тяжелого сна и вышел из юрты наружу. Базаралы подошел к отцовскому дому, туго подпоясанный кушаком, словно собравшись в дорогу.
- Надо поговорить, - коротко сказал он старику. - Выйдемте на улицу.
Он повел отца к ближайшему холмику. По дороге мимоходом крикнул рослому, крепко сбитому Балагазу, чтобы он тоже пришел.
Вскоре старик с сыновями, Базаралы и Балагазом, сидели на вершине холмика.
Посидев некоторое время в молчании, Базаралы, наконец, поднял на отца хмурые глаза. Обычно приветливое, румяное, излучающее доброжелательство и постоянное душевное веселие лицо Базаралы сейчас выглядело страшным: оно было белым, как высохшая под солнцем кость. Его большие бархатистые глаза налились кровью. Дыхание пресекалось и как-то неровно, с дрожью, вырывалось из груди Базаралы, голос звучал неестественно громко.
- Отец, благодать Божья и в дырявом шатре бывает, так вы нас учили. Никогда я не хотел жить неправедно, со злым умыслом в душе, какая бы нужда меня ни постигла. Вам, отец, всегда было чуждо зло. Вы отличались особенным благородством, люди вас уважали. Так неужели на склоне лет из-за нас, безумных детей, вы пройдете через черный позор? - Так сказал Базаралы и смолк с растерянным, несчастным видом.
- О чем это он? Что болтает этот негодный?! - испуганно воскликнул Каумен и оглянулся на Балагаза. Тот сидел молча, словно окаменев. Базаралы продолжил:
- Отец, вы не на него глядите, смотрите на меня! Слушайте меня! Спрашивайте у меня! Нашелся вор, который украл недавно лошадь Майбасара и лошадь Ирсая в прошлую ночь. Этот вор - ваш сын, сидящий перед вами Балагаз! - крикнул он.
- Что он несет! Ты о чем это? - в ужасе переспросил Кау-мен.
- О том, что слышали! Я знаю, теперь все знаю... А ты - попробуй отопрись! - крикнул Базаралы брату.
Балагаз сидел, вспыхнув, едва сдерживая себя. Он не был трусом, и хотя слова младшего брата сильно задели его, он не растерялся.
- Что ты видел? Что знаешь? - вскричал он. - С чего это взъелся на меня? Выкладывай!
- Я видел, когда ты с Абылгазы тайком вернулся под утро! Ваши лошади до сих пор остывают, спрятанные среди лежачих скал. Да ты, брат, - вор, и не смей отпираться. Имей мужество: даже если умереть придется, умри с честью!.. Ведь крал же! Так зачем же еще и врать! Не смей! Выкладывай начистоту, если ты мужчина! - крикнул Базаралы, задыхаясь от непомерной злобы.
Балагаз больше не стал увиливать.
- Да! Твоя правда! - крикнул он, тоже задыхаясь от злости.
- Уа, Балагаз! Пусть кара Создателя настигнет тебя! Да обрушится на твою голову гнев Господень, Балагаз! - горестно закричал Каумен, впервые в жизни столкнувшийся с таким злом и на месте мгновенно сломленный им.
Базаралы, сверкнув глазами, уставился на старшего брата, сидевшего напротив, - и вдруг молча бросился на него.
Оба джигита были крепкие, могучие, как барсы. Их сильные руки и ноги сталкивались в бою, словно дубовые шокпары.
От неожиданности Балагаз не сразу смог подняться с земли, но он изловчился и с силой ударил обеими ногами по ногам Базаралы, тот сразу осел. Балагаз вскочил на ноги и, навалившись сзади на младшего брата, попытался свалить его. Однако более ловкий и гибкий Базаралы сумел устоять и, немыслимым образом извернувшись, рванулся навстречу брату. С быстротой молнии Базаралы обхватил его, приподнял в воздух и тяжко обрушил на землю. Левой рукой схватив Балагаза за горло, правой нашарил ножны на поясе и выхватил нож с кривым лезвием. Придавив коленом грудь брата, хриплым, клокочущим голосом взревел:
- Зарежу! Будь ты даже мне отцом, а не старшим братом! -И он поднес массивное лезвие ножа к горлу Балагаза. Но тот отчаянно сопротивлялся, отбрасывал его руку с ножом, бился ногами о землю. Сил у Базаралы было больше, он сломил, наконец, сопротивление Балагаза и выжидал мгновение, чтобы полоснуть его ножом по горлу. В это время и схватил его за руку отец.
- Несчастные! Подите вы оба вон от меня, собаки! Что же это вы делаете? Расцепитесь, собаки!
С этими криками Каумен стащил Базаралы с груди Балагаза и отволок его по земле в сторону.
Высвободившись из крепких, как стальные капканы, рук младшего брата, Балагаз не сразу пришел в себя. Поднявшись на ноги, он уже не хотел ни нападать, ни защищаться, в нем пробудилось и забушевало негодование.
- Оу, да ты сволочь! Пес настоящий, хотя мы из чрева одной матери рождены! Ты же младший брат, а влез мне на грудь с ножом в руке! Хоть и тошно, не могу отказаться от родства с тобой! Как ты мог! - гневно и обиженно выговаривал он брату.
Базаралы молчал, вид у него был угрюмый и отчужденный. И теперь Балагаз, окончательно придя в себя, заговорил более спокойно и уверенно.
- Ты спросил у меня, я ответил тебе. Открыл свою тайну. А если бы я стал отпираться, что бы ты смог узнать? Вору везде хватит скотины. Что бы ты сказал, если бы я ответил, что ездил к соседям-кереям кое-что уяснить для себя? Не только Кунанбай - сам бог пусть попробует напасть на мой след! А для себя ли я делал все это? Ты считаешь меня вором, но попробуй сначала вникнуть в дело. Разве я крал ради своего живота? Опять нет - я крал скот ради многих родичей, сидевших дома голодными. Я пошел на это не оттого, что позарился на чужое добро. И хоть мне было противно барымтачить, но я делал это, и признаюсь, что буду продолжать красть скот у богатых. Почему я нищий, а они богатые? Да потому, что они разбогатели на моей бедности. Куда делась моя земля? Они отняли. Где моя честь, моя гордость - не они ли надругались над этим, сделав меня нищим? Все отняв у меня, они бросают мне крошки со своего дастархана. И пусть я вор, но я спасаю от голодной смерти своих родных и близких. Я не гребу под себя добытое таким способом, нет, - я все раздаю голодающим, чтобы они не умерли. И пусть хоть голова слетит с моих плеч! Но ты не остановишь и не свернешь меня с этого пути! Беру у тех, кто живет в достатке и сытости и ничем не хочет делиться, и отдаю тем, у кого ничего нет. Ты думаешь, что схватил жалкого паршивого вора? Нет, я не вор, я мститель. Ты вправе был упрекнуть меня, если бы я тронул слабого, обездоленного, беззащитного! - Так сказал Балагаз своему брату.
Несчастный, подавленный горем Каумен не стал даже вникать в слова Балагаза. За всю долгую жизнь у Каумена не было такого случая, чтобы он положил чужое в свой казан. Старик-отец пришел к единственному решению: изгнать Балагаза.
- Уходи! Уходи! Кочуй от меня подальше! Видеть тебя больше не хочу! Сейчас же откочуй! - решительно приказал он.
Базаралы, сурово насупившись, застыл в молчании. Близкие, родные души: отец и два его сына, а перед тем, как расстаться, каждый из них думал только о своем. И мысли их были далеки, далеки друг от друга. Балагаз, исполняя волю отца, в тот же вечер откочевал на земли аула Караша.
А через четыре дня после переезда туда Балагаз дерзко угнал из аула самого Кунанбая сразу пять лошадей. У Балагаза было немного сообщников из джигитов. Пока что ими стали Абылгазы и Адильхан. Все трое свои ночные вылазки и захваты проводили ловко, быстро и расчетливо.
В самом начале барымты Абылгазы съездил за Аягуз, в далекий Найман, и там нашел сообщников, четырех джигитов под стать себе. Их тоже заставил сесть на коней и завязать лица черным платком прошумевший апрельский джут. Все четверо были вполне достойными, разумными, общительными джигитами, всем четверым были присущи степная удаль и отчаянная бесшабашность молодости.
Обе стороны согласились на том, чтобы каждая на местах выслеживала добычу у своих богатеев. У бедных сероюрточ-ников решили ничего не трогать. Таких сильных владетелей из Семиз-Найман, как баи Садыр, Матай, брали на себя найманские джигиты. Тобыктинских же баев, таких как Суюндик, Каратай, Ирсай и Кунанбай, Балагаз и его подельщики брали на себя.
Они никогда не должны были появляться вместе. Разъезжать должны как путники-одиночки. Важной стороной уговора было: не брать добычи на чужой стороне. Когда тобыктинцы приезжали в Найман, местные джигиты сами решали, у кого что взять и сами выводили ими же украденный скот. В краю тобыктинцев этим занимались Балагаз и его люди.
Конокрады с обеих сторон отлично знали степь, все дороги. Наизусть выучили, какие водоемы безлюдны и в какое время, по каким урочищам проходит мало людей в некочевое время, какие имеются незаметные схоронки и затаенные овраги и ущелья, чтобы прятать угнанный скот.
Обе группировки проявляли невероятную находчивость, неизменно уходя от преследования атшабаров, всегда вводя их в заблуждение и оставляя в дураках. Все хитрости и уловки, кото-
рые придумывал Балагаз, затем осуществлялись объединенной шайкой конокрадов. Он постоянно учил их, как не попадаться на уготовленные им засады, как быстро уходить от преследования и заметать за собой следы.
Таким образом, маленькая шайка из пяти-семи барымтачей держала в страхе два округа, внезапно налетая на стада богатеев, как стая матерых волков.
И каждый раз по утрам, если опять обнаруживался разбой и угон, люди Кунанбая и Байсала, свирепо подгоняемые вождями, вскакивали на коней и мчались по неведомым следам, слепо надеясь на удачу. Разделившись на группы по два-три человека, они рассыпались во все стороны, обшаривая все возможные утайки и схороны для угнанного скота. Если им навстречу попадались люди из далеких Керей или Найман, они подвергались подробному дознанию - куда и зачем едут. Боясь возвращаться назад ни с чем, атшабары забирались на сторожевые сопки и с их вершин днями напролет всматривались в пустынные окрестности родного края.
Однако каждый раз по возвращении они докладывали: «Ни мухи пролетевшей, ни жука проползшего мы не упустили из виду!» Или напускали тень на плетень, говоря: «Возможно, это свои! Тогда их надо искать на Чингизской стороне!» И сами же, поверив себе, во всю прыть скакали к горным перевалам. Но всюду их ждало разочарование.
А Балагаз действовал смело, крайне дерзко, постоянно рискуя головой. Захватив лошадей из какого-нибудь аула, он не уносился во все лопатки по открытой степи. И к найманам переправлять краденый скот не спешил. Он выжидал, обычно пять-шесть дней, пока возбуждение у людей не уляжется, и прятал коней здесь же, в Тобыкты, особенно далеко не уводя их. Держал животных почти у того же аула, в котором была совершена кража, - на расстоянии этак в один овечий перегон. Старался никогда даже не приближаться к сторожевым высоткам и дозорным холмам, откуда его могли раскрыть и обнаружить.
В этом году здесь много угодий было оставлено под осенний сенокос, и там было безлюдно.
Каждый раз угоняя не больше пяти-шести голов лошадей, Балагаз гнал их к тому месту, где ждали джигиты-подельники. Они прятались где-нибудь в укромном овраге, туда приходили пешими, имея при себе только уздечки и конские потники. Бала-газ, Адильхан и Абылгазы пригоняли и передавали им краденых лошадей.
После того как найманы получали коней, Балагаз забирался на какую-нибудь высотку и сам вел дозор. Барымтачи, прячась в овраге, ждали его сигналов. И если вдруг появлялись преследователи или просто случайные путники, Балагаз взмахом руки давал знать, в какую сторону они направляются. И тогда шайка уходила в другую сторону. Они никогда не спешили, совершая эти конные рейды. Уходили бесшумными, скрытыми переходами, перебираясь из одной лощины в другую. И все это происходило под неусыпным наблюдением Балагаза. Порой бывало и так, что преследующих и конокрадов разделяла всего одна сопочка. Балагаз был неуловим потому, что крутился возле того самого аула, где была кража. Для отдыха они занимали овраги и ущелья в тех местах, где только что побывали преследователи. Таким образом, хоронясь и кружась на месте, они выжидали несколько суток, а потом за одну ночь переправляли лошадей в сторону Найман.
Старуха, посланная Кунанбаем в аул Караша, ничего не знала об этих разбойных делах. И она вернулась бы назад, ничего не разведав, ибо Балагаз и его подельники не резали скот у себя дома и свежее мясо туда не приносили. Но однажды Абылгазы поддался искушению и после того, как проводили людей из Найман, прихватил для домашнего казана небольшой кусок от упитанного стригунка, зарезанного накануне у безлюдного водоема.
Мясо было сварено поздней ночью, когда люди уже давно спят. Однако нос старухи, пришедшей в аул вынюхивать, кто что готовит на очагах, сразу учуял запах конского мяса. Она выждала на улице, пока сварится мясо, и внезапно вошла в юрту в то самое время, когда его ставили на дастархан перед хозяином. Узрела старуха свежее конское мясо и сразу определила, что это мясо жеребенка.
Кунанбай сразу же отправил гонца к Байдалы с таким посланием: «Похоже, это дело рук твоего родича, самого Караши, о чем ходит немало толков. У меня есть верное подтверждение. Теперь, приехав ко мне, пусть попробует оправдаться. Если Караша не захочет приехать сам, пусть присылает поручителем за себя Каумена. Каумен обо всем знает. Он человек, который не поступается своей совестью. Что он скажет, тому и поверю, полагаясь на его совесть и честь».
Байдалы не стал дознаваться у Караши, а сразу же приступил к Каумену. Тот решительно начал отнекиваться, заявив, что не собирается быть поручителем ни за Карашу, ни за собственного сына Балагаза, от которого уже давно отказался. Но Байдалы, почуяв что-то неладное, не отставал:
- Или обвини, если знаешь правду, или оправдай! Кунанбай поверит твоему слову, и не отстанет от тебя, пока ты не скажешь. Если ты наверняка знаешь, что они неповинны, - чего тебе стоит поклясться в этом? Зато родичей своих, самых близких, защитишь от напрасных обвинений!
И тут простодушный Каумен выдал себя.
- У меня нет второй души, которую я готов был бы потерять перед Аллахом за ложную клятву. У меня всего одна душа, и клясться в том, что они не виновны, я не стану...
И тут словно гул прошел по Иргизбаю: «Каумен отказался ручаться за родичей! Значит, воры - из аула Караши!», «Считаются родичами, а поступают как враги!», «Не простим этого, пусть не ждут пощады! Аулы силой возьмем, все дома сожжем вместе с людьми!» Так бушевали и распинались Майбасар, Жакип и другие.
Они натравливали и Кунанбая:
- Ты не только зубы им показывай! Ты рви на куски, не жалей их!
Но Кунанбай, как и всегда, видел глубже. Этот последжутовый год для всех проходил очень тяжело. Надо было крепко подумать, прежде чем решиться на что-то жесткое. К тому же, у него наконец наладились хорошие отношения с Байдалы. Помимо всего этого, воры угоняли коней не только у иргизбаев, но и у самих бокенши и котибаков. Они не обошли и самого Байдалы. Значит, тут надо действовать с ним заодно, и если дело сладится, то нанести удар его руками. В любом случае вся вина за покражи должна лечь на Жигитек.
Придя к такому решению, Кунанбай умерил пыл Майбасара и других:
- Надо подождать. Набраться терпения. Караша от нас никуда не уйдет. А вам надо сначала успокоиться!
И он снова послал атшабара к роду Жигитек. На этот раз поехал старый Жорга-Жумабай. Первым делом он явился к Байдалы. Кунанбай благодарил его за то, что он очень умно повел себя с Кауменом и заставил его, в сущности, ясно высказаться о ворах. А теперь, сообщил Жумабай, вызываются Караша и Абылгазы для личной встречи с Кунанбаем.
Байдалы нечего было возразить, и он сказал:
- Пусть повидается с ними и поговорит как родич с родичами! Это дело. Я так все и передам Караше.
Приглашение Кунанбая было передано, но Караша и Абылга-зы никак на это не откликнулись. Байдалы начал было угрожать, но те были не из робкого десятка. И тогда Караша и Абылгазы оказались перед двойным обвинением: крадут скот и не хотят ответ держать перед властью.
Все это было в пользу Кунанбая.
Иргизбаи стали днем и ночью следить за аулом Караши. Абылгазы, Адильхан и Балагаз вдруг исчезли куда-то. Пошли всякие толки: «Скрываются. Ушли от суда».
А толки и кривотолки все росли, барымтачами стали называть всех тех джигитов из аулов Караши и Каумена, которых почему-то долго не бывало дома. Распространились слухи: Абылгазы действовал не один, у него большая шайка, надо всем миром выходить против них.
Слухи эти исходили из Иргизбая и быстро облетели все аулы. Балагаза и Адильхана уже открыто называли сообщниками Абылгазы. Когда тот не явился на вызов, были вызваны к волостному Балагаз и Адильхан. Караша и Каумен передали через людей, что они советуют им съездить к Кунанбаю.
Но Балагаз решительно отказался от поездки. Друзьям-сообщникам он сказал:
- От Кунанбая мне пощады не ждать. Он давно ищет моей головы, крови моей жаждет. Так зачем же я сам буду прыгать ему в пасть? Мне уже терять нечего. Но пусть попробуют сначала поймать меня! Пусть заарканят, свалят на землю и накинут узду. Я же все равно назван злодеем. Пусть! Но я не хочу, чтобы меня называли «послушным злодеем», или «расчетливым злодеем», или «сговорчивым злодеем». Лучше умру, но не потерплю такого унижения.
Дерзкий вызов Балагаза и Абылгазы заставил Кунанбая задуматься. По привычке прежних лет, ему бы сейчас устроить хороший набег на аул обидчиков, отнять имущество и разорить их дотла. Но теперь, после бедствий страшного джута, Кунан-бай чувствовал, что народом правит не его власть, а власть царя-голода, - любая неосторожность может вызвать большую беду.
В голову пришла мысль: жаловаться начальству, русским властям. Пусть пришлют урядников, те сами поймают воров и в кандалах увезут отсюда в тюрьму.
Но к этому времени в законах царской власти многое переменилось. Ага-султанство было отменено, громадный край Тобыкты был поделен на три дуана, и Кунанбай еще не ездил во власть и не представился новому начальству. А уже скоро начнутся выборы-перевыборы, и в такое время соваться к незнакомым начальникам с жалобой на свой же подведомственный народ было делом весьма нежелательным. Был расчет - подождать, хотя бы до конца выборов.
Да, переждать бы нужно, однако шайка Балагаза - Абылгазы разгулялась не на шутку. Власти волостного старшины не признают: два раза посылал за ними, они и в ус не дуют. Этак они просто возгордятся собой, решат, что наступило безвластие, и им можно делать все, что они хотят. В состоянии какой-то внутренней раздвоенности, Кунанбай собрал отряд своих джигитов и отдал им приказ: «Изловите всех до одного, когда они появятся в горах, и приведите ко мне!»
Но Балагаз был не из тех, кто легко дается в руки. Все его джигиты разлетелись по разным направлениям. Погоня за ними была безуспешной. А когда утомленные преследователи вернулись назад, вслед за ними возвратились и Балагаз, и вся его ватага. И тут же случился угон из табуна Кунанбая: барымтачи увели несколько откормленных стригунов.
Угон лошадей произошел в дни, когда аулы въезжали в свои зимовья. Дни стояли уже по-осеннему холодные, коровы и кобылы плохо доились, и народ мучился от нехватки молока. Барымтачи теперь крали мелкий скот, а из лошадей уводили только молодых жеребчиков и недойных кобылиц.
Кунанбай вызвал к себе Базаралы, тот повел себя не так, как другие жигитеки, и на приглашение волостного старшины явился сразу.
Кунанбай жил отдельным очагом с новой токал Нурганым. Они недавно перебрались в зимник. В комнате было тепло, убранство красивое, нарядное, как в доме молодоженов. Хозяйкой была высокая, статная, большеглазая красавица Нурганым. В ней молодость сочеталась с отменным здоровьем и самым веселым открытым нравом, розоватый румянец лежал во все ее полное белое лицо. С правой стороны носа, у самой раковинки ноздри, темнела маленькая родинка - словно редкостное украшение. Сильный стан у Нурганым гибок и строен, все тело у нее крупно, но соразмерно, как у истинной красавицы.
Ожидая, что скажет Кунанбай, Базаралы с невольным вниманием вглядывался в Нурганым и удивлялся про себя: «Надо же, где старик нашел себе такую красавицу-токал!»
Нурганым держалась скромно, но была ненавязчиво свободной в поведении и уверенной в себе. Непринужденно и весело отдавала приказания по дому, велела принести чай, развернуть дастархан. За чаем она открыто, не пряча глаза, смотрела на гостя, на мужа, разговаривала с ними о разных хозяйственных делах по зимнику. Кунанбай ласково называл ее Калмак - «Калмычкой». После чая он сказал ей:
- Калмак, дорогая, вели убрать все. Я хочу поговорить с Базаралы.
Нурганым без суеты выполнила просьбу мужа и, когда прислужница вышла с посудой на подносе, сама осталась в комнате, но села в стороне, по-мужски поджав ноги.
Кунанбай повел разгор спокойно, без всякого напряжения в голосе. Он говорил с Базаралы как с человеком, равным себе. Начал с того, что взывало к самолюбию джигита. «Они ведь позорят и тебя. Ты истинный джигит, ты гордый, дорожишь честью. А они что? Черное пятно на твоем честном имени. Ты ведь не станешь их защищать, и я знаю, что у тебя нет для них оправдания. Что ответишь мне?»
Базаралы с ответом не задержался.
Пристально глядя в лицо Кунанбаю, он отвечал немногословно, но с большим достоинством, ясно и красноречиво: «Да, я приехал, но не для того, чтобы защищать грабителей. Я сам давно осудил и порвал с ними. Балагаз мой родной брат, отец у нас один, но наши пастбища разные. Мы решили не встречаться друг с другом в этой жизни».
От горячего чая лицо у Базаралы разрумянилось, глаза весело заискрились, как в его самые добрые, беззаботные дни. И он предстал сейчас во всей притягательности своей мужественной красоты. В его осанке, в богатырском размахе плеч, в могучей ширине его груди и мощном кряжистом стане - во всем его мужественном обличии нет и не может быть хоть чего-нибудь, напоминающего о робости, подобострастии. Но при всем этом удивительно смотрелись его небольшие руки - с тонкими, белыми, гибкими пальцами музыканта.
Кунанбаю, дожившему до своих лет, еще никогда не приходилось встречаться и разговаривать с джигитом из рода То-быкты, который был бы столь непринужденным и свободным в обращении с ним. Кунанбай искренне расположился к гостю и про себя восхищался им.
И все же, в текущем разговоре Кунанбай не мог не бросить в его сторону легкого упрека:
- Уа, коли осуждаешь воров, помоги их поймать!
На что у Базаралы был ответ:
- Я обвиняю их, это так. Но что за причина, заставишая людей пойти на грабеж и разбой? Джут всему причина, вот где корень зла. К этому еще добавляется одна великая несправедливость, которая кочует среди наших родичей. Кому-то из них, пускай даже из самых уважаемых и старших, достается все, а другим, сидящим поодаль от тора, ничего. К чему это может привести в конце концов? Вот, взять джут и все муки и беды от него. Уважаемым и старшим, имевшим много скота, удалось спастись, они выжили, хотя и похудели немного. А тем, которым и прежде приходилось затягивать пояса на тощих поясах, худеть дальше уже стало некуда, осталось только умереть! И, надеясь на одну милость Аллаха, они, словно малые дети, стали проливать горючие слезы! Так есть ли хоть одна душа, которая задумалась бы над всем этим? Есть ли в нашем народе арыс великий, который пожалел бы их, готов был бы разделить с народом его мучения? Я приехал к вам с единственной целью - из своих уст задать вам этот вопрос и уяснить для себя, с вашей помощью, конечно, - есть ли на это ответ?
Хозяину не понравилось, что, не ответив на заданный им вопрос, гость выставил встречный. Кунанбай смотрел единственным своим глазом - уже не очень приветливо - на Базаралы.
Глухо загудевшим, осевшим голосом он стал отвечать джигиту избитыми, далеко не новыми в этом мире словами: «Воля Всевышнего... предначертание судьбы... джут приходит не по воле человека... винить некого. Разве состоятельные не оказывают помощи бедным по мере своих возможностей? А ведь всех голодных не накормишь. Достойного человека красит терпение, сдержанность. Не следует роптать на волю Всевышнего. смиренно надо принимать все. Кудай все видит...»
Но Базаралы не смутили все эти слова, тем более не остановили - «воля Всевышнего», «Кудай все видит» - притом что народ, оказывается, бедствует по его «воле». А если бы люди, считающие себя отцами народа, помогли ему, накормили бы людей? Вместо того чтобы все отсылать к Всевышнему и говорить о покорности перед ним? Может, бедным лучше живыми лечь в могилу, бормоча, что такова воля Божия?
Теперь, после таких слов гостя, Кунанбай счел для себя недостойным продолжать разговор с джигитом. Он только мрачно насупил брови, сверкнул глазом и решительно закончил:
- Теперь моя совесть чиста перед тобой. Выходит, что впредь между нами встанет вражда. На свою беду, Балагаз и Абылгазы собирают над своей головой грозовые тучи. Кончат они плохо. И ты остерегайся. Когда это произойдет, не говори мне, что я не предупреждал.
Разговор был закончен. Базаралы, прежде чем встать, сказал:
- У меня нет никаких дел с Балагазом. Что будет с ним, то пусть и будет. Не о нем речь. А вот вы - всю жизнь словом и делом загоняете людей в страх, все силы свои тратите на это! А народ тратит все свои силы, чтобы угодить вам и смягчить ваше отношение к себе. И все тщетно! Видно, вам с народом никогда не сойтись добром. И нам с вами не сойтись. Судьба бросила между нами одно лишь поле раздоров. - Так сказал Базаралы и надел тымак на голову.
Его последние слова остались без ответа. Он встал, учтиво простился и неторопливо направился к выходу. Нурганым и Ку-нанбай провожали его взглядом. Сдержанный, сосредоточенный и спокойный, Базаралы вышел, не проявив никакого смятения или смущения.
Кунанбай продолжал смотреть на закрывшуюся дверь, за которой исчез Базаралы. Затем сказал, обратившись к Нурга-ным:
- Славный Базаралы! Какой красивый джигит, как могуч духом! Нет другого такого в наших краях! Думается, что душа у него полна сокровенного света. Иншалла! Только почему судьба судила ему родиться от этого короткорукого Каумена!
Так сказал Кунанбай, одновременно выражая в своих словах и восхищение, и зависть, и какое-то невольное сожаление...
Нурганым весь разговор прослушала с огромным интересом и вниманием. Доводы Базаралы для нее были убедительны. А только что произнесенные слова ее мужа пробудили таившийся в ней большой, искренний интерес к этому красивому батыру. Из зависти и восхищения, выраженных Кунанбаем к Базаралы, сердце молодой женщины выбрало восхищение. И встрепенулось, и сладко заволновалось.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги