Путь Абая. Книга I

4

Народ известили о предстоящих выборах. Кунанбай вызвал к себе Абая.

Всю осень Абай провел на Жидебае, в добровольном уединении, ни с кем не встречался и много времени отдавал домбре, играя известные кюи, также и сочиняя свои мелодии. Его любимая, бархатно звучавшая выразительная домбра научилась рассказывать о многом, самом сокровенном. Стоило ему заиграть «Желтую реку Саймак» или «Плач двух девушек», а то и замысловатое «Пение жаворонка», как знакомые, уже много раз игранные мелодии вдруг открывались новой стороной, уводили в новую увлекательную историю. Асан Кайгы одиноко ехал по степи, погоняя верблюда. Алшагир, уединившись под скалой, играл горестный кюй. Все они метались по белу свету, гонимые мятежной душой, не соглашаясь примириться с тем, что видели вокруг себя - с печалью в сердце, не имея возможности осуществить свою мечту.

Все чаще мысли Абая возвращались к летней встрече с Ка-дырбаем, к его словам: «Прошлое оставило нам много своих неискупленных печалей, безысходных горьких размышлений». И советовал: «Постарайся услышать все это в творениях акынов, в мелодиях песен, в искусном рассказе кюйши, когда домбра и вздыхает, и плачет за него». И Абай, играя на своей старенькой домбре, старался уловить в ее звуках голос глашатая прошлых лет.

В своем уединении Абай забыл, казалось, обо всех развлечениях, играх и похождениях, присущих молодости.

Недавно приезжал Ербол, звал Абая с собой в поездку по аулам, пытаясь соблазнить его обещанием самого веселого времяпровождения. Напомнил ему о некоторых прошлых похождениях, с игривым видом назвал имена нескольких красавиц... Но Абай и тут не загорелся. Ербол пробыл у него несколько дней, именно в эти дни и была сочинена изысканная по звучанию песня «Сап-сап, конилим» - «Угомонись, душа». Так он ответил на предложение Ербола, и когда Абай исполнил ее, под готовый аккомпанемент на домбре, друг его начал пенять ему:

- Оу, Абай, ты решил, никак, совсем проститься с молодым баловством? Не рано ли, Абайжан! Тебе же нет и двадцати пяти! Карагым, тебя никто не поймет, над тобой будут смеяться!

На это Абай лишь коротко рассмеялся, забавляясь озабоченным видом друга, и снова склонился над домброй. Теперь он так и жил: в часы одинокие доверял словам и музыке все тайны своей души. Он полюбил песенную форму терме, много работал в ней. Именно напевный речитатив в сопровождении мелодии домбры позволял ему высказать многие сокровенные мысли. «Угомонись, душа!» он тщательно отрабатывал несколько дней.

Ерболу суть самой песни не очень нравилась, но слова ее запоминались легко, и он невольно подпевал Абаю, сидя рядом с отсутствующим видом. И если кто-нибудь, с чутким и умным сердцем, посмотрел бы на них в эти дни, то мог бы подумать, что двое друзей с грустью прощаются с навсегда уходящей от них первой молодостью: «Кош! Кош!»

Пришла пора Ерболу возвращаться домой. Абай перед прощанием сказал ему взволнованным, проникновенным голосом:

- О, я не призываю старость, мой Ербол! И с молодостью расставаться не спешу! Разве есть в нашей жизни что-нибудь лучше молодости? Ничто не заменит ее. Я это знаю, Ербол. И не желаю ее терять так рано. Просто вместо пылкой жеребячьей юности я хочу иметь молодость умную, содержательную. Я открыл для себя этот путь - о, какие радости ожидают на этом пути! Душа замирает! Я не могу тебе все объяснить, но ты когда-нибудь узнаешь, дружище! Когда-нибудь я смогу тебе все сказать...

Вызов Кунанбая пришелся именно на тот день, когда уехал Ербол. Абай тут же сел на коня и отправился в Карашокы.

Он подъехал туда к часу, когда люди отходят ко сну. Приближаясь к отцовскому зимнику, Абай увидел едущего навстречу по тугаю огромного всадника, с непомерно широкими плечами. Приблизившись, Абай узнал в нем младшего брата Оспана и, натянув повод, остановил лошадь. С ним Абай давно не встречался, тот жил в ауле отца, но никак не думал старший брат, что Оспан за это время может вымахать в такого детину - настоящий великан! Он был намного выше Абая и шире в кости. Ему было восемнадцать лет.

Оспан быстро приблизился к Абаю и затем резко остановил коня. Широко улыбаясь, сразу же начал рассказывать:

- Сегодя зашел к отцу, а он давай меня допрашивать, словно ангелы Мункир и Нанкир у грешной души: «Постишься ли в уразу? Читаешь пятикратный намаз? Отправляешь ли все, что положено по мусульманскому уставу?» Хотел я по-честному признаться, что чист от всего этого, как дикий степной кулан, но не решился. Скандал бы поднял батюшка. Отвечаю: да, отец, все отправляю, как положено. А он обрадовался, давай меня нахваливать, и поучать, и мудрые вещи высказывать. Одним словом, проторчал я возле него весь вечер. Куда денешься? Пришлось и впрямь намаз читать, и притвориться, что держу пост. Так и получилось, что дождался я до ауыз ашар²⁷, чтобы потрапезничать, словно правоверный. Быстро съел всю горячую еду, приготовленную на вечерю, и поехал домой. А тут вот, - тебя встречаю! Ассалаумагалейкум! - Так завершил свой рассказ Оспан и захохотал от всей души.

Невольно заразившись весельем брата, Абай тоже рассмеялся, однако не преминул поддеть Оспана.

- Е-е, разве был бы такой веселый, если не обманул родного отца! Вот ты какой, Оспанжан! - сказал, улыбаясь, Абай и, отпустив поводья, стронул коня с места. Оспан по своей неповоротливости не нашелся, что ответить старшему брату, и, хлестнув темно-серую лошадь камчой, сразу пустил ее рысью.

По прибытии в Карашокы Абай не пошел сразу к отцу, а сначала отправился в дом старшей матери, Кунке. У нее жил Кудайберды, ее сын, - самый любимый старший брат Абая. Он в последнее время сильно прихварывал, и Абаю вперед всего остального хотелось справиться о его здоровье.

Кудайберды лежал на высокой постели, влажно покашливал. Он был очень рад приезду Абая. На бескровном лице появился слабый румянец. Его черная, как смоль, борода была запущена, спутанными косицами лежала на груди. Ключицы и крупные мослы на руках устрашающе выпирали. Под сухой прозрачной кожей читались вздутые синие вены.

Увидев, в каком плачевном состоянии находится брат, Абай внутренне содрогнулся. Быстро, стоя поодаль, разделся и затем подсел к постели больного.

Грозная болезнь сделала свое дело. Абай приезжал две недели назад. Тогда еще не проявлялись эти страшные признаки... Кудайберды ласково взял в свои ладони руку Абая и, поглаживая ее, молвил:

- Хорошо, что приехал.

Младший брат молча, обеими руками охватил костлявую руку больного, поднял и прижал к своей груди. Оба ничего больше не сказали. Печаль двух искренне любящих душ, их скорбное предчувствие скорой вечной разлуки никакими словами нельзя было выразить. Спустя долгое время Кудайберды заговорил первым. Голос у него был совсем слабым.

- Заходил к отцу?

- Нет еще. Вначале к тебе.

Вошли в дом трое мальчишек, увидев из соседнего двора, что приехал Абай. Все трое были сыновья Кудайберды. Старший -лет двенадцати, Шаке, второй - восьмилетний Шубар. И самый младший - от другой матери, токал, звали его Нуртаза.

Подозвав ребят, Абай всех расцеловал в щеки. Шаке и Шубар уже начали учиться, в каждый свой приезд дядя интересовался их учебой. Дети были сильно привязаны к нему. И сейчас он сгреб разом всех троих в объятии. Глядя на то, какую радость им принес Абай, Кудайберды разволновался до слез и отвернулся лицом к стене.

Заметив это, Абай немного повозился с детьми, затем сам проводил их до выхода. Вернувшись, снова сел возле больного брата.

Кудайберды движением головы показал в сторону двери и тихо заговорил:

- Вырастут ли? Станут людьми?.. Они как младшие братья тебе. Я уже не буду знать, кем станет каждый из них. Что выпадет в жизни на их долю? - Так говорил Кудайберды, он будто прощался со своими детьми.

Из глаз Абая выкатились две крупные слезы, упали на грудь. Голос его задрожал:

- Мой долг, Баке, насколько хватит сил, воспитывать их и помогать в учебе.

Теперь Кудайберды стал успокаивать Абая:

- Не плачь, Телькара! Прошу тебя, не плачь.

Снова они смолкли и замерли, не глядя друг на друга. Вскоре Кудайберды, успокоившись, лег на бок, лицом повернувшись к брату. И при этом, самом незначительном, движении зловещий кашель вырвался из его груди. Абай подтянул выше стеганое корпе и укутал им плечи брата.

Кашель утих, теперь Кудайберды спокойно заговорил о разном, братья повели тот непринужденный, доверительный разговор, какой всегда бывал у них при встречах.

- Абай, ты имеешь представление, зачем тебя вызвал отец?

- Нет, Баке.

- В таком случае, слушай меня. Сегодня из дуана прибыл торе, выборщик. Отец велел принять его в ауле Жакипа. Люди, окружающие торе, проговорились, что есть одно свободное место на новую должность - старшины нашей, недавно созданной, новой волости. Отец собирается на эту должность выдвинуть тебя. Что ты скажешь на это?

- А ты что скажешь, брат, что посоветуешь?

- Если хочешь послушать меня, то скажу: не соглашайся! -Кудайберды глубоко задумался. Потом продолжил: - Быть во власти - это не самое лучшее занятие для человека. Мы же видели своими глазами, Абай... Власть бека, власть бия - любая власть портит человека, никогда не приводит его к счастью, а только вызывает на его голову людское проклятие. Не растрачивай попусту свою молодость, Абай!

Абай ответил, даже не задумавшись:

- Все, что ты сказал, Баке, это истинная правда!

- Такежан чуть ли не на коленях вымаливает у отца эту должность. Ох, как ему хочется власти! Ну и пусть себе получает. -Сказав это, Кудайберды словно споткнулся и умолк...

До самой ночи, когда люди уже отошли ко сну, Абай не покидал больного. По его просьбе взял домбру в руки и играл много любимых кюев брата. Когда снова пришли домой дети, Абай пересказал одну главу из «Тысячи и одной ночи». Дети, окружив его, не отрывая горящих глазенок от дяди, с огромным вниманием слушали сказку. Потом все трое, счастливые и радостные, легли спать рядом со своим обожаемым дядей, который так хорошо играл на домбре и был самым лучшим сказочником на свете.

Нуртаза и Шубар заспорили:

- Я лягу с этой стороны возле Абая-ага!

- Нет, я! Почему ты?

- А потому! Не толкайся давай!

Дети возились около Абая, обнимали его, тянули на себя с двух сторон, пока не угомонились и не уснули.

Кудайберды сказал правду. Кунанбай намеревался выдвинуть Абая на должность волостного управителя. Об этом уже было немало разговоров Кунанбая с торе, выборщиком.

С тех пор как вышел новый закон и большую округу разделили на три дуана, Кунанбай не захотел быть начальником маленькой волости и решил себя не выставлять на выборах. Когда-то была должность ага-султана, правителя больших округов Найман и То-быкты, и это было по нему. Затем, после упразднения большого дуана и ага-султанства, он получил должность старшины рода Тобыкты. А теперь, когда край Тобыкты разделили на три части, власти стало еще меньше, и она стала ему не нужна. Но как бы там ни было, он по-прежнему хотел, «чтобы все у него было на руке, а когда сожмет ее, оказалось в кулаке». И для того, чтобы так и было, лучше оставаться в стороне, независимым владетелем, и влиять на других старшин Тобыкты. Это во-первых.

Во-вторых, надо учесть незаметные, но глубокие изменения в народе. Народ уже не тот, не боится власти. Появились бунтари и возмутители спокойствия, такие как Балагаз и другие. С ними бороться труднее, чем с противниками, равными себе. С таким, например, как покойный Божей. Ушел Божеке, - и как будто стало пусто вокруг Кунанбая. А воевать с зеленой молодежью, наказывать бабье и детвору жигитеков за воровство, это не по нему. На них надо напустить начальство из молодых, с крепкой рукой, пусть гоняются друг за другом. Да молодежь такая уже подросла. Сидя на покое, он своими советами, через детей своих, будет по-прежнему управлять людьми. И, в-третьих, возраст Кунанбая уж близится к семидесяти. Пора готовить из выросших сыновей достойную смену себе.

Он продумал все и решил, что власти достоин Абай. Здесь у Кунанбая тоже был особый расчет.

Абай воспитывался не под влиянием и властью отца. Наоборот - в его характере, в его взглядах, в поступках явно виден строгий судья Кунанбаю. В последние годы это особенно стало ясным. С последней женитьбой отца на Нурганым, взятой третьей токал, Абай стал резко чуждаться его, открыто судил Ку-нанбая. А тот винил Улжан, что это она настраивает сына против него и «ребенка воспитала холодным к родному отцу».

Однако, несмотря на все эти тяжелые, серьезные расхождения, отец прекрасно знал, что за кладезь ума, знаний и высокой нравственности представляет собою Абай. Тем более и надлежало приложить все силы, чтобы удержать сына возле себя и ввести его во власть. Когда тяжесть власти ляжет на его плечи, ему и понадобятся помощь, опыт и советы отца, и сын сможет оценить его в том, чего еще он не понимает. Если Абай настроится и возьмется за дело, он способен справиться с трудностями, которые не по зубам никому другому из современной молодежи. Кунанбай никогда не сомневался в уме и способностях Абая. И решение Кунанбая явилось результатом его многих раздумий о незаурядном сыне.

Когда на другое утро Абай пришел к нему, отец заканчивал утреннее чаепитие. В комнате было прибрано и чисто подметено. Дастархан перед отцом еще не был свернут. Оказалось, что раньше Абая в дом пришел Такежан. Он сидел в сторонке, поджав ноги, словно школяр медресе перед учителем. Кунанбай удалил из комнаты всех, кроме сыновей, и приступил к разговору.

Он обращался к обоим сыновьям, но слова его были предназначены только для Абая. Начал с того, что напомнил о своей старости. Жизнь свою, какая бы она ни была, хорошая или плохая, прожил он в постоянной, тяжелой борьбе. Боролся он ради благополучия и хорошей жизни своих потомков. Теперь они выросли, и настала пора им взяться за достойные дела, которые окажутся им по плечу. И верных друзей, и врагов своих они обретут только из среды сверстников. Голос нового времени они услышат лучше, чем старики, найдут новые способы добиваться победы. И на этот путь они должны выйти вместе. Если сегодня один будет впереди, то второй - завтра. Спорить за первенство не нужно. Сейчас выбор отца падает на Абая. Он должен стать волостным старшиной.

Кунанбай давно уже не говорил так серьезно и долго с Абаем.

Сын посидел некоторое время молча, как бы в раздумье, наконец откашлялся и ответил:

- Благодарю, отец, за ваше доверие. Вы правы, желая переложить бремя жизни на нас, сыновей. Вам надо уйти от всех забот и жить на покое... Но вы сказали, что я должен стать волостным. И мне приходится отвечать прямо: я отказываюсь, отец, должность начальника волости не для меня. Это не лицемерные слова. Тем более, что на эту должность вполне подходит Такежан, и он старше меня, и способностей в нем не меньше моего. Пусть он и будет волостным!

Заканчивая говорить, Абай бросил взгляд на Такежана - и чуть не рассмеялся. Тот, хотя и сидел по-прежнему в смиренной позе, но стал меняться прямо на глазах. Лицо его залилось краской, сразу поглупело от радости. И через минуту смиренный школяр стал превращаться в хитрого и жадного хазрета, который, словно кот, облизывается при виде весьма аппетитного пидия, приуготовленного для него при чтении заупокойной молитвы.

Но Кунанбай не мог так сразу отступить, тем более что отказ сына явился для него полной неожиданностью. Он дважды переспросил у Абая о причине отказа.

Первый раз Абай коротко ответил: «Не смогу быть волостным». Но когда отец, не удовлетворенный этим, попросил толком объясниться, Абай дал пространный ответ. Для того чтобы руководить народом, вождь должен быть вполне зрелым человеком. Абай же не чувствует себя таковым. А власть в руках незрелого человека, что острая бритва в руке ребенка. Он или себе навредит, или же навредит другим. Абай не о себе беспокоится, а ему жаль народ, который возложит на него надежды и ничего доброго не сможет получить от неумелого правителя. Если когда-нибудь Абай почувствует, что он готов, то сразу же даст согласие - даже и без настояний отца.

- А пока, отец, не принуждайте меня, - закончил он.

Кунанбай резко отвернулся от него и посмотрел на Такежана. Предложил ему должность. Того долго упрашивать не пришлось: «Куп!» - поспешно произнес он слово согласия.

Спустя недели две Такежан уже сидел в начальниках волости и осваивался в новом положении. Советников у него хватало. С одной стороны, это был его отец Кунанбай, с другой стороны - дядья Майбасар, Жакип и их окружение.

Новоиспеченный волостной старшина успел побывать в Семипалатинске. По просьбе Кунанбая, заранее переданной нарочным, советчиком по городским делам согласился быть сват Тыныбек. Благодаря ему, сам аким Семипалатинского уезда стал принимать Такежана, и в уездном дуане он стал известен. Воспользовавшись столь большими связями, Такежан в первую уже поездку в город сумел спроворить много своих и не совсем своих дел. Самым значительным было - решение насчет преследования барымтачей Балагаза, Абылгазы и иже с ними.

Приступив к должности, Такежан прежде всего начал с того, что взялся за преследование шайки скотокрадов. Он привел с собой из города отряд стражников в пять солдат, придал им с десяток своих джигитов и отправил в горы Чингиз на ликвидацию бандитов. Жумагул, которого Такежан поставил своим атшабаром, повел отряд в качестве проводника. Вторым атша-баром у волостного был молодой джигит Карпык. С отрядом отправился Толепберды.

Только в самых исключительных случаях в Тобыкты приходили царские солдаты. Чтобы зря не будоражить людей, их завезли в контору волостного приказа ночью. А когда наутро они, неуклюже держась в седлах, поехали верхом на лошадях через аулы, все казахи, стар и млад, с опаской смотрели на их серые шинели и на синевой отливающие стволы огнестрельного оружия.

В горах Чингиза отряд легко обнаружил шайку Балагаза, который ничего подобного не ждал. Произошла первая внезапная стычка. Барымтачи отбились и ушли в горы дальше. Началось преследование, которое затянулось. Солдаты, не очень часто выезжавшие из города, в степи и в горах чувствовали себя неуверенно, в седлах держались мешковато. Скакать стремительно, отпустив поводья, и джигитовать с ружьями в руках они не умели, а при необходимости быстро ехать по горному бездорожью цеплялись двумя руками за луку седла. И два разбойника, которых они преследовали, представлялись им неуловимыми дьяволами.

То и дело вытаскивая из футляров длинные подзорные трубы, они много раз на протяжении дня останавливались и подолгу осматривали дальние ущелья. Хорошо видевший беглецов невооруженными глазами и узнавший их по лошадям, Толепберды выходил из себя и кипел от злости, досадуя на эти задержки. «Дать бы ему по кадыку! - злился он, глядя на стражника, который смотрел в трубу, задрав подбородок. - Или взять соил да огреть бы его по башке!» Но делать было нечего. Приходилось только скрипеть зубами от злости. Группа захвата не могла двигаться быстрее. Она растянулась длинной цепочкой, - и нетерпеливые казахи оказались впереди серых шинелей.

Абылгазы и Балагаз отправили своих товарищей по узкому ущелью, а сами, оставив при себе только Адильхана, схоронились в одном из боковых ответвлений, за отвесным выступом. На крутом повороте, сверху, они увидели, насколько вытянулась цепочка преследователей, и решили устроить засаду. Толепбер-ды и другие казахи, далеко оторвавшись от стражников, скакали разрозненно, сильно растянувшись, совершенно уверенные, что барымтачи на много опередили их. Впереди всех ехали проводник Жумагул и джигит Елеусиз, на них и вылетели, пропустив их дальше, вперед, трое из засады. Березовые соилы и черные шокпары успели скреститься в воздухе всего лишь по нескольку раз, - и все было кончено. Более ловкие и сильные, лихие джигиты быстро управились с Жумагулом и Елеусизом. Даже крикнуть им не дали, позвать на помощь, сшибли каждого с седла на землю. Подхватили за поводья их коней - и были таковы.

Стражники не осмелились дальше преследовать шайку. Главному проводнику, атшабару волостного старшины - Жумагулу проломили голову. Отряд повернул назад. На обратной дороге незадачливые преследователи - стражники и казахи - принялись грабить мирный народ. Они набрасывались на аулы Караши и Каумена, чьи родственники были в банде, и отбирали у них весь скот. И не только у них - грабежу подверглись еще несколько соседних аулов. Забирали все - и последнюю лошадь, и единственную кормилицу-корову. Подобного бесчинства властей еще не знала эта земля. Искони виновный сам отвечал за свои поступки - «сделавший руками, расплачивался головой». Такежан ввел, похоже, новую карательную меру: запускать смертоносные когти власти в беспомощных стариков и старух, в голопузых детей.

Весь Жигитек загудел, услышав эти страшные вести. «Что за времена настали! Неужели мир перевернулся? И теперь вину собаки вымещают на журавле!» Так возмущались люди. Возмутились родственные жигитекам Котибак и Бокенши. Особенно возмутило народ известие, что каре подвергся благородный

Каумен. Все давно знали, что Каумен проклял беспутного сына Балагаза и прогнал от себя. Также и Уркимбай, и Каракан, разоренные карателями дотла, пострадали без всякой вины. И уже не зная, на что надеяться, люди в своих темных, душных зимниках испуганно шептались: «Беда! Снова пришла беда!»

Контору волостного приказа Такежан перевел в Мусакул, к себе на зимовье. Вокруг него собирались, помимо толмача, старшин и атшабаров, немало советников: Майбасар, Жакип и другие родственники. На сборах и собраниях всегда было шумно: крик и ругань. На том сходе, где обсуждалось последнее дерзкое нападение Балагаза на Жумагула, действия карателей в аулах Жигитек были признаны вполне уместными.

Через три дня отряд стражников ушел восвояси. Перед этим он помотался еще по округе, наобум пытаясь столкнуться с шайкой Балагаза. На самом деле отряду вменялась задача нагнать страху на недовольный властью народ и припугнуть шибко разгулявшихся разбойников.

Так, диким издевательством над людьми было отмечено начало правления нового главы волости. Отправив стражников назад, он начал собирать так называемые «пигауыры», приговоры то бишь, в которых заключались жалобы населения волости на те аулы, что были подвергнуты нападению и разорению. Такежан собирал и готовил бумаги для отправки донесения в город.

Абай был страшно возмущен тем, что Такежан вызвал военных, и тем, какие бесчинства были устроены с их помошью. Узнав обо всем этом, он тотчас вскочил в седло и выехал из Жидебая.

Прибыв в Мусакул, он застал там Базаралы. В присутствии Абая тот яростно набросился на Такежана:

- Ты что, хочешь сражаться? Так давай, нападай на тех, кто тебе может противостоять! Зачем же набрасываться на бедняков, которые и так уже дошли до края? Зачем кидаться на самых мирных и беззащитных? Если не хочешь, чтобы наши бабы и дети подохли с голоду, сейчас же возвращай все отобранное! Семьи кормятся всего от одной коровы, единственной кобылы - ты и этих отнял! Не будь для них хуже лютого врага, родственничек! - так говорил Базаралы.

Такежан ответно загорелся гневом: «Ты ничего не хочешь видеть, ничего не хочешь знать! Пока не изловлю твоего брата, не успокоюсь! Это Балагаз и Абылгазы заводят смуту в народе, а не я!» - кричал он.

Базаралы рассердился пуще прежнего:

- Выходит, ты будешь весь народ держать на аркане, пока не поймаешь Балагаза?

В ответ Такежан рявкнул:

- Откуда ты взялся, заступник народный? Кто тебя назначал бием? Почему не видишь моих родственных чувств, когда я не беру вас в заложники вместо Балагаза? И я тебе скажу как на духу: пока не смирится Балагаз, ты не жди от меня покоя ни днем ни ночью! Земля будет гореть под твоими ногами! Никуда от меня не денешься!

- Оу, создатель! Я думал, что разговариваю с разумным человеком. Ошибка вышла! Да ты, оказывается, совсем бестолковый! Мне лучше было бы поговорить с твоим посыльным, Жумагулом - и шабаш! - Сказав это, Базаралы встал и вышел.

Абай попытал сказать Такежану, что он неправ, но старший брат, ослепнув от ярости, совсем «по-кунанбаевски» рявкнул на него: «А ты не вмешивайся! Не встревай в мои дела!» Абай сдержался. Находясь в комнате приказа, он видел, как готовятся «приговоры»: пишутся челобитные, ставятся подписи и родовые знаки, на все нашлепываются печати. И это - на беду джигитов рода Жигитек и в оправдание своих действий. Абай узнал, что этим же вечером будет отправлена в Семипалатинск большая нарочная «почта с пером».

Об этом он сообщил Базаралы, найдя его во дворе.

- Эти бестолковые ослы опять замыслили какую-то подлость, - сказал Абай. - Видимо, не успокоятся, пока не пожнут еще одну бурю, похлеще Токпамбета и Мусакула! Ох, лишь бы народ не отчаялся и не потерял последнее терпение! Но, слава Богу, дело пока не дошло до этого, Базеке!

Базаралы приходил к волостному по великой просьбе тех, кого он оставил без скота - считай, обрек кочевой люд на голодную смерть. Они просили Базаралы хотя бы поговорить с волостным и получить разъяснения, почему он обошелся с ними так жестоко.

Попросив Базаралы подождать его, Абай вернулся к Такежану. Возле него сидели, как два истукана, Майбасар и Жакип. Абай с гневом обрушился разом на всех троих:

- В честной схватке ты слабак, а перед малыми детьми и бабами настоящий батыр! - начал он с Такежана. - А вы забрали последнее, что было у бедных, голодных людей, и сидите тут довольные, как победители, - и не стыдно вам? Тоже мне, советники! Да за это вы все головой ответите перед судом! Посмотрите, как вы взбудоражили народ. Если не отступишься, тебе не поздоровится, волостной! - припугнул он Такежана.

Такежан в душе был свирепо раздосадован резким тоном Абая, однако не посмел возражать. Он хорошо помнил, как настоятельно Кунанбай просил именно Абая занять место волостного. И теперь, если окажется, что действия Такежана-старшины неудачны, может статься, Кунанбай отберет у него печать волостного и передаст ее Абаю? Хотя бы узнать мнение отца насчет последних событий! Одобрит или не одобрит набег на Жигитек? Пока неизвестно. Поэтому Такежан и не ответил Абаю, но сделал вид, что призадумался над его словами.

Но все равно слова Абая не прошли для них даром. Правда, Майбасар и Такежан решили и виду не подать, что они их задели, однако старый Жакип был мудрее их. Он подумал и сказал следующее:

- Давайте все же Балагаза и Абылгазы отправим в изгнание через дуан и начальство! Подготовим все бумаги, отправим в Семипалатинск - и через суд изгоним разбойников! Совсем изгоним! А скот заложникам все же надо вернуть.

Таким образом, Базаралы успешно справился с порученным ему делом и увел с собой гурт скота, отнятый у неповинных жигитеков. Однако по возвращении он рассказал своим, каких только слов ни наслышался от Такежана.

Рассказал и о том, что на Балагаза в дуан ушла обвинительная бумага, подписанная многими аткаминерами и старейшинами аулов.

А через три дня все округи Причингизья облетела неожиданная весть: «Нарочная «почта с пером», отправленная в Семипалатинск, ограблена. Это произошло в местах обитания рода Уак, возле крутояра Мукыр».

Теперь надо было ожидать еще большей беды.

Многочисленные челобитные, жалобы, иски и прочая бумажная ябеда были отправлены с тремя конными нарочными, в кожаных переметных сумках. Прикрепив спереди к шапкам перья филинов, в знак того, что они срочные гонцы, люди казенные, везут «почту с пером», Жумагул и Карпык, а с ними вместе коновод Мусакул выехали на широкий степной тракт и помчались в сторону Семипалатинска. На пути, спешиваясь в аулах, чтобы подкрепиться или сменить лошадей, а затем снова садясь в седла, они все время зычно выкрикивали: «Почта с пером! Нарочная почта!» С этими криками, которые взбудораживали встречных людей и возбуждали самих почтарей, они пролетали один аул за другим.

Скакали день, скакали ночь, оставалось ехать еще сутки - и они будут в Семипалатинске. Но во вторую ночь на подъезде к крутояру известного оврага Мукыр они увидели перед собой трех грозных верховых. Лица у них снизу до глаз были обвязаны черными платками. Налетели на всех троих, похватали за шиворот и сбросили на землю с коней. Трое одолели троих. Забрали казенные сумки и ускакали.

Об отправке «почты с пером» с жалобами узнал Адильхан, отдыхавший в своем ауле. Это был небольшой, плотный джигит, весьма решительный и проворный. Он ничего даже не стал спрашивать у Балагаза - Абылгазы, а сам тотчас же вскочил на коня и двинулся наперерез большому тракту - перехватывать почту. Когда Жумагул со спутниками задержался за чаем в доме Кушикпая, Адильхан с дружками - их тоже было двое - опередил почту и, добравшись до оврага Мукыр, схоронился в засаде. Его спутниками были два джигита из рода Найман. Вся троица, быстро и легко справившись со своим делом, помчалась обратно на Чингиз.

Лихой и дерзкий, Адильхан не знал, что грабеж казенной почты намного увеличивает тяжесть их преступлений и ничего не дает им. Но что бы там ни было, дело было сделано

За одним из перевалов Чингиза, на границе джайлау родов Сыбан и Тобыкты, были расположены три нищих аула жатаков, обитавших в землянках за неимением даже юрт. Одним из убежищ Балагаза и его людей были эти аулы. Голодавшие по-черному с этой осени, ставившие ловушки на сусликов, они дали приют беглецам барымты и впервые досыта наелись свежего мяса. К жатакам барымтачи пригнали дойных коров, верховых лошадей.

Когда Адильхан с товарищами добрался в один из этих аулов, там находились Балагаз и Абылгазы. Они лежали в самой дальней землянке. Выслушав Адильхана, джигиты похвалили его, назвали храбрецом. Но рассудили: «Теперь волостной опять призовет войско. Пусть! До этого времени никакая собака не станет ждать! Дадим отдохнуть коням дня два-три, соберем харчей, подготовимся - и направимся в край Найман! На днях должен окрепнуть снег. И до лета не будем показываться здесь. К лету же дело наше забудется».

Но хитрее их оказался старый Кунанбай. Он пригласил к себе Такежана и всех аксакалов рода Иргизбай. Пригласил также Байсала, Суюндика с их людьми.

- Смотрите, как вознесся этот вор! Я Балагаза скину на землю, и кто осмелится мне помешать сделать это? Никто не посмеет вырвать его из моих рук! Я не буду знать покоя, пока не загоню этих выродков на каторгу! Пусть они сгниют там! И я не буду Кунанбай, если не сделаю этого! - рявкнул он и весь затрясся в бешенстве гнева.

Кунанбай не стал дальше мудрствовать перед гостями. Он созвал их только для того, чтобы призвать их к объединению усилий для общего дела. Тут же приказал Такежану: «Вели скакать в город. Пусть пришлют стражников. Да увидят свою погибель эти подлые воры!»

Аткаминеры и старейшины разъехались. Все ждали приближения вооруженного отряда. Однако коварный Кунанбай говорил о них только для отвода глаз. В ту же ночь, сохраняя полную тайну, он собрал и отправил в поиск отряд из тридцати самых надежных джигитов. Это была та самая ночь, когда лихой Адильхан явился в убежище к Балагазу, принеся разграбленную почту.

Кунанбай придал своему отряду пять-шесть собак тазы. Приказал хорошенько укрыть оружие и скрытно двигаться на Чингиз.

Ни Такежан, ни другие, носившиеся по всей округе, знать не знали о том, где мог скрываться Балагаз. Знал Кунанбай, полеживавший у себя дома.

Посланные Кунанбаем ночью джигиты группы захвата с первыми лучами утренней зари бросились к окруженным со всех сторон трем зимовкам жатаков. Дозорный, поставленный на ночь Балагазом, увидев людей с собаками, принял их за охотников. Так и бывало: на склонах Чингиза в пору, когда снег еще не затвердевал, появлялись охотники, гонявшие отменных лисиц этих отдаленных мест. Дозорный и подумал: охотники на лис.

Так, дерзкий, отважный, ничем не уступающий другим в хитрости и коварстве, неуловимый Балагаз легко и просто попался в ловушку.

Когда глава группы захвата Изгутты, обнажив громадный кинжал, ворвался со своими джигитами в низкую темную землянку, Балагаз спал беспробудным сном. Его джигиты тоже спали. Всех было - десять человек. Изгутты ударом кинжала плашмя по ягодице разбудил Балагаза, тот мгновенно вскинул голову, все понял и вскрикнул, томясь:

- Уа, Создатель! Как же я так попался! За что мне такое наказание!

И это были последние его слова. Больше он ничего не говорил. Другие тоже молчали. Взяли всех десятерых, вывели наружу.

Рассадили попарно на коней. Вокруг каждой лошади с пленниками образовался конвой по три-четыре джигита.

Над шеей Балагаза постоянно висел кинжал самого Изгутты - он лично охранял главаря шайки.

Отряд захвата, снаряженный Кунанбаем, завершил дело и спешным ходом возвращался с Чингиза.

Из десяти плененных в тот же день одному удалось бежать, это оказался Абылгазы. Он пошептался с напарником, сидевшим сзади, и незаметно стал придерживать коня. Охранявший их джигит Кунанбая, еще со вчерашнего дня мотавшийся в седле, дремал, уронив голову на грудь. Его лошадь догнала пленных, пошла рядом. Уснувший джигит свой шокпар держал не в руке, а зажатым под коленом. Дорога вела вниз по дну извилистого каменистого оврага. Абылгазы молниеносно нагнулся к спящему охраннику, вырвал у него шокпар и разом, сильным толчком в поясницу, сбросил его с коня, а сам перескочил в освободившееся седло. Упавший на землю джигит пришел в себя, ухватил повод хилой игреневой лошадки, на которой везли пленных, и заголосил, призывая на помощь. Абылгазы тем же мгновением круто развернул захваченного коня, с места пустил его вскачь и был таков.

Пока были оповещены передние в цепочке всадников, шумели, галдели, принимали решение, беглец уже был недосягаем. Ночная темень угрожающе сгущалась. Изгутты побоялся, что могут сбежать и остальные, и приказал отряду не останавливаться, двигаться дальше. Теперь Изгутты сам ехал в конце всей колонны.

Сбив ее плотнее, зычным голосом подгоняя людей, ему удалось благополучно провести отряд через перевал Бокенши. Далее надо было пройти мимо кунанбаевского зимовья Карашо-кы. Приблизившись к нему, Изгутты послал туда Толепберды с посланием Кунанбаю: желает он смотреть пойманных, допросить их? Кунанбай через того же Толепберды дал ответ:

- Отвести их в Мусакул. Передать Такежану: пусть, не мешкая, сегодня же ночью отправляет всех, в сопровождении толмача, прямо в Семипалатинск. Пленных посадить в арбу, придать им большую охрану, отвезти сразу в городскую тюрьму. По дороге зря нигде не задерживаться. Пусть скорее получат то, что заслуживают!

Такежан на этот раз в Семипалатинск не ездил. Выполняя волю отца, скрытно от всех отправил пойманных в город, и люди еще не скоро узнали, что Балагаз схвачен. А когда узнали, он и его лихие товарищи были уже в тюрьме.

Кунанбай и новый волостной, его сын, напоминали того кота, который, поймав мышь и крепко зажав ее в когтях, никак не успокоится и продолжает урчать, ощетинив усы, поджав уши и огненно сверкая глазами. Нагоняли волну возмущения против разбойников, которые были уже не страшны им, и обвиняли их в самых злостных кознях, направленных против нового волостного старшины.

- Так поступают самые злейшие и коварные враги! Они разграбили казенную почту, хотели подвести под суд волостного старшину Такежана!

- Они хотели погубить Такежана! Видно же по их делам!

Вся эта шумиха разгонялась ими с одной целью: отвлечь степной народ от сострадания и жалости к тем, кто попадал теперь в железные капканы царской власти. Ибо для кочевника тюрьма, лишение степной свободы и угон на каторгу означали - исчезновение из жизни и прямую дорогу в ад. В степи извечно, сколько стоит она, случались вражда и распря, и взаимные обиды и кражи - но никогда кочевник поверженного врага не отправлял в тюрьму или ссылку в неведомые края. Это было немыслимо, запредельно! И Кунанбай с его людьми понимали, что, когда казахи опомнятся и поймут суть происшедшего, для них тюрьма и ссылка, куда попадут их родичи-разбойники, будут во сто крат ужаснее всего того, что они натворили перед своими богатыми родичами. Как бы ни шумели иргизбаи про обиды, нанесенные новому начальнику волости, Такежану, им трудно будет оправдать столь жестокое, неслыханное в степи наказание.

При своей, почти ханской, власти Кунанбай никогда не прибегал к такого рода наказаниям, но в отношении Балагаза и его шайки он вынужден был пойти на это. Ибо разбойники разгулялись настолько, что своими дерзкими грабежами и безнаказанностью могли подорвать давно сложившееся в степи незыблемое представление о безграничной силе и власти Кунанбая. Вот и вынужден был он направить Такежана на такой опасный путь.

В делах Балагаза и Абылгазы сам Кунанбай видел прежде всего не разбой и воровство. Недавние слова Базаралы, сказанные ему, а также вызывающе открытые действия Балагаза - речи и поступки братьев, несмотря на их взаимную вражду, имели общие корни. Базаралы говорил о неправедности богатых, из-за чего страдают бедные, Балагаз грабил одних лишь богатеев, преимущественно из Иргизбая. Поэтому сочувствие к разбойникам в народе только возрастало.

Что может получиться, если весь тот кочевой люд, что голодает сейчас и нуждается, полностью отложится на их сторону? В степи настанет беспредел голодных и власть нищих. Кунанбая всего трясло при одной этой мысли. Надо было действовать против такой опасности немедленно и беспощадно. И Кунанбай знал только один самый верный способ борьбы с народом - запугать его, жестоко наказывая бунтарей.

Но как ни глубоки были его тайные замыслы - о них уже некоторые стали догадываться. Степь не принимала тюрьму и ссылку для своих детей, какие бы проступки они ни совершили. Такую неслыханную жестокость по отношению к ним народ не допускал. Кунанбая люди еще раз осудили, назвав его действия бесчеловечными. Даже Байсал и Суюндик, много пострадавшие от барымтачей, в душе ненавидевшие их, не могли гласно одобрить решение Кунанбая. И они затаились в своих аулах.

Кунанбай настороженно ждал вестей из Жигитек, особенно из аула Байдалы.

А жигитеки впали в сильнейшее негодование! Услышав о том, что пойманные тайно, поспешно отправлены в тюрьму, Байдалы решительно и со всей прямотой своей натуры высказался в осуждение властей и открыто стал жалеть пойманных джигитов.

- Никогда не было и не будет того, чтобы Кунанбай посчитался с народом или постыдился народа! Да излови он и накажи разбойников сам, своими руками - кто бы осудил его? И за них бы - кто осмелился заступиться? А теперь что он скажет народу? Он ведь как волк, который сам убивает и пожирает своих волчат. Молодежь Жигитек будет считать его убийцей.

Байдалы говорил так совершенно открыто, ничего не боясь, много раз и перед многими людьми. Пусть услышит его слова Кунанбай!

И Кунанбай услышал.

- Род Жигитек склонен к воровству и скрывает разбойников. Значит, жигитеки все должны понести наказание! - Такие слова он велел передать Такежану.

На это волостной с Майбасаром ответили тем, что немедленно увеличили разбойный список, довели его до тридцати человек. Теперь в этом списке оказались Караша, Каумен, Уркимбай и все те, у кого в прошлую карательную меру, с участием стражников, забирали скот, - который потом, после вмешательства Базаралы, был возвращен им. И мало этого: в список добавили имя самого Базаралы!

При составлении бумаг произошел следующий разговор.

- Ты теперь понимаешь, как была ограблена почта? - обратился Майбасар к Такежану. - И кто навел на это? А вот, вспомни-ка... Когда готовили список, Базаралы был здесь и все видел.

Полетел в аул к себе и рассказал Адильхану. Я не забыл, что говорил тогда Базаралы при всех... Он зачинщик всего! Хорош на людях - а на самом деле враг, коварнее всех наших врагов!

Такежан тоже многое вспомнил из прежних обид и шуточек Базаралы. Базаралы всегда недоволен, он всем перечит, над всеми смеется. Никого не признает, кроме себя. Если Балагаза сошлют, а Базаралы останется, он назавтра же начнет мутить воду, мстить и склонять народ на защиту своего брата... Такежан понимающе переглянулся со своим дядей.

- Маке, вы правы, - сказал он. - Надо прижать его.

Так Базаралы попал в разбойный список.

Услышав, что готовят обвинения жигитекам, Байдалы пригласил к себе Базаралы. При разговоре с глазу на глаз Байдалы сделал признание:

- Оу, как меня подводит моя беспечность! Ну сколько раз приходилось мне гореть синим огнем из-за коварства Кунанбая! А ведь в следующий раз он все равно застигал меня врасплох! И сейчас повторяется то же самое. Просто беда! Разве это не я подпевал ему, называя Балагаза и его джигитов ворами, и помогал гоняться за ними? Это я сейчас понимаю: не воровали они, а совершали смелый поступок ради других, рискуя собой. Они мстили за ограбленных и униженных. Встречал ли ты хоть одного из голодающих бедняков, который проклинал бы Балага-за? Нет, я теперь не хочу называть ворами близких мне смелых джигитов! Змеиный поступок Кунанбая раскрыл мне глаза. Он брызнул ядом на Каумена и Уркимбая! И что же? Думаешь, он хоть кого-нибудь оставит без своей ядовитой клеветы? Апырай! Видно, снова придется выходить на тропу вражды! Он хочет повторить зверства Такежана и Майбасара над жигитеками! Скачи сейчас же к Кунанбаю и скажи об этом. Скажи ему, что ты привез салем от Жигитек. Ты хорошо можешь говорить, передай, чтобы все ему было ясно. Если он не отступится от своего, то ему несдобровать. Выскажи ему все, не щади его!

Базаралы отправился к Кунанбаю. Но сначала направился в Мусакул, чтобы наверняка узнать в волостной конторе о тех

именах, которые попали в разбойный список. Каумен и Уркимбай были названы в нем только по слухам.

Не доезжая до Мусакула, Базаралы решил заскочить к Абаю в Жидебай. Абай оказался дома. Он тоже узнал о новых бесчинствах Такежана с Майбасаром и был сильно возмущен.

- Они, бестолковые, словно одержимы бесами! - воскликнул он. - Снова весь народ всколыхнули!

Абай уже послал в Мусакул расторопного Ербола, чтобы он уточнил имена тех, что попали в список. Базаралы как раз беседовал с Абаем, как вернулся из Мусакула Ербол. Вернулся хмурым, расстроенным. Абай просил рассказать. Ербол смущенно глянул на Базаралы и отвел глаза. Абай настаивал:

- Рассказывай все, как знаешь. Ничего не скрывай.

Тогда Ербол обо всем подробно доложил. Он перечислил тех, что были в списке: там оказались и старики, и самые мирные джигиты, - все, которым по своей немощности попросту не осилить воровские дела! Но больше всего поразило Абая, что в разбойном списке оказался сам Базаралы!

Абай весь побелел от едва сдерживаемой холодной ярости.

- Как?! О, эти тупые, безмозглые подлецы! - бросил он сквозь стиснутые зубы.

А Базаралы лишь рассмеялся. Он только впервые в жизни узнал, что его, оказывается, можно было и в разбойники занести. Но скоро осознал всю тяжесть клеветы и нанесенного оскорбления - и румяное, обрамленное короткой бородой, светлое лицо его на глазах стало меняться, темнеть от гнева. Абай и Ербол молча, с удивлением смотрели на него, не представляя, что воспоследствует дальше от их старшего друга.

- Сегодня я слышал, как Байдалы каялся, что дозволял Кунан-баю провести себя. Сейчас пришел мой черед каяться. Я ведь разговаривал с ним, соглашался и отрекся от своего родного брата, назвав его вором. А ведь он не вор! И джигиты его не воры! Воры - другие! А я, выходит, одинокий конь, отбившийся от своего табуна! Скажите, родные мои, - так воры они или не воры? - с мучительным сомнением спрашивал Базаралы у своих молодых друзей.

- Нет, не воры, - сказал Абай.

- Не воры. Так! И не разбойники, - подтвердил Ербол.

- И я о том же!.. Но если это так, то почему я сейчас не с ними? Почему не дрался рядом с ними против настоящих воров? Почему не разделил с ними их горькую участь? - И Базаралы замолчал, опустив голову.

У Ербола тоже оказалось свое тайное недовольство и сожаление. Сегодня, побывав в волостном приказе, посмотрев на недобрые физиономии Такежана, Майбасара и иже с ними, Ербол укрепился в своих чувствах. И теперь он негромко, с упреком сказал Абаю:

- Эх, Абайжан! А зря ты отказался, когда отец предлагал тебе стать волостным! Мог бы, на худой конец, хоть за народ постоять. Не дал бы совершиться подобному ужасу... А что теперь? На кого мы похожи? Сидим дома, сгораем от стыда, ничего не можем поделать. Как же терпеть все это, Абай? Ведь ты бы мог, наверное, как-нибудь вмешаться и воздействовать?

- И то правда! Слова Ербола вполне уместны, Абай! - одобрил Базаралы. - Мог бы, наверное, ты выступить на стороне невинно пострадавших?

Абай долго молчал, не отвечая. Он тоже жалел - но не о том, что отказался стать волостным начальником. Нет, - он не мог простить себя за то, что сам советовал отцу назначить Такежана на должность.

Такежан ему единоутробный брат, от одного отца они и от одной матери, - но нет на свете человека, который был бы для него более чужд и враждебен. Они с детства сталкивались, в юности стали безразличны друг к другу, а сейчас между ними легла нетерпимость, и стало ясно, что они когда-нибудь должны вступить в открытый бой. Может быть, бой уже начался. Абай должен быть на стороне Базаралы и других людей, обиженных его братом, Абай не может не вмешаться - это и есть его борьба, его бой.

Обдумав все это, Абай, наконец, сказал:

- Базеке, я не мог бы называть себя человеком, если бы ушел в сторону и не стал защищать вас. Такежану силу дает не степь, а город, где чиновники и начальство. Что же, попробуем бороться с ним в городе. Завтра поеду в Семипалатинск. И пока дело не кончится, останусь вашим ходатаем.

Базаралы радостно вскинулся, с благодарностью посмотрел на Абая и сразу же засобирался уходить. Он ждал, конечно, что Абай не останется безучастным, но его ясно высказанное решение придало Базаралы уверенности и силы. Он заторопился ехать на переговоры к Кунанбаю, не оставшись даже на полдневную трапезу. Сел на коня и отправился в Карашокы.

В аул он прибыл поздно вечером. В доме Нурганым гостей не было, Кунанбай не разрешил войти туда Базаралы, велел отвести его в гостевой дом и там подать угощение.

Базаралы долго просидел один. Старая прислужница подала ему чай. Он выпил чай, затем решительно поднялся и пошел к Кунанбаю, не дождавшись его приглашения. Джигит даже не стал одеваться, вышел из гостевого дома в одном бешмете, без шапки.

Кунанбай полулежал, облокотившись на подушки. Нурганым растирала ему ноги, при этом рассказывала какую-то сказку. Известно было, что Нурганым славится как сказительница.

Кунанбай холодно ответил на приветствие Базаралы, однако джигиту это было все равно, ибо слишком много горячей боли и возмущения принес он в своем сердце. Он сел и сразу заговорил о деле. Говорил уверенно, твердо, с полным сознанием своей правоты. И каждое слово его речи словно оттачивало с обеих сторон обоюдоострый меч его правды. Нурганым не сводила с джигита глаз, слушала его, то вспыхивая, то бледнея, впервые в жизни столь потрясенная силой и красотой правдивого слова.

Начал Базаралы с решений и поступков Такежана.

- Связал одной веревкой дряхлых стариков и зеленых юнцов и грозится учинить над ними кровавую расправу. Видимо, Кунанбая, своего отца, считает слишком старым, чтобы мог он услышать о его преступных делах и остановить их. Или считает, что, уйдя с должности, отец лишился своего человеческого достоинства и величия? Как осмелились Такежан и Майбасар пойти на свои подлые дела, пока на нашей земле еще жив такой человек, как вы? - Так говорил Базаралы.

Но ответ Кунанбая был сдержан и скуп:

- Ты был у Такежана, говорил с ним?

Базаралы ответил, что не был, не разговаривал. Но узнал обо всем достоверно и сразу направился сюда. Он перечислил людей, попавших в список. Донес салем, отправленный с ним старшиной рода Жигитек Байдалы: «Такежан на глазах у всех превращается в волка, способного съесть своих волчат». Все плененные и отправленные в тюрьму и на каторгу явно обречены на смерть. Такежан может быть уверен, что навсегда избавится от этих родичей. Только пусть позаботится о том, чтобы с ними отправили их смертные саваны, а для детей их, которые умрут голодной смертью, заранее вырыли могилы. Неужели он не понимает, что народ никогда не простит ему этих злодеяний? И что такое зло не останется без возмездия? Так закончил Базаралы и умолк.

Кунанбай все выслушал, спокойно вник в суть сказанного, но ему не понравилась угроза, которую он почувствовал в конце речи Базаралы.

- Ты пришел, выходит, чтобы показать свою силу. Но мне ее не надо показывать! Этим меня не убедишь. Ты хочешь обвинить Такежана? Так и скачи к нему, на нем покажи силу свою! - сказал Кунанбай.

Разговор сам собою быстро подошел к концу. Говорить больше было не о чем. И Базаралы закончил холодно, со сдержанным вызовом:

- Такежан выбрал путь зла - не щадить никого. Пусть будет так. Но этот путь известен, на этом пути встречаются ненависть, вражда и месть - и это будет переходить из поколения в поколение. Жигитеков вынудят пойти по этому пути, но не они будут виноваты. Имя того, на которого ляжет проклятье потомков, уже и сейчас известно...

Кунанбай, выслушав Базаралы, непонятно уставился на него единственным своим глазом.

- Жа! Ты свое уже высказал! Пора остановиться.

Базаралы вышел. Кунанбай нахмурился, прикрыл свой глаз, надолго задумался. Сказку свою Нурганым не стала продолжать. Весь вид его напомнил молодой жене суровую снежную зиму. Облик мрачной старости проступал в каждой черточке окаменевшего лица Кунанбая.

Не сказав ни слова, он подобрал ногу, которую разглаживала и проминала Нурганым в присутствии гостя. Этот джигит позволил себе в разговоре с Кунанбаем то, чего не осмеливался ни один человек в Тобыкты. Высказав все, что хотел, он ушел с полной уверенностью, что победил в словесном поединке. Но если подумать - то ведь прав Базаралы. Этот Такежан переходит всякие границы. Не знает меры. Замахивается даже на такого человека, как Базаралы. Никогда не любивший жигитеков, сам Кунанбай, однако, ни за что не стал бы враждовать с Базаралы. И сейчас ему хотелось стать на его сторону, вступиться, защитить его - но он быстро победил свою минутную слабость. Напомнил себе, что Базаралы приходил к нему от рода Жигитек, вновь объявившего ему вражду, противостояние и месть.

Вернувшись в гостевой дом, Базаралы поужинал в одиночестве и сразу лег спать. Предыдущие дни и ночи были полны беспокойства и душевного разлада. Но сейчас, открыто высказав Кунанбаю все наболевшее, Базаралы улегся в постель с чувством великого удовлетворения на сердце и мгновенно уснул, как только голова коснулась подушки.

Он внезапно проснулся в темноте, почувствовав неясную тревогу. Не сразу понял, где он и какое время ночи сейчас. В комнате кто-то находился, стоял рядом с его постелью.

- Кто тут? - спросил он.

- Не бойся, это я,- тихо ответили ему. Он узнал голос Нур-ганым.

- О, алла... ты что надумала, сумасшедшая, - шепотом произнес Базаралы, приподнимая голову с подушки.

Тихо засмеявшись, Нурганым тепло навалилась на него, склонилась лицом к лицу к нему и тоже зашептала:

- Жаным, дорогой мой, ты уже давно владеешь моим сердцем. Его сам мырза отдал тебе.

И она со стоном прижалась к нему и слилась с ним в жарком, бесконечно долгом поцелуе.

Голоса умолкли, слова больше не звучали. Два молодых, сильных тела сплелись в любовном объятии.

После Нурганым хотела встать и уйти. Но джигит не в силах был расстаться с ней.

- Жаным, душа моя! Ты пробудила во мне бурю! Побудь со мною еще немного! - и джигит, приподнявшись, вновь крепко обнял Нурганым.

Однако она мягкими, сильными руками отстранила его. И сказала дрогнувшим голосом:

- Где бы ты ни был на этом свете, Базеке, моя душа и мои помыслы всегда будут рядом с тобой, любимый!

Еще раз она поцеловала его и быстро, бесшумно вышла из комнаты. Джигит остался один. Она пробыла с ним, казалось ему, всего одно мгновение, но оно перевернуло весь мир, всю его жизнь. Нурганым ушла и унесла в себе радость великой женской любви, выплеснувшейся через край ее сердца. И в этой радости было торжество истинного женского счастья, испытанного ею впервые.

Расхвалив недавно мужественную красоту и статность Ба-заралы и воздавая должное его уму и лучшим свойствам души джигита, старый и многоопытный Кунанбай не предполагал, что, говоря все это при Нурганым, поступает весьма неосмотрительно и неразумно.

Уже давно Абай и Ербол находились в городе. Обычно Ку-нанбай и его сыновья, приезжая в город, останавливались в доме свата Тыныбека, и Такежан, прибывший намного раньше, уже находился там. Вместе с ним были Майбасар, атшабары. Абаю пришлось снять квартиру у знакомого бездетного купца по имени Карим.

В городе не принято было разъезжать верхом, и Абай, с детских лет привычный к городской жизни, быстро приспособился и сейчас: достали сани, впрягли в них серенького коня, на котором приехал Ербол, и вовсю раскатывали в санном возке по Семипалатинску. Дни стояли ясные, при ярком солнце мороз стоял изрядный. Снег на улицах был плотно укатан и звучно скрипел под санными полозьями.

Они поехали к известному в городе адвокату Андрееву, которого казахи назвали «Акбас Андреевич», Седоголовый Андреевич то бишь.

Абай взялся за дело защиты Балагаза грамотно, решив привлечь к нему адвоката. В городе было уже много приезжих тобыктинцев, в основном степняков Иргизбая и Жигитек. Таке-жан прибыл со своей свитой и очень старался показать всем, какой он теперь большой и важный начальник, какую большую власть заимел - беспощадно наказывать виновных. Он завалил уездное начальство и суд грудами бумаг, в которых доказывал вину тридцати жигитеков, внесенных в разбойный список.

До приезда Абая делами жигитеков пытался заниматься сын Божея, но ни он сам, ни его люди представления не имели о канцелярской волоките, о подаче бумаг и ходе документов. Степняки ничего не соображали в том, как же на самом деле выглядит положение обвиняемых в суде. Уже довольно долго пробыв в городе, они никаков успехов не добились. Но с приездом Абая дело повернуло на правильный путь.

Были поданы жалобы от семей Балагаза, Адильхана и других, без суда и следствия посаженных в тюрьму. Во все инстанции, куда были засланы обвинительные бумаги волостного старшины, направлены и заявления жигитеков.

Сам Такежан так же плохо, как и все степняки, знал законы и не разбирался в бумажных делах, но у него был хороший советчик, сват Тыныбек, перед которым были открыты двери всех канцелярий. И обвинение Такежана преодолевало ведомственные пороги намного быстрее, чем запоздалая защита жигитеков. Тогда Абай сам обратился к Тыныбеку, послав к нему человека с посланием: «Пусть Такежан - сын Кунанбая, а ведь я из того же корня. Наш новый управляющий впутался в дела, которые позорят не только его, но и его отца. Бай Тыныбек был всегда добрым другом нашего очага. Пусть он не поддерживает на этот раз Такежана, который сводит дело на ложный путь. Если Тыныбек на самом деле желает добра Такежану, пусть не помогает ему совершать неблаговидные поступки от имени нашего дома».

Абаю удалось привлечь внимание Тыныбека: тот сам пришел к Абаю, имел с ним многочасовую беседу и убедился, что младший брат прав. После этого он резко охладел к Такежану.

Теперь Абай сделал второй крупный шаг: решил привлечь к защите жигитеков крупного адвоката Андреева. Пусть возьмет на себя всю последовательность дела и собразует бумажные ходы.

Сани подъехали к одноэтажному красивому дому на высоком берегу Иртыша и остановились у ворот. Абай с Ерболом вошли во двор.

С Акбасом, Седоголовым, они встречались сегодня первый раз. Красивое лицо «Акбаса Андреевича» было еще моложавым, но вся голова и полбороды были побиты белейшей сединой. Он был высок, осанист, с крупной головою, с доброжелательным взглядом больших, ясных глаз.

В приемной адвоката сидел толмач, черноусый курносый джигит, весьма болтливый и суетливый городской казах. Он мог довольно бойко говорить по-русски, за что и держали его переводчиком при городском суде.

Первое, что бросилось в глаза Абаю, когда он вошел в комнату адвоката и поздоровался с толмачом, - это были многочисленные полки с книгами, стоявшие вдоль стен. О, никогда еще Абай не видел в одной комнате столько книг! Он даже предположить не мог, что такое количество самых разных и, наверное, очень ценных книг могло принадлежать одному человеку! В продолжение всего разговора с адвокатом Абай то и дело обращался взглядом к высоким и плотно заставленным, на все четыре стены, книжным полкам.

Абай положил на стол бумажный лист с жалобой. Переводчик устно довел до адвоката ее содержание, изложенное арабским письмом. Услышав, что жалоба исходит от Кунанбаева, Андреев вскинул удивленные глаза на Абая и спросил, отчего у него такая же фамилия, как у тобыктинского волостного старшины. Узнав, что они родные братья, адвокат еще больше удивился:

- Твой брат представляет обвинительные материалы, а ты приходишь за оправданием. Что все это значит?

Толмач перевел Абаю слова адвоката. Абай ответил:

- Да, мы с волостным родные братья. Но именно поэтому, находясь близко к делу, я знаю его другие стороны, тщательно скрываемые обвинителем. Я не могу молчать, когда вижу несправедливость и насилие над людьми. Я не начальник, и я не ходатай за вознаграждение. Ни я, ни мой друг Ербол, мы не состоим в родстве ни с Кауменом, ни с другими ответчиками. Мы приехали как беспристрастные свидетели со стороны. От своего имени жалобу подаем. Если начальство и царский суд хотят узнать истину, пусть спрашивают таких, как мы, посторонних. Мы просим, чтобы вы в точности изложили эти слова в нашей бумаге.

Адвокат внимательно, с большим интересом смотрел на Абая. Перед ним был молодой выходец из дикого племени тысячелетнего кочевого народа, который вдруг внятными словами заговорил об истине, справедливости, несправедливости!

Андреев был человеком образованным, с широкими взглядами и имел большой опыт жизни, но в степь к казахам он приехал недавно и народа этого еще не знал. В молодости он жил и получал образование в Петербурге, но за участие в некоторых вольнодумных кружках и обществах был выселен из столицы и в дальнейшем вынужден был скрываться от слежки. В далекой провинции он смог вернуться к своей адвокатской практике и зажил спокойно. До Казахии он пожил на верхней Волге, и на Урале, побывал и в Сибири. Сторонник просвещения, человек любознательный, он в последнее время начал собирать материалы о жизни и обычаях киргизов. Его влияние среди городского общества было велико, с его мнением считались, хотя официально он никакой высокой должности не занимал.

Отвечая на вопросы Андреева, Абай то и дело оглядывал полки с книгами, не скрывая своего уважительного отношения к тому, что он видит. Наконец не удержался от восхищенного замечания:

- Вот они, самые великие сокровища мира! И в какой же красивый наряд одеты здесь мудрые мысли!

Толмач перевел его слова Андрееву. Тот улыбнулся.

Абай увидел на ближайшей полке несколько роскошно переплетенных книг.

- Это что? Книги государственных законов? Что в них написано? - с почтительным любопытством спросил он.

Седовласый хозяин ответил:

- Нет, это не законы. Это книги, написанные поэтом. Книги Пушкина. - И он с безнадежным видом махнул рукой. - Но тебе не понять. И объяснить я не смогу. Это надо читать.

Ему представлялось, что у киргизов, не имеющих своей письменности, нет своих писателей и поэтов, и, стало быть, такое понятие, как поэзия, им неизвестно.

Но Абай стал допытываться у переводчика, о чем столь серьезно говорит седоголовый Андреев, и когда толмач, дойдя до слова «поэт», не стал особенно утруждать себя и перевел его как «акын», - книги акына, - Абай с настойчивостью продолжал спрашивать:

- Ты спроси у него: книги какого акына? Как его имя?

Толмач попытался остановить поток праздного, как ему показалось, любопытства, и он сказал Абаю:

- Ты знаешь, Седоголовый считает, что ты все равно ничего не поймешь.

- Вот странно!.. Ведь он человек, потому что он мыслит. И я тоже человек, и я тоже мыслю. Так почему же мы, два мыслящих человека, друг друга понять не сможем? Или наши мысли блуждают в наших незнакомых друг для друга словах, как в густых дебрях чужого леса блуждают звери? Если это так, то мы, значит, стоим рядом действительно как два зверя, а не как два мыслящих человека. И он пугается меня, как домашний конь пугается дикого верблюда-нара...

Ербол, выслушав это, от всей души расхохотался. Адвокат, глядя на его заразительный смех, невольно заулыбался сам и спросил у толмача, чем вызван этот смех. Абай с угрозой посмотрел на толмача с усиками и приказал:

- Ты передай ему слово в слово!

Адвокат выслушал и рассмеялся.

- А ведь так оно и есть! Он верно заметил! Лошадь шарахается от верблюда, верблюд сторонится лошади. Мы и на самом деле похожи на них! Однако не только мы с тобой одни такие. Вот эти книги - это и есть свод российских законов. А вон там, за окном, киргиз-кайсацкая степь со своими натуральными законами и естественным правом. И эти два закона смотрят друг на друга с полным взаимным непониманием. Ты хорошо подметил!

С этого дня пошли их дальнейшие частые встречи.

Между тем из аулов приходили тревожные вести. Несколько человек, внесенных Такежаном в новый разбойный список, были арестованы и без суда отправлены в тюрьму. Дошли слухи, что охотятся за Карашой и Базаралы, и они вынуждены скрываться.

Дело зашло так далеко, что старшина рода Жигитек Байдалы вынужден был приехать в город, чтобы как-то хлопотать за своих. Он обошел все канцелярии и, наконец, встретился с Абаем.

- Абайжан, айналайын! На городских улицах даже кони наши робеют. Тесно нам здесь. Зайдешь в дом, полы гладкие, ноги наши скользят. С начальством заговоришь, так мычишь только, как глухонемой, да руками размахиваешь... Никакого толку нету! Видно, кочевнику город - что крутое бездорожье для коня, ни пройти, ни проехать. Вот он и стоит, раскорячившись, словно старый верблюд на льду! - Так жаловался Байдалы Абаю, и все, кто были рядом, невольно рассмеялись, хотя в его словах слышалась невольная горечь.

С этого дня Абай всюду сопровождал ходатаев от Жигитек.

Он сблизился с Андреевым, а тот разобрался в делах жиги-теков и стал умело продвигать их.

Такежан тем не менее продолжал хватать людей, но с того времени, как Андреев вмешался и сделал заявление о самовольстве волостного, дело жигитеков повернулось в лучшую сторону. Абай сумел собрать и представить новые материалы, которые совсем по-новому осветили дело.

А в своих беседах с Андреевым он доказывал, что угоны скота Балагазом и его людьми нельзя однозначно считать грабежом и разбоем, потому что они воровали не для того, чтобы нажиться, нет, они делали это для того, чтобы спасти голодающих людей от смерти. Весенний джут и массовое падение скота выбили все у бедных, а у богатых, у тех, кто отнял у других их земли и сумел на них выстоять в дни бедствия, потери отнюдь не привели на край гибели. Абай рассказал Андрееву, что джигиты угоняли скот только у кучки самых крупных богачей и не трогали бедных. Узнав об этих подробностях, Андреев с удивлением услышал в них отголоски других разбойных историй, памятных в жизни совсем других народов и на другом краю света: легенды о Робине Гуде, Карле Мооре, о Жакерии, о Дубровском. Пораженный таким великим сходством, адвокат Андреев до глубокой ночи не отпускал Абая, продолжая расспрашивать его о подробностях и деталях уже сугубо степных вариантов этих историй.

Вскоре тяжкая судьба многих жигитеков, посаженных в тюрьму, значительно облегчилась. Адвокат умело направил поток просьб и жалоб от бедствующих и по-прежнему голодающих жен и детей обвиняемых. И по прошествии совсем недолгого времени с Каумена, Уркимбая, Базаралы и многих других были сняты все обвинения, и они были вычеркнуты из разбойного списка. В степь к аулам жигитеков помчались гонцы с радостными вестями.

Такежан в бешенстве послал Абаю салем: «Пусть уймется! Почему он старается мне навредить?»

Абай отвечать ему не стал. Он только сказал перед своими тобыктинцами:

- Да, мы остаемся родными братьями перед отцом и матерью. Но перед смертью и погибелью, на что он обрекает своих родичей, он мне не брат, он чужой.

Такежан отправил к отцу срочного гонца с жалобным посланием, в котором передал слова Абая и рассказал обо всех его действиях против решений волостного. На что вскоре пришел ответ от Кунанбая: «Передать Абаю: пусть немедленно возвращается. Не сам ли он решил отказаться быть волостным управителем? А теперь зачем мешает и старается подставить ногу?»

Но его послание пришло тогда, когда Абаем уже были предприняты все возможные меры для благоприятного исхода дела. Судопроизводство дошло до той черты, когда уже ничего нельзя было ни остановить, ни убрать.

Областное начальство и городской суд далеко не во всем пошли навстречу ходатайствам известного адвоката. Были совсем освобождены только те, которые ни в чем не были замешаны, а судьба Балагаза и Адильхана по-прежнему оставалась в цепких руках карающего правосудия. Приводимые защитой доводы, что причиной грабежей были разорение, голод и произвол богачей, возымели обратное действие. Наступило время, когда по России прошли голодные бунты и восстания, перед генерал-губернатором стоял их грозный и зловещий пример, и он готовился принять у себя самые строгие меры по отношению к бунтовщикам.

Однако на эти крайние меры власти все же пойти не решились, потому что события происходили в степи, огромная часть которой была для властей еще малодоступна и неизвестна. Кроме того, они не могли не учесть такое огромное число ходатайств за обвиняемых. Приходилось быть чрезвычайно осторожным и политичным, чтобы не вызвать новых стихийных волнений в кочевнической глубинке. И тем не менее десять человек, из числа тридцати в списке, были отданы под суд.

Прошел страшный слух: Балагаза, Адильхана и джигитов их ватаги осудят на пожизненную каторгу.

Адвокат Андреев и Абай приложили все усилия, какие только могли, чтобы облегчить участь обвиняемых, и добились более мягкого приговора: джигитов приговорили не к каторге, а к высылке под Иркутск.

Их родичи, оказавшиеся в городе, прощались с ними со слезами на глазах, но это уже не были слезы прощания навеки. Оставалась надежда на будущую встречу в этой жизни.

- Кош! Кош! Возвращайтесь в родные аулы! Мы будем ждать! - при прощании утешали и старались укрепить дух у ссыльных опечаленные родичи.

Абаю уже надо было возвращаться домой. Он пришел к Андрееву проститься.

- Ты молод годами, но уже думаешь о своем народе, переживаешь и болеешь за него, - сказал ему Андреев. - Ты добрый человек, у тебя великая душа. Но чтобы по-настоящему служить народу, тебе надо получить много всяких знаний. Учиться тебе надо!

- Учиться! Да я только об этом и мечтаю! Но только - где? В школу не пойдешь, уже перерос... А можно ли как-нибудь без школы учиться?

Адвокат уверил его, что возраст не помеха и что образовываться можно и самоучкой. Он привел примеры, назвал имена людей, которые за образование начинали браться к сорока годам и потом становились крупными учеными. «Акбас Андреевич» убедительно объяснил, как можно учиться и без школы, твердо пообещал, что сам найдет для него самых надежных учителей. Абаю нужно только решиться на это, засесть за книги и работать. И необходимые знания придут к нему.

Радость Абая была безгранична. Он почувствовал, что распался узел косной судьбы, завязанный на нем, - и перед ним раскрывались просторы совершенно новой жизни. Он с затаенным волнением на сердце возвращался в родные края, чтобы там, от самых близких и родных людей, получить благословение на эту новую жизнь.

В Жидебае, по возвращении, молодой Абай задержался ненадолго. Дильда и мать Улжан сразу согласились с его решением, а остальных он и спрашивать не стал. Отправил в Семипалатинск Мырзахана, который отогнал лошадь, чтобы там заколоть ее на согым. Необходимо еще было - достать денег, и Абай отослал в город невыделанные шкуры и несколько голов крупного скота на продажу. Отдав эти распоряжения, вскоре и сам собрался в дорогу.

Этим летом Дильда родила ему третьего ребенка. Крошечный Абдрахман уже мог громко смеяться, и Абай почувствовал, что наконец-то у него проснулись отцовские чувства.

Все дети родились похожими на мать, волосами были рыжеватыми, кожа была не смуглая, как у отца, а светлая, как у Дильды, дочери степных аристократов. И этот последний ребенок, Абдрахманчик, тоже был светленький, с продолговатым тонким личиком, вполне аристократическим уже, - но лишь только с этим ребенком пришла в сердце Абая подлинная отцовская нежность.

Абай простился с Дильдой наедине. Прощание было немногословным. Меж ними давно установилось взаимное согласие, их связывало ровное, искреннее чувство доброго супружества. Всегда сдержанная, скупая на слово, Дильда и сейчас была не очень щедра в выражении чувств. Лишь сказала мужу:

- Дома у тебя остаются старая мать и маленькие дети. Не забывай о них, а обо мне не надо тревожиться. Буду ждать, но постарайся долго не задерживаться, и навещай, если получится, чаще! - И она сдержанно улыбнулась.

Ни вздохов, ни слез не было, о глубоком волнении говорили только ее дрожащее дыхание и тихий голос. Натура открытая, смелая, она не таила в себе ничего невысказанного, подавленного и говорила всегда прямо, во всеуслышание. Но сейчас она была тиха и немногословна. Абай с участием взглянул на нее, ласково тронул за плечо.

- Я еду не развлекаться, Дильда. Я хочу добыть самое ценное, что только есть в этой жизни. Хочу уважать себя, запомни это...

Он сам одел теплее маленького Абдрахманчика, взял его на руки и вместе с женой пошел в дом матери.

Улжан заметно постарела за последние годы. Когда сын вошел, она, обернувшись к двери, смотрела на него большими, все еще прекрасными глазами. Взяла из рук Абая ребенка, прижала его личико к своему лицу, затем передала мальчика Дильде. С грустным видом притянула к себе сына, опустившегося рядом, и поцеловала его в голову. На бледном ее лице выражалось глубокое материнское волнение.

- Свет мой ясный, покойная бабушка тебя называла - «единственный мой». Все остальные дети для нее были одно, а ты - другое. Помнится, как во время твоей болезни она молила Бога: «Огради, Кудай, душу светоча моего от зла, жестокости и беспощадности, присущих другим.» Она ушла от нас с этим благословением тебе.

Улжан замолчала.

Абай хорошо помнил те слова молитвы Зере: мать немного изменила их.

- Вот и пришло твое время, - заговорила она далее. - Перед тобою лежит поле сражения. Иди и сражайся, будь батыром, сынок! Как тебе добыть победу - ты сам знаешь лучше нас. И не быть нам никогда путами на твоих ногах, сын мой! Да благословит тебя Аллах!

Абай, как и в детстве, простился с нею молча, обняв и поцеловав ее.

Весь аул вышел, чтобы проводить. Абай уже сидел в седле, когда мать снова окликнула его.

- Абайжан, ты бы заехал по пути в аул Тойгулы! Отец поехал туда главным сватом, взял всех своих, просил и наш очаг присоединиться к нему. Но мне это трудно, а если и тебя не будет там, отец может обидеться. Поезжай, сынок, погостишь немного - и дальше поедешь! - попросила Улжан.

Абай обещал заехать. Попрощался и тронулся в путь.

Аул Тойгулы, о котором говорила Улжан, был не совсем по пути Абаю. Он лежал в стороне, на склоне горы Орда, чуть ближе к Семипалатинску, чем Жидебай.

Бай Тойгулы был из племени Мамай. Этой зимою Кунанбай решил с ним породниться. Зима прошла спокойная, на тебеневках скот отменно поднялся, поэтому Тойгулы условился, не откладывая, назначить срок сватовства. Вот и поехал Кунанбай сговариваться насчет невесты в Мамай, с большой толпой родичей. Его сопровождали Каратай, Жумабай, Жакип и другие почтенные старики. Абай и Ербол прибыли туда вместе с ними. Все три дома Тойгулы были полны гостей, повсюду стоял веселый шум, раздавался смех, шли разговоры. И как всегда - больше всего было слышно премудрого Каратая, его уверенный бойкий голос не умолкал.

Потолковав о самых разных вещах, старики, как и положено им, стали сравнивать прежние времена с днями нынешними, и нашли их никуда не годными. Каратай говорил о годах своей молодости, вспомнил, как славно жили отцы и деды, и заметил, что в настоящем все стало хуже: люди мельчают и, словно скот во время джута, теряют все главное в своих достоинствах...

Абай усмехнулся и, не выдержав, стал возражать:

- Прежние времена были, наверное, хороши тем, что соседние роды могли сколько угодно устраивать набеги на мирные аулы и вволю грабить друг друга! Старики, женщины и дети не могли ни спать спокойно, ни есть без страха. На дорогах между Сыбаном и Тобыкты, между Тобыкты и Семипалатинском одинокому путнику небезопасно было ездить. Могли отнять коня, ограбить, убить! Ничего себе, хороши были прежние времена, что и говорить! - Так говорил Абай в ответ на слова велеречивого Каратая.

Но старики возмущенно загудели, слушать не захотели молодого Абая. Прошлое представлялось им в немеркнувшей славе и красоте, в неиссякаемом степном изобилии и богатстве.

- И народ наш был крупнее и завиднее! - покачивая седыми бородами, говорили аксакалы.

Кунанбай решительно поддержал их и привел неоспоримые доводы:

- Каждое новое поколение все ближе подходит к концу света. Люди вырождаются, человечество чахнет, восходя к своей старости и приближаясь к смерти. Наше время было ближе к временам Пророка, а потому и люди были лучше, чем сейчас.

Абай и на это немедленно отозвался. Он воспрянул, чувствуя подъем души, словно акын перед словесным поединком. И он жаждал открытой борьбы.

- Добро и благодеяния человеческие не привязаны ко времени или определенному месту, - возразил Абай. - Вершина Алатау близка к солнцу, но на ней лежит вечный снег, а у подножия горы цветут цветы, зеленеет трава, висят на деревьях ароматные плоды. И все живое благословляет тепло долин. Абуталиб, дядя пророка, был еще ближе к нему, чем вы, а ведь в вере был не сильнее вас! - Так сказал Абай.

И все гости, бывшие вокруг них, невольно рассмеялись, а старики, сидевшие рядом с Кунанбаем, выжидающе посмотрели на него. Тот потемнел лицом и сердито прикрикнул на сына:

- Замолчи! Довольно!

Абай развел руками и смолк, потупившись. Смех вокруг мгновенно оборвался, в комнате наступила неловкая тишина.

Премудрый Каратай в душе восхищался Абаем. Он ткнул кулаком в колено рядом сидящего Жакипа и шепнул ему:

- Гляди-ка, и шагу ступить не дает! Берет мертвой хваткой...

Вскоре подали мясо. После трапезы Абай с Ерболом стали одеваться, готовясь отправиться в путь. Когда они пошли к лошадям, вслед за джигитами вышел из дома Кунанбай. Он окликнул сына, повел его за собой к каменистому холмику. Отец с сыном остались наедине после долгого-долгого перерыва.

Кунанбай холодно посмотрел на сына.

- Ты учился, приобрел знания, с тобой занимался наставник. Мы росли невеждами. Но почему знания твои и воспитание твое отнюдь не внушают тебе проявить уважение к отцу в присутствии посторонних? Какие достоинства в себе ты выказываешь, заставляя отца спотыкаться и падать через твои подножки? -дрогнувшим голосом спросил Кунанбай.

Это означало, что отец с горечью признавал свое поражение.

Абай с какой-то внезапной робостью и невольной жалостью посмотрел на старого отца. Властное, каменное лицо властителя и владетеля теперь словно сморщилось и уменьшилось. Массивный, как каменная глыба, Кунанбай сгорбился и словно высох. В упреках сыну звучало что-то беспомощное, почти детское. И Абаю в душе предстало: почтение к старшим - долг молодых; почтение к отцу - долг сына.

- Отец, ваши слова справедливы. Я виноват. Простите меня!

Абаю было тягостно. Он надеялся, что на этом их разговор закончится. Но Кунанбай хотел говорить дальше. После недолгой паузы он начал:

- Я давно при случае собирался поговорить с тобой. Выслушай меня. Я замечаю в тебе три недостатка.

- Говорите, отец, - сказал Абай и поднял глаза на Кунан-бая.

- Первое - ты не умеешь различать, что по-настоящему дорого, а что есть ничего не стоящая пустяковина. Все, что сам имеешь, не ценишь. Расточаешь свои сокровища на легкомысленные пустые развлечения. Ты слишком прост и доступен, как озеро с отлогими берегами. Воду в таком озере и собаки лакают, и скотина ногами мутит. Второе - ты не умеешь разбираться в друзьях и врагах, ты не относишься к друзьям как друг, а к врагам как враг. Ты ничего не можешь утаить в себе, ты слишком открыт. Человек, который должен вести людей за собой, не может быть таким. Он не сумеет держать в руках народ... И третье - ты начинаешь липнуть к русским. Твоя душа постепенно склоняется к ним, а это значит, что вскоре каждый мусульманин станет чуждаться тебя. - Так говорил Кунанбай сыну.

Абай насторожился. Вдруг со всей ясностью осознал, на что обрушивал свои удары Кунанбай: на то, что определилось для Абая как самая заветная мечта всей жизни. Теперь, осознанно избрав свой новый путь, Абай видел опору для себя именно во всем том, что так яростно осуждал отец.

Но Кунанбай верно определил душевные свойства своего сына. Не сказал только об одном - Абай никому, никакой чужой воле не хотел подчинять свою волю. Никому в мире. И отцу тоже. Абая охватило волнение, как недавно в доме, и он решил говорить, не молчать - даже из жалости к старому отцу.

- Я не могу принять ни одного из ваших упреков, отец. Я убежден, что я прав. Вы говорите, что я как озеро с отлогими берегами. Но разве лучше быть водой из глубокого колодца, которую может достать только тот, у кого есть веревка, и есть сильные руки, способные вытянуть полное ведро? А я предпочитаю быть доступной водой для всех детей, стариков и для всех, у кого слабые руки. Во-вторых, вы сказали, каким должен быть человек, который сможет удержать народ, если он поведет его за собой. А по-моему, народ некогда был, как стадо овец, которому пастух крикнет: «Айт!» - и он побежит, потом крикнет: «Шайт!» - и он начнет пастись. Впоследствии народ стал похож на стадо верблюдов. Кинут камень перед ними, крикнут: «Шок!» - они остановятся, оглянутся, и только тогда повернут в ту сторону, в какую захотят их направить. А теперь у народа не осталось прежнего послушания и покорности. Теперь народ стал как табун степных лошадей - они послушны только тому, кто готов разделить с ними все невзгоды: и мороз, и снежный буран, кто ради них забывает про свой теплый дом, для которого постелью станет снег, а подушкой - кусок льда. В-третьих, вы сказали о русских. И для народа, и для меня самого, я думаю, самым дорогим, бесценным является знание. Свет разума, свет искусства - самый яркий свет, и он горит там, у русских. И если я могу получить этот свет от них, то почему я должен чуждаться их, отец? Если я откажусь стремиться к свету, то чести мне это не прибавит, я так и останусь невеждой. Кому от этого станет легче? - Так сказал Абай.

Выслушав его, Кунанбай сделался, необычно для него, тих и печален. Он грустно вздохнул. Впервые сын почувствовал в нем обычную человеческую слабость. Однако ни тот и ни другой не вымолвили ни слова.

Абай попрощался и ушел. Кунанбай остался в одиночестве, сидел на верху каменного холмика, погрузившись в тяжелую думу. Он снова проиграл. И поражение потерпел на этот раз от родного сына. Жизнь со всех сторон наступает на него, говорит ему без всяких обиняков: «Эй! Ты ослабел! Пришла пора твоей старости». И выталкивает на обочину дороги.

Слова сына, которые только что пришлось услышать, несли в себе и другой, невысказанный, зловещий и суровый салем: «Твое время навсегда прошло»...

Абаю по необходимости надо было сначала заехать в Кара-шокы. Выехав из Орды, он с Ерболом отправился туда напрямик по бездорожью. Снег на земле лежал тонким слоем. Выбравшись к подножию Есембая, они вышли на торную дорогу возле становища Такырбулак.

Это была та холмистая степная долина, по которой он когда-то возвращался домой после учебы в городе - истосковавшийся по родному аулу бледный школяр медресе. Тогда степь зеленела свежей весенней травой, сейчас ровная снежная пелена укрывала ту же землю, эту же степь. Гладкие безлесые холмы однообразно белели в окружающем просторе, словно безучастные ко всему, заблудившиеся во времени призраки минувших дней. Или это были призраки всей миновавшей безрадостной, однообразной, тоскливой кочевой жизни его тысячелетнего народа? Когда-то школяр медресе безостановочно скакал по этой степи, в нетерпении сердца стремясь поскорее добраться до прекрасного, как рай, милого родного аула, в котором он найдет блаженную радость. Теперь он едет назад в город, и все с той же надеждой в сердце.

Ему уже двадцать пятый год. Многих лет вереница проходит перед его внутренним взором. Его жизненная дорога то уходила в глухие темные лесные дебри, то взбегала на высокий перевал. Теперь он держит путь к новой невиданной вершине.

Дорога жизни привела его на эти выси.

Здесь некогда слабый росток пробился сквозь каменистую почву на верхушке каменного утеса. Появился в мире маленький саженец чинары. И вот с годами она выросла, окрепла - стоит на скале молодая чинара, полная жизненных сил. И теперь уже ей не страшны ни зима, ни морозы, ни даже свирепые горные ураганы.

CОДЕРЖАНИЕ

Мухтар Омарханович Ауэзов

ПУТЬ АБАЯ

Роман-эпопея

КНИГА I

Под общей редакцией Б.М. Канапьянова

Подстрочный перевод — К. Жорабеков, М. Тнимов

Редактор — А. Шаихова Консультанты — Г. Бельгер, Б. Хабдина Художественное оформление — Ж. Алимбаев Верстка — И. Селиванова

Подписано в печать 06.08.2012. Формат 60x84 1/₁₆. Усл.-печ. л. 33,0. Гарнитура «Аг1а1».

Бумага офсетная. Печать офсетная. Тираж 2000 экз.

Издательский дом «Жибек жолы». 050000, г. Алматы, ул. Казыбек би, 50, ком. 55, тел. 8 (327) 261-11-09, факс 8 (327) 272-65-01.