Путь Абая. Книга I

1

Прошло несколько лет, как женился Абай. Уже на следующий год по приезде Дильды к мужу у них родился сын Акылбай. Через два года родилась дочь, которой дали имя Гульбадан, теперь ей было чуть больше года. И вновь Абай готовился в скором времени стать отцом, Дильда носила третьего ребенка.

Во время беременности Дильда первые месяцы выглядела больным человеком. Она не могла есть обычную пищу, ее шатало от головокружения. Исхудавшая, бледная и вся потухшая, она стремилась только поскорее прилечь где-нибудь в укромном месте.

За недолгое время став отцом нескольких детей, Абай никак не мог привыкнуть к своему семейному положению. Отчасти тому причиною были его матери. Улжан с первых же дней взяла на свое попечение малютку Акылбая, растила его в своем доме и, в сущности, усыновила его.

Уже что-то лопотавший по-своему, Акылбай не воспринимал Абая как отца, он был для малыша одним из взрослых, посторонних, что появлялись в доме за многолюдными дастарханами. Да и у самого Абая сын, родившийся столь рано, никаких горячих отцовских чувств не вызывал. Абай стал отцом в семнадцать лет. Ребенок был чужд ему и, возможно, даже пробуждал в душе глухую досаду тем, что явился невольным напоминанием о совершенном над его юностью насилии.

Такова воля Всевышнего, покорно убеждал он самого себя, пытаясь как-то примириться со своей немилой, считай, подневольной женитьбой. Так же хотелось ему свыкнуться с непонятным для него ранним отцовством. Получилось, что судьба, не дав ему опомниться, вместо семейного счастья дала ему семейное рабство и подвергла его жестокому осмеянию.

Когда родился первенец Акылбай, многочисленные тетушки, среди них всенепременная Калика, приступили к нему с горячими поздравлениями:

- Вот и у тебя появился ребенок!

- Сын у тебя! Теперь и ты стал отцом!

- Желаем счастья и благополучия!

У Абая голова пошла кругом, не знал он, что сказать в ответ, ибо в душе была пустота. Он сел на коня и сбежал от всех. Вернулся домой через три дня...

То же самое было и с рождением дочери - он ее почти и не видел, ее сразу унесли в дом к матерям. Там она и находилась целыми днями. Очень похожая на Дильду, рыжеволосая, подвижная, беспокойная малютка появлялась в отчем доме только вечером, перед сном. И, словно желая испытать его отцовские чувства, Гульбадан почти всю ночь капризничала и плакала, никому не давала спать. Этим она окончательно испортила отношения со своим молодым отцом. Абай однажды сказал: «Сладко спящего человека она разбудит своим криком, как скорпион своим жалом» - и прозвал ее «Рыжий скорпиончик».

Вот и сейчас этот рыжий скорпиончик опять не хочет спать, а хочет кричать и плакать. Давно уже наступили сумерки, в доме темно, а Дильда не зажгла лампу. Она опустила полог, постелила себе на полу, возле кровати, стеганое одеяло, улеглась на боку. А маленькая Гульбадан, только что принесенная из дома старших матерей, сидела в темноте на кровати и устроила неистовый ор.

В это время в дом зашел Абай, с ним еще несколько человек. Люди были с мороза, снаружи бушевал буран, одежда на них и шапки были закиданы снегом. Входя в дом друг за другом, они долго продержали дверь открытой и напустили морозного воздуху.

Очнувшись от шума и холода, Дильда приподняла голову с подушки.

Абай стряхивал у двери снег с шапки, стянув ее с головы.

- Дильда, ты бы свет зажгла, - сказал он. - И уйми эту неугомонную... или отнеси ее в тот дом.

Дильда зажгла лампу, подняла полог, постелила на торе одеяла-корпе для гостей, потом взяла на руки плачущую девочку.

Вошла в дом молоденькая розовощекая девушка, из прислуги, пошепталась с Дильдой и начала приготовления к чаю для гостей.

Гости были все нынешние друзья Абая, молодые джигиты -Ербол, Жиренше, Асылбек и Базаралы. Самый старший среди них - Базаралы. Он прошел на почетное место; усевшись, отдышался и затем невесело заговорил:

- Оу, Кудай. Кудай. Что за погода! Опять буран. Конца ему не видать. Что будет с людьми? Дошли до края, дальше некуда!

Базаралы велик телом и могуч, лицом он лучезарен, красавец собой. Сейчас в самом расцвете сил, нынче достиг своего тридцатилетия. Сидя в накинутой на плечи белой мерлушковой шубе, он тихо покачивал головой и озабоченно поцокивал языком.

Дильда поставила лампу на круглый стол, посреди комнаты, и мужчины сели возле огня.

Абай смотрится уже взрослым мужчиной, он раздался в плечах, выше среднего роста, крупной кости, плотного телосложения. От него исходит ощущение свежей силы и молодой энергии. Большая голова с высоким бледным лбом, слегка сжатым с висков, крупный нос с горбинкой, искрящиеся глаза с большими черными зрачками, яркими белками, сохранили чистоту юности. Широкие дуги бровей, умный, проницательный взгляд красивых глаз - лицом он заметно отличался от остальных, в нем чувствовалась высокая духовная порода.

Над сочными губами темнел пушок молодых усов. Абай не выглядел писаным красавцем, но это был видный, умный, привлекательный джигит.

Он и его друзья, обретя в этот ненастный вечер убежище вокруг теплого очага, собирались провести время с приятностью. Однако печальные слова и вид Базаралы заставили друзей смолкнуть и призадуматься. Три дня уже молодые джигиты вместе разъезжали по степи, Базаралы присоединился к ним только этим вечером, спустившись со стороны гор. Оттуда, где находилось большинство родовых зимников, с множеством народу. Абай хотел знать о состоянии их дел и расспрашивал у Базаралы:

- Что, джут²⁴ охватил всю округу? Или проходит местами? Насколько широко он распространился?

В ожидании ответа джигиты моложе уставились на Базара-лы.

- Большой джут не делает выбора, бьет сразу по всем. Никого не жалеет. Когда мы говорим «народ», мы говорим про всех. Всем сейчас тяжко, мои родные. Проклятый буран свирепствует третьи сутки, ни на миг не прекращается. А ведь уже поговаривали, мол, «скоро зиме конец», завершается апрель, май на носу. А что вышло? Лютая стужа как в январе-феврале, и этот ужасный буран. Что делать? - Так говорил Базаралы, не скрывая своего огорчения и тревоги.

- При джуте, понятно, гибнут овцы. А как обстоит с крупным скотом? Есть надежда сберечь хотя бы коров и лошадей? -спрашивал Жиренше, думавший о возможности спасения хотя бы части скота.

- Оу, ты разве не знаешь, что лошади и овцы - основной скот в Тобыкты? А насчет коров, я тебе скажу, что они даже слабее истощенной овцы. Да и верблюд, оказывается, не устоит против джута. Так что есть угроза народу потерять весь свой скот.

Весь долгий вечер разговор джигитов за чайным кругом велся об этом: о тяжком положении людей Тобыктинского края. И не только о массовом падении овец и гибели крупного скота. Слышно стало о зловещих признаках голода в дальних аулах, особенно среди бедного населения. Базаралы видел множество людей, ослабевших от голода, бредущих в поисках воды-пищи к зажиточным аулам, у которых было заготовлено достаточно мяса на согым. Да и в Жидебай уже приходили люди, просили в доме у матерей Абая и по всему аулу что-нибудь из еды: немного мяса, пшена, проса. Помощь, конечно, они получили. Среди них были и старики, и старухи, еле волочившие ноги.

Прозвучал вопрос Абая, безжалостный и суровый: «Выживут ли люди при таком джуте? И кто может чувствовать себя более или менее уверенным?» На что Базаралы ответил:

- Наверное, из всех наших аулов выживут очень немногие. Живых будет так же мало, как мала звездочка на лбу коня. Но аулы родов Иргизбай, Котибак, Жигитек, Бокенши, которые захватили добротные зимовья, большие угодья под пастбища, пока еще могут быть уверенными.

- Особенно аулы Иргизбая. У них самые приличные зимовья. И достаточно запасов сена, заготовленных с осени, - сказал Ербол, в поездках своих получивший возможность убедиться в этом.

- Япырай, мой Абайжан! Ты только один осмелился высказать то, что давно волнует людей! - потеплевшим голосом произнес Базаралы.

Эти джигиты были верными, истинными друзьями Абая, с ними он мог поделиться самыми сокровенными мыслями. И первый из них - преданный друг Ербол, с кем он был неразлучен в течение последних пяти-шести лет. Через него Абай сблизился с Жиренше и Асылбеком, с ними он часто встречался в последние лето и зиму. Кунанбай же, со своей стороны, отнюдь не приветствовал дружбу сына именно с этими джигитами. Несколько раз он за глаза резко осуждал сына: «Вот он, окружает себя волчатами из враждебных родов! Зачем? Не мог найти себе других друзей!»

Абай же с некоторых пор, осуждая в душе поведение отца, все чаще стал встречаться с людьми, которых тот обидел. И в откровенных разговорах с ними постепенно глубже понимал не только нрав и характер сурового отца, но и суть обид и тех страданий, на которые обрекал их Кунанбай.

Несмотря на то, что Жиренше, Ербол и Асылбек были на два-три года старше него, они во всем доверялись Абаю. Джигиты сейчас откровенно делились с ним всем тем горестным и печальным, что слышали из уст аксакалов в родных аулах.

Один Базаралы не обсуждал эти темы, даже не участвовал в подобных разговорах. Он жаловаться не хотел - Базаралы прямо и жестко обвинял одного Кунанбая. Он видел, что Ку-нанбай принимает у себя, ради спасения от джута, только те аулы, которые смогли пригнать в Иргизбай достаточно скота. А прочих - малоимущих, безымянных, растерянных, которых он и за людей не считал, властительный бай без всякой помощи прогонял - вместе с их жалким отощавшим скотом - дальше в степь, неизвестно куда.

Но до последней минуты Базаралы не хотел высказывать своих гневных мыслей, исподволь накопившихся в его душе. Услышав же от Абая его недавние слова, он решился на откровенность.

- Вот, они говорят - народ, народ. А где он, этот бедный народ? Для них он только подразумевается, а на самом деле нет его. Он появляется только тогда, когда при раздорах кому-то надо помахать соилами. И не учитывается, когда надо делить добычу. Тут народ остается ни с чем. О нем тут же забывают, так было всегда... А сегодня, когда народ оказался на краю гибели, кому из тех славных вождей, которым он когда-то понадобился, придет на ум проявить к народу жалость и сочувствие? Ладно, увидим завтра. Посмотрим, проснется ли хоть у кого-нибудь совесть, поспешит ли кто на помощь?

Абай был поражен словами Базаралы, наполненными глубоким сочувствием к простым людям и столь отличными от всего, что он слышал раньше. Для Абая, знавшего про Базаралы, что это человек одинокого образа жизни, было неожиданным услышать от него такие слова. Мощный, богатырского облика джигит, красавец, певец-сэре, известный балагур и краснобай, База-ралы, по мнению степенных аксакалов, был просто неуемный озорник, повеса и задира. Мало кто воспринимал всерьез этого одинокого, дерзкого на язык степного певца. И только сейчас Абай воочию убедился, что перед ним вовсе не такой человек, каким его рисует молва.

Молодым джигитам, вникающим в заботы людские и душевно переживающим народную беду, Базаралы решился сказать:

- Если ты настоящий джигит, и у тебя есть мужество и воля, то пойди и заступись за этих обездоленных, растерянно бредущих дорогами беды. Пока есть скот, достаток, живи себе во благо. И в обычное время, если ты никому не протягивал руку помощи, бог с тобой. Но в нынешнее тяжкое время всем надо поделиться излишками, если они имеются. И пусть те, которые имеют, выделят пастбища для тех, кто нуждается. Дадут прибежище в своих зимниках тем многочисленным бедолагам, которые замерзают в степи. Поделятся с ними своим нажитым добром. Для кого должны быть опорой владетели Кунеке, Байсал, Байдалы, Суюндик и остальные баи, и весь богатый род Иргизбай? А если, не дай бог, эти остальные вдруг окажутся с одними пустыми поводьями в руках и побредут по дорогам, гонимые страшным голодом, то никому не сдобровать, никого они не оставят в покое. У имущих растащат все их добро. А если и оставят их в покое, а сами, словно голодные перепуганные зайцы, разбегутся по всей степи, разве это будет народ? Но я думаю, что он не разбредется столь жалким образом. Если все равно пропадать - то народ не уйдет просто так. Он все разметет на своем пути.

Эти слова тяжело легли на сердце слушателей. Все призадумались, в душе соглашаясь с Базаралы. Один только Асылбек счел неуместными его рассуждления.

- Е, разве джут испокон веков не являлся великой бедой для казаха, живущего в войлочной юрте? Что, разве джут пришел к нам по вине каких-то нынешних людей? Не прав ты, перегибающий палку в одну сторону. Не очень-то справедливо так говорить...

У Базаралы не было желания вступать с ним в спор. Душевный протест и гнев все еще переполняли его душу. Он посмотрел на Асылбека тяжелым взглядом, словно говорившим: «С тобою все ясно. Ты же сын скользкого Суюндика, во всем видящего невыгоду для себя». Выслушав Асылбека, он лишь небрежно кивнул головой.

К завершению этого трудного разговора дверь вдруг открылась, и с буранной мглы ступили в юрту три заснеженные фигуры путников. Снег был на лицах, на бровях, усы и бороды заиндевели, обросли сосульками. У джигита, вошедшего самым первым, даже ресницы мохнатились инеем; мерлушковый малахай и старая шуба этого рослого человека были забросаны снегом.

Пришли Даркембай из рода Бокенши и два его соседа из бедного аула. Абай узнал Даркембая и предложил гостям раздеться, пройти и присесть. Но они спешили, даже раздеваться не стали.

Даркембай был тот самый человек, который направил заряженное ружье на Кунанбая и хотел стрелять в него. Это было во время захвата Токпамбета, когда высекли плетьми Божея. После того события о попытке Даркембая стало широко известно по всему Тобыкты и, разумеется, в окружении Кунанбая. Соответственно, все иргизбаи с тех пор видели в нем лютого недруга и досаждали ему, как только могли.

После взаимных приветствий и вежливых вопросов о делах, о здоровье, Абай спросил, что его привело сюда. Даркембай не стал медлить.

- Айналайын, голубчик Абай, наслышан я, что ты человек добрый и в отношении родичей внимательный. Потому и пришел я... Но будь ты таким, как твой брат Такежан, я бы не пришел. Так вот, я попал в тяжелое положение. Вместе с этими моими соседями мы держали всего двадцать - тридцать овец. Но сейчас и эту скотину не можем содержать, вот и пришли сюда, промерзшие до костей. На наших землях не осталось ни травинки, а весна задержалась. Овцы стали гибнуть. Сегодня, пока дошли до Мусакула, замерзли пять овечек! - остылым голосом рассказывал Даркембай.

- Даркембай-ага, почему вы не пошли на Чингиз, а пошли сюда? Там ведь можно укрыться в горах, - удивленно спрашивал Асылбек.

- Ойбай-ау! Какое там на Чингиз! Буран же идет как раз оттуда, с Чингиза! Да разве наши ослабевшие овцы могут идти против ветра? К тому же какая страшная даль туда! А Мусакул и Жидебай поближе, к тому же с подветренней стороны. Если хозяева позволят, пастбища на Мусакуле, Жидебае и Бараке могут дать прокорм и не для такого количества овец. Разве не так? Чтобы не дать околеть скоту, я готов снег выгребать руками! И заросли чия смогут кое-как укрыть овечек от бурана. Вот я и пришел просить, полагаясь на вас, - закончил Даркембай.

Абай сразу все понял, ни о чем не стал переспрашивать.

- Правильно решили! - сказал он. - Пасите себе на здоровье. Ни о чем не беспокойтесь.

- Рад это слышать, голубчик, спасибо! Но сегодня вечером, когда мы еле добрались до Мусакула, навстречу нам выехал Такежан и стал гнать обратно! Рядом с ним был этот злодей Жу-магул. Камчу занес над нашими головами! Конем стал теснить. Неужели мне суждено потерять все нажитое, стать нищим? Пришел к тебе с тем, чтобы ты - хотя бы ты! - не остался в стороне, глядя на то, как родственники твои летят в бездну!

Абай жестом прервал Даркембая. Быстро приняв решение, повернулся к Ерболу.

- Оденься потеплее, садись на коня. А вы, Даркембай-ага, идите с ним. Возьмите у нас еды. Дильда, вставай! - крикнул он жене.

Абай дал ей распоряжение:

- Приготовь побольше мяса и другой еды, эти люди проголодались.

Дильда тотчас встала, быстро пошла из дома к кладовой.

Через Ербола Абай отправил послание брату Такежану: «Пусть не прогоняет. Они не зарятся на его добро. Пусть выделит пастбище для такого незначительного стада. И пусть угомонит Жумагула!» Ербол, быстро одевшись, вместе с Даркембаем и его спутниками отправился в путь.

В этом году Такежан зимовал на Мусакуле. Женившись раньше Абая, он в том же году взял свою долю наследства и отделился. Став хозяином, он начал проявлять большую жадность к собственности, ревностно оберегал свои земли. Соседние пастухи удивленно поговаривали, наблюдая за ним: «Надо же, он сгоняет со своих пастбищ даже скотину из стада матерей, ненароком попавшую к нему!» Абай, услышав об этом, почувствовал жгучий стыд за поведение брата.

Ушедший в ночь, в буран, Ербол вскоре вернулся, весь облепленный снегом, переполненный гневом. Его коротенькая жесткая бородка была пробита инеем и казалась седой, отчего Ербол выглядел постаревшим. Крутые скулы его покраснели, желваки на них так и ходили. Его серые, быстрые глаза метали искры, загораясь яростью и возмущением.

Не успев развязать наушники тымака, Ербол опустился на одно колено и, стряхивая снег с бороды, начал говорить возмущенно:

- Нет, лучше надеяться на милость самого создателя, чем на помощь этого Такежана! Опять погнал Жумагула, приказав ему не пускать никого пасти скот на Мусакуле, Жидебае и Бараке. При мне велел Жумагулу: «Избей как следует и прогони прочь этого Даркембая!» И этот Жумагул, богом проклятый, помчался со мной наперегонки, стал рьяно исполнять приказание хозяина, размахивать соилом, разгоняя овец Даркембая!

- А Даркембай? Что же теперь ему делать?

- Куда он пойдет среди ночи, в такой буран?

- Лучше погибнуть ему от руки Жумагула, чем выходить в степь!

Так зашумели молодые джигиты, бывшие в доме Абая, страшно разгневанные сообщением Ербола. Он присовокупил к своему рассказу еще одно свое возмущение:

- Нет хуже кровопийцы, чем этот пес Жумагул! Наверное, безбожник так и был создан для собачьей службы атшабаром! Когда я сказал ему: «Ей, ты бы угомонился до утра, дал бы бедным людям хотя бы немного передохнуть», - так он с такой руганью набросился на меня! Чего только не наговорил мне, ойбай! - с растерянным видом закончил Ербол.

Ербол не стал передавать все, что он услышал у Такежана. Тот высказал много нелестных слов про младшего брата. А Жу-магул даже пытался наброситься с кулаками на Ербола. Однако могучий Даркембай не дал, яростно кинулся на атшабара с криком: «А ну-ка, убери руки! Иначе кто-то из нас сейчас умоется кровью!» - и оттеснил его от Ербола. А он и об этом не рассказал Абаю. Ербол не хотел, чтобы о нем говорили: «Вот, человек, разжигающий вражду между родными братьями». Никогда не любивший брань, ругань, скандалы, Ербол в подобных случаях проявлял сдержанность. Не желая Абая ввязывать в неблаговидный скандал, Ербол предпочитал молчание, с нанесенными ему обидами справлялся сам. И если впоследствии, узнав обо всем, Абай обращался к нему с упреками - «почему не сказал мне» - Ербол опять молчал.

Но на этот раз Абай заметил на лице друга следы сильнейшего гнева, столь несвойственного для Ербола. Но, хорошо зная его, Абай не стал допытываться, что случилось. Догадался сам: за всем этим лежит что-то тяжелое, нехорошее. Абай вдруг начал бледнеть, лицо его стало серым. Упорно глядя на Ербола немигающими глазами, но ничего не спрашивая, он вдруг резко вскочил на ноги. Базаралы и Асылбек, не постигая намерений Абая, растерянно смотрели на него.

- Вставай, Ербол! Поедешь со мной,- сказал он и стал поспешно одеваться. Надел короткий полушубок, туго подпоясался, взял в руку камчу и, быстро открыв дверь, выбежал в буранную мглу. Ербол последовал за ним.

Укрываясь от ветра за высокой глиняной стенкой, под седлами стояли две лошади, жались друг к дружке. Абай отвязал свою серую лошадь, отрывисто бросил другу:

- Не отставай! - и сам ловко запрыгнул в седло.

Абай стегнул коня, с места взял в карьер и вылетел за раскрытые ворота в бушующие волны бурана. Ербол поскакал за ним.

Жумагул сбил в одну кучу всю небольшую отару овец Дар-кембая и его соседей и теперь яростно настегивал их плетью, прогоняя с пастбища. Но продрогшие до костей, голодные, обессилевшие животные не хотели идти, стадо кружилось на месте и сбивалось еще теснее. Разъяренный Жумагул костерил их, грязно матерился, ругал Даркембая. Двух его спутников, которые безмолвно жались в стороне среди сугробов, атшабар словно и не замечал, они для него не существовали.

Несколько вконец измученных овец, выбившись из сил, бегая под плетями преследователя, упали на землю, уткнулись мордами в снег. Даркембай с яростным рычанием кинулся вперед, чтобы отбросить от них Жумагула. Но изворотливый атшабар не давался, ловко кружась на коне около пешего Даркембая. Отскочил на другую сторону отары, носился взад-вперед и, наезжая на испуганных овец, стал ударами коленей своей лошади опрокидывать на снег непроворных беременных овец. Если несчастные животные могли бы молить о спасении, то они бы просили бы только о скорой смерти.

Злобный Жумагул не унимался. С того времени как Майбасар потерял должность старшины, лишился бляхи атшабара и Жу-магул. Сразу он потерял весь свой дурной пыл и задор, словно выхолощенный жеребец. «Жумагулу тяжко без нападений, драк, откупных. Он не перестает просить у Аллаха, чтобы все это вернулось к нему», - посмеиваясь, говорил известный шутник Жорга-Жумабай.

Но в последний год жизнь его выправилась. Опять он оказался на своем месте: его приблизил к себе Такежан, сделал своим нукером. И хотя у Такежана никакой власти в степи нет и владетель он еще молодой, он со своим подручным-нукером позволяет себе многое. Особенно великое рвение и свирепость проявляет при охране своих пастбищ и угодий. Не хуже самого старшины, Такежан смело обижает, притесняет, самоуправно наказывает бедные, мелкие, безответные аулы. Они избивают чабанов, угоняют скот, ловят и уводят отбившихся лошадей, на их счету уже немало темных, неприглядных дел.

Как будто сам бог послал им в руки Даркембая! Жумагулу, давно желавшему хоть кого-нибудь схватить и придавить -отвести душу, случай такой представился. Ведь попался тот самый Даркембай, который больше всех был им ненавистен! Отправляя Жумагула на разборку, Такежан зычным голосом наставлял его:

- Помни! Всевышний отдал мне в руки Даркембая! Моего злейшего врага!

Жумагул пьянел от радостного чувства безнаказанности и вседозволенности. И он загонял коня в самую середину отары, раскидывая по сторонам полумертвых овец Даркембая.

В самую горячку его злого безумства, расходившегося пуще многодневной пурги, из крутящейся снежной метели вдруг выдвинулись и подскакали два всадника. Белые, сплошь забросанные снежной крупой, они казались посланцами ночного бурана. Жумагул не сразу их увидел, он носился по кругу, топча конем овец, и, потратив все матерные слова, начал по-черному перебирать предков Даркембая, начиная с самого дальнего пращура Бокенши. Когда подъехали белые всадники, Жумагул опрокинул на снег еще одну полумертвую ярку.

Подъехавшие всадники молча осадили коней перед Жума-гулом, отгородив собою бившуюся в снегу овечку. Один из них одним скачком приблизился к нему и схватил под уздцы его лошадь. Жумагул взъярился и, отклоняясь всем телом назад, занес камчу.

Тут раздался грозный крик Абая:

- Раскрой глаза шире, злодей!

Жумагул узнал Абая. Но свой оказался хуже заклятого врага: не дав ему опомниться и слова сказать, Абай сам, с высокого замаха, перетянул тяжелой плетью Жумагула по голове. Ударил два раза. Отшатнувшись, Жумагул хотел спасаться бегством, но не мог завернуть коня - тот был крепко ухвачен за узду Абаем. Оба пребывали в яростном молчании. Абай снова начал безжалостно работать плетью. Рука его была тяжела, Жумагул почувствовал это: словно удары дубиной обрушились на него. И вознамерившись лучше погибнуть, чем терпеть такое унижение, Жумагул сам решил наброситься на Абая. Но следивший за ним Ербол рывком бросил коня вперед и, нагнувшись с седла, взял Жумагула сзади в железные объятия.

В этот миг прозвучал возглас:

- Уа! Да поможет вам Аллах! Нашелся и для нас заступник! Не все люди - волки! Но ради Создателя - отдайте его в мои руки! - Это подоспел Даркембай.

Наконец-то он достал Жумагула, ухватил его за шиворот и одним могучим рывком сорвал с седла, бросил в рыхлый сугроб.

Абай зычным, еще звенящим от недавнего гнева голосом приказал:

- Гоните овец назад!

И замученных животных хозяева стада погнали к зимнику, к защищенному от ветра укрытию. Недалеко оказался стог сена со снежной шапкой на овершии. Абай велел подогнать овец к стогу. Медленно приблизившись, овцы затем бегом кинулись к сену.

Но Даркембай сильно испугался. Он был напуган не только тем, что со своим стадом самовольно вторгся в чужие владния, но и тем, что его овцы потравят сено в кунанбаевском зимнике.

- Е-е! Нельзя! Заворачивайте! Назад! Гоните овец от чужого сена!

Абай сердито прикрикнул на него:

- Чего ты кричишь? Пусть едят! Подгоняйте к стогу, я вам говорю! Бояться нечего!

Овцы, беспорядочно толкаясь, набросились на сено. Окружив стог, уткнувшись мордочками в живительный корм, замерли на месте.

- До утра не уходите от стога! Не тревожьте скот, пока не утихнет буран. Это сено принадлежит не только Такежану, я здесь такой же хозяин, как и он! - сказав это, Абай подозвал Даркембая.

- Пусть двое останутся с овцами, а ты садись на такежано-ва коня и скачи по ближайшим аулам. Скажи, что послал тебя я. Все аулы, что не смогли уйти на Чингиз, у кого гибнет скот, пусть пригонят его сюда. Все, что еще может стоять на ногах и передвигаться своим ходом, направят сюда, на три пастбища в урочищах Кунанбая. Пусть захватят с собой лопаты и кетмени. Очистят снег, помогут скотине добраться до корма. Так они смогут спасти от гибели своих овец. Передай эту весть во все аулы родов Торгай, Жигитек, Карабатыр, Бокенши. Будем вместе спасаться от джута. Скачи, Даркембай! Приводи сюда всех! - Так приказал Абай.

Когда с его поручением Даркембай вскочил на коня и ускакал, Абай наехал на Жумагула и, уперев морду своей лошади ему в грудь, угрожающе прикрикнул:

- Ты, негодяй и прихвостень! Чтобы это было последней твоей подлой выходкой! Понял? А Такежану передай, что если не переживет всего этого и сдохнет от злости, туда ему и дорога! Если он так силен, пусть на мне покажет свою силу, а не на тех, кто умирает с голоду! Ступай! Добирайся пешком.

Жумагул ни словом не ответил и, повернувшись, понуро зашагал в сторону аула Такежана.

Абай и Ербол направились обратно домой. Буран все еще не стихал. Казалось, он усилился, с еще большей силой хлестал по

лицам ледяным бичом. Мелкая снежная крупа, сыпля в самые глаза, не давала открыть их. Друзья взяли нужное направление и двинулись к Жидебаю.

К утру ветер стих, снегопад и буранные вихри отошли, как будто их и не было. Из-за далеких белых холмов поднялось светящееся багровое солнце. Лик его, казалось, был смущенным и удрученным. Красноватый отсвет на краях темных туч, раздвинувшихся перед ним, был тяжел и угрюм. Утро заснеженной степи вставало безжизненным. Ни единой живой души не видно было на всем белом просторе. Ослабевший ветер иногда брался за старое своими внезапными порывами, гнавшими по сугробам низкую поземку. Но заметно усилился трескучий морозец.

Даркембай верно оценил порученное Абаем дело. Ночь напролет он не сходил с коня. «Передай таким же, как ты...» - слова эти запали ему глубоко в сердце. И он промчался с поручением Абая по всем бедным аулам Карабатыра, Торгай, Борсак, Жуантаяк. Среди таких же, как он, были в этих аулах хозяева очагов, имущие скота всего лишь в двадцать-тридцать голов овец, и таких Даркембай не пропустил ни в одном из аулов, расположенных веером возле урочищ Жидебай и Масакул.

Когда в тревожную буранную ночь раздается стук в окно, жди от ночного нежданного гостя весть такую же холодную и тревожную. Однако в этот раз ночная весть, разносимая Даркембаем, оказалась радостной и обнадеживающей.

Обрушившийся на степь буран длился трое суток, весна сильно запоздала, пастбища завалило снегом, бедный люд готовился к самому худшему - потере всего, что нажито постоянным, неусыпным трудом кочевника. В убогих лачугах люди не смыкали глаз, вслушиваясь в жуткий буранный вой и грохот, в зловещее улюлюканье и свист ветра. Старики и старухи беспрестанно молили Создателя о спасении. Те, у которых что-то еще осталось в живых, то и дело, среди дня или ночи, выходили к голодной скотине, растерянно топтались по загону. Женщины, мужчины, дети - никто не раздевался, не мог спокойно спать в холодных постелях. Всем было страшно.

Стоило где-нибудь из-под снега выглянуть веткам караганни-ка, их срубали и уносили в аул. Срезали верхушки тростника-чия и охапками тащили домой. А если ничего не находили окрест, принимались выдирать камыш с ветхой крыши сарая, бросали на корм скотине. Но этот корм был все равно, что капля воды, принесенная в клюве ласточки. Из этой скудости надо было еще и выбирать: дать ли убогий корм слишком рано объягнившимся овцам - или паре коров, от которых вскоре можно ожидать молока? А может быть, подкинуть сухой камыш единственному в хозяйстве верблюду? Но кому ни дай, все равно мало. Спасти скот - для кочевника это последняя надежда в жизни.

Но эту надежду бедный степняк никогда не связывал с теми, у кого было много хороших пастбищ и достаточно запасов корма. Бедняку и в голову не могло прийти, что ему поможет богатый, пусть даже это и близкий сородич.

И вдруг в окаянную буранную ночь по аулам пронесся Дар-кембай, словно держа в руке горящий факел угасшей было надежды. И к утру буран вдруг стих.

С первыми лучами восходящего солнца безлюдье степи нарушилось. Со всех сторон к урочищам Кунанбая потянулись стада, гонимые их воспрявшими пастырями. Абай и Ербол были уже на конях. Они вышли встречать людей, пригнавших свои стада - по кучке овец, по три-четыре коровы, за которыми брели тихие, понурые мужчины, женщины, старики и дети.

На уцелевших овец, высохших от голода, страшно было смотреть. Шерсть их свалялась, на пожелтевших боках висели катышки примерзшего навоза. Некоторые из них падали на землю и больше не поднимались. То и дело невыносливые козы, истощенные до последнего предела, сваливались прямо посреди дороги, издавая жалкое предсмертное верещание перед тем, как издохнуть. И эти зловещие знаки - окоченевшые темные трупы животных на белых степных дорогах, отметили путь от голодающих аулов к урочищам Кунанбая.

Овцы выдерживают шестидневный голод. Судя по нынешнему их виду, голод довел их до крайних пределов. Еще два-три дня - и падение скота было бы всеобщим.

Овцы не могли пробираться по глубокому снегу. Потому и пускали перед ними какую-нибудь клячонку или тощего верблюда, за неимением их - одиночных коров, которые утаптывали снег и пробивали тропинку. Обезумевшие от голода овцы на ходу жевали хвосты у еле плетущихся перед ними лошадей и коров.

И люди, бредущие за скотиной, выглядели не намного лучше: худые, согбенные, с потухшими глазами. На лицах стариков и молодых одинаковая нездоровая бледность голодающих.

Одежда на них поизносившаяся, в лохмотьях. Многие женщины и даже бородатые мужчины укутали головы всяким рваньем. Ноги у большинства были обернуты кусками войлока - вместо обуви...

Но дойдя до спасительных мест, эти люди хватали лопаты и сразу кидались расчищать снег, добираясь до жухлой прошлогодней травы. Все три урочища Кунанбая были богаты подножными кормами: густым тростником-чием, колючим кустарником-шенгелем, зарослями дикого шиповника. И везде, где был неглубокий слой рассыпчатого снега, под ним находили пышную прошлогоднюю траву. К полудню Абай и Ербол закончили размещение аулов по урочищам, разведя их подальше друг от друга, чтобы всем было просторно.

Широко разбредаясь по отведенным для них местам, скот голодающих аулов начал отъедаться, набираться сил. Число прибывших в урочища аулов перешло за пятьдесят. На пастбищах, которые Такежан как зеницу ока берег и охранял от набегов чужого скота, сейчас выпасалось более тысячи голов овец. Крупного скота было не очень много. Небольшие табунки лошадей, едва не сдохших на прежних изъеденных выпасах, рассыпались по всему урочищу и вкладывали последние свои усилия в то, чтобы поедать густую нетронутую прошлогоднюю сухую траву, сохранившуюся под снегом.

Абай встречал прибывающих, размещал их по пастбищам и, приветливо разговаривая с ними, полностью расположил их к себе. Глядя на этих истощенных людей, на их дрожащий жалкий скот, Абай пришел к тяжелым, невеселым мыслям. Народ кочевнический живет умиротворенно и безмятежно лишь в пору летнего джайлау, когда вокруг одна благодать цветущего щедрого мира. А зловещие дни джута явили воочию, насколько этот народ беспомощен и беззащитен, когда мир природы не щедр к нему, а равнодушно жесток. В особенности уязвим простой народ, имеющий скот лишь на пропитание: что-то около двадцати-тридцати овец, три-четыре головы крупного скота. А ведь такой народ составляет решительное большинство. Из этого малого круга имущества простой кочевник никак не может выскочить, из года в год живет одним и тем же, ибо надо ему из своего стада что-то резать на котел, а что-то и продавать, чтобы приобрести необходимый инвентарь для жизни и одежду. При обычной череде жизненных дней этого скота хватает на то, чтобы существовать без особой нужды. Но в лихостные дни, как эти - в пору стихийного бедствия и сокрушительных потерь скота - выявляется вся жалкая непрочность существования кочевника. Утратить хоть часть из этого малого-необходимого, - как потом выправиться? Пожалуй, здесь для казаха заканчиваются и остаются в прошлом такие понятия, как «богатый аул», «богатые родичи». Никто не придет, чтобы спасти от голодной смерти.

И только теперь, когда стихийное бедствие обрушилось на людей, обнаружив всю свою беспощадность к ним, перед Абаем обнажились корни всех несчастий, бренности и трагического существования человека на земле.

Ему стало нестерпимо больно за своих родичей, которые, выгнав голодный скот на обильные кормом пастбища, вручную расчищенные ими от снега, сами потом залезали спасаться от холода, словно замерзшие голодные зайцы, в глубокие овраги и ложбины.

Абай вновь объехал людей спасаемых дальних аулов, повелевая их аксакалам:

- Вы ослабели и замерзли, идите в ближайшие аулы, погрейтесь. Хотя бы раз в день вам надо поесть горячую пищу. Все аулы, расположенные возле этих пастбищ, приходятся вам родичами. Почему вы не пойдете к ним? Идите, и вас накормят, не станут прогонять. Ничего не бойтесь.

И без того благодарные Абаю за спасенный скот, голодающие не знали, как выразить ему свою великую признательность.

А он, не слезая с коня, тут же скоро объехал все зимовья, располагавшиеся на трех обширных пастбищах вокруг Жидебая и Мусакула. Вызывая на улицу старейшин, также и Изгутты, и уважаемых байбише, хозяек очагов, Абай давал распоряжения:

- Приютите голодных, окажите добрый прием родичам, пострадавшим от бедствия! Готовьте пищу во всех казанах, обязательно кормите их горячей пищей один раз в день.

И каждому аулу определены были голодающие, чей скот пасся на ближнем пастбище. Наконец, Абай с Ерболом поехали в аул Такежана в Мусакуле. Самого хозяина не застали. Еще ночью он, узнав от Жумагула о расправе над ним и услышав гневный салем Абая, поехал не к нему, а сразу поскакал в Большой аул в Карашокы. Отправился к Кунанбаю с жалобой на младшего брата.

Абай подъехал к дому Такежана и, не сходя с лошади, послал туда Ербола, чтобы он вызвал хозяйку. Вышла жена Такежана, Каражан, вся натянутая, бледная, стиснув зубы от злости. Это была высокая смуглая женщина, с большим носом, нравом сварливая и язвительная. Своего мужа крепко держала в руках, не давала ему воли. Еще молодая жена, но уже скаредная хозяйка, она проявила большую жадность в еде, приобрела страсть к загребанию имущества. Была весьма удачной парой для Таке-жана, для которого имущество, богатство стало самой главной радостью в жизни. Именно по наущению Каражан, которой не нравилась щедрость Улжан, старший сын захотел отделиться от Большого дома.

Известность и слава, которую Абай, несмотря на свою молодость, обрел в степи, вызывали в Каражан черную зависть. Обо всем этом ее деверь знал, и свою женге отнюдь не жаловал. Когда Каражан подошла, Абай даже не произнес обычных слов приветствия.

Опять он наехал конем, упирая его мордой в грудь невестки, как это делал с Жумагулом, и высказал то, ради чего приехал:

- Твой муж, оказывается, повез на меня жалобу. Ладно! За свою вину я всегда готов ответить. А сейчас я приехал, чтобы поручить тебе одно важное дело. Ты беспрекословно выполнишь все, что я скажу.

- Какое дело?

- Аулы, расположенные в нашей округе, погибают от голода. Там наши родичи, которые всегда косили для вас сено, рыли колодцы, пасли ваш скот, скакали куда угодно, выполняя ваши поручения. Теперь они пришли сюда, потому что попали в беду и им некуда больше деваться. Мы предоставили выгоны для их скота. До собственных зимовий им не добраться. И мы взяли этих людей на кормление. Распределили по всем аулам, мы в Жидебае приняли человек пятьдесят, а на вашу долю приходится человек двадцать из четырех аулов. Готовь для них раз в день горячую пищу!

- Ой, карагым, что ты! Да нам самим нечего есть!

- Не лги! Еще совсем недавно тебе привезли с караваном три мешка муки, да еще у тебя пять мешков пшеницы! Мясо у вас почти не тронуто, и половины не съели. Я все знаю. Так что не шучу - ты сделаешь все, как я велю, или плохо тебе будет!

- Ойбай! Ты хочешь заставить нас самих голодать?

Абай не смог дольше сдерживать гнев:

- Да хоть сдохните вы с голоду! Лгунья! Нет, ты будешь кормить людей! Попробуй только не выполни! Я стану каждый вечер приезжать и проверять! Пока я нахожусь в этих краях, у меня хватит сил справиться с тобой! Я тебя выставлю на позор перед всеми, но заставлю сделать это! Ты поняла?

Абай смолк и горящими глазами уставился на нее. Рука его ухватилась за рукоять камчи. Заметив это, Каражан испугалась и не стала дальше возражать.

Еще ночью возле аула Такежана расположились люди Дар-кембая, и сегодня, подъезжая к зимнику брата, он встретил его и велел немедленно последовать за ним. И Даркембай как раз теперь и успел к зимнику. На подходе, еще издали, он услышал сердитый голос Абая. Теперь он, указывая на подошедшего громадного карасакала, вновь пронзительно посмотрел на женге Каражан и решительно объявил:

- Вот он, Даркембай, ему я поручил приводить сюда людей, которые будут кормиться в твоем ауле. И не только в твоем доме - устрой так, чтобы весь аул принял участие в кормлении голодающих. Кормите их хорошо!

Каражан на все слова Абая отвечала упорным молчанием.

Развернув на месте коня, Абай обратился к Даркембаю:

- Ты что, зятем в этом ауле приходишься? Нечего смущаться тебе! Вечером приходи с работы сюда и требуй еды! Не дадут - иди прямиком ко мне. А станешь скрывать, умалчивать - ты будешь не Даркембай, а баба настоящая! Понял?

Целый день промотавшись в седле, Абай с другом Ерболом вернулись в Жидебай только в поздние пополудни. У матерей их ждали Такежан и старый Жумабай. Такежан, ночью слетавший в Карашокы, привез от отца его салем.

Улжан пригласила Абая к себе в Большой дом. Направляясь туда, он по пути заметил большие хлопоты возле кладовых, в кухонных юртах, в подсобных домиках зимовья. Везде дымились котлы, в которых готовилась горячая пища. В трех домах были установлены большие деревянные ступы, в них женщины толкли пшеницу. Видимо, Улжан сама, без просьбы Абая, решила принять участие в кормлении голодающих. В установленных на треноги казанах варилась пшеничная похлебка с мясом, из одного из них, поскольку еда уже поспела, эту похлебку накладывали в большие миски и разносили по домам, в которых устраивалось кормление голодающих. К весне, когда продукты питания уже на исходе, в любом доме трудно рассчитывать на обильное мясное угощение, поэтому-то Улжан и решила готовить пшеничную похлебку с небольшим количеством вяленого мяса. К тому же она учитывала, что обихаживать донельзя исхудавших людей придется не день и не два, а довольно долго.

Первая партия едоков, человек двадцать, уже приступила к трапезе в доме, что напротив Большого дома. Абай не стал заходить туда, чтобы не смущать людей, а прямо направился к матерям.

Зайдя к ним, Абай отдал салем Жорга-Жумабаю, а на Таке-жана даже и не взглянул. Кровные братья встретились холодно и отчужденно. В молчании посидели некоторое время, и старый Жумабай пересказал, наконец, послание Кунанбая. Но тот, оказалось, многого еще не знал, когда отправлял свой салем. Раздираемый злобой Такежан, ночью поспешивший с жалобой к отцу, сам не знал о том, что Абай привел в его урочище огромную толпу голодающих и всю их уцелевшую полудохлую скотину. Такежан полетел к отцу только лишь с жалобой насчет избиения Абаем Жумагула - и из-за лютого врага иргизбаев Даркембая! И только недавно узнав о новом положении вещей, Такежан едва не задохнулся от злобы.

Жумабай передал, что предоставление убежища Даркембаю сам Кунанбай считает неуместным. «Не будет пользы от добра, оказанного человеку, не заслуживающему его. Даркембай когда-то замышлял зло против меня. Пусть он радуется тому, что еще существует на свете. Если Абай хочет творить добро, пусть делает это в отношении людей, благосклонных к нам. Но не смеет вступаться за этого человека! Пусть отправит его туда, откуда он пришел».

Абай не воспринял отцовых слов. Но и пространного ответа давать не стал.

- Отец говорит, что он правоверный мусульманин и всем хочет делать добро. Истинная вера учит: окажи помощь людям, испытывающим нужду и горе. Пусть отец не во всем верит Такежану. А я дал уже слово бедствующим людям и отступиться не могу. Пусть отец не сердится, но даст мне благословение на доброе дело, - сказал он Жумабаю.

Такежан, едва сдерживавший себя, взорвался при последних словах брата и вскричал:

- Ты! Раз считаешь себя святее суфия, то надень чалму на голову и собирай по аулам милостыню для Даркембая!

- Понадобится - и милостыню буду собирать! Чтобы спасти людей от смерти, можно и жизнью своей пожертвовать! Но ты этого не поймешь!

- Ну, так иди! Иди попрошайничать в народ!

- Но прежде чем идти просить милостыню, я сначала раздам все, что сам имею! И вынесу из твоего очага все, что ты имеешь!

- А ты уже и успел вынести немало! Кроме этого Даркембая, зазвал толпы нищих чабанов! Ты хочешь разорить не только себя, но и всех нас, остальных! Наверное, желаешь и матерей своих обречь на голодную смерть!

Абай грозно сверкнул глазами на брата.

- Ты... Ты даже не достоин заботиться о наших матерях, понял? Мои матери не такие, как твоя баба Каражан, словно сурок забившаяся в свою нору. Ее жадность душит, а мои матери умеют делиться с людьми. Никогда не хмурят брови, деля испытания наравне с другими. Я спасаю голодающих потому, что передо мной пример моих матерей, матери мне внушили так сделать. Они несут к тем, кто нуждается, все, чем могут поделиться, они всегда дают приют бездомным. А ты со своей Каражан - вы даже не должны считаться людьми, воспитанными моими матерями, стоящими к ним близко. - Так сказал Абай и уничтожающим взглядом уставился брату в глаза. Слова Абая были жесткими, тяжелыми, вескими, - словно разгневанный отец отчитывал сына.

Ответить Такежану не дозволила рассерженная Улжан.

- С тебя хватит, слышали уже! И вы оба - перестаньте бесконечно перечить друг другу, - остановила она спор сыновей. - Затем повернулась к Жумабаю и сказала: - А ты, пожалуй, возвращайся скорее назад. Абай уже зазвал здешних родичей, пропадающих от голода и холода. Ну, что же, и мы, матери, готовы поделиться, чем можем. В этом никакой беды не вижу. Пусть там, у себя, не волнуются за нас. Мы отдаем свое, и пусть ничто не принижает чести и достоинства моего сына. Он позвал людей, дал им слово помочь, значит, так тому и быть.

Такежан, хотя и смолчал, словно бы добровольно закрывая спор, однако словам матери Улжан не внял. Отвернулся с угрюмым видом, показал всем затылок, натянул на голову тымак и собрался молча уйти. Улжан бросила на него суровый взгляд и сказала не свойственным ей жестким тоном:

- Е! Не забудь передать салем жене Каражан! Пусть не обижает голодных, несчастных людей, привечает их и хорошенько выхаживает. И не смеет беситься от злости! Перед нею не скот, а люди! Пусть шире откроет свои глаза! - Так сказала на прощанье Улжан.

Такежан и Жорга-Жумабай ушли. Но они не сразу уехали. Быстренько объехали все три пастбища, осмотрели пасущийся скот, прикинули примерно его количество, с тем и отбыли в Карашокы. Теперь новые жалобы Такежана отцу будут намного серьезнее и значительнее.

Прием столь многочисленного поголовья скота на свои урочища, спасение и кормление такого числа голодающих - это было делом чести не для Абая и его матерей. Такое дело должен был совершать сам Кунанбай, волостной старшина, владетель огромного кочевнического достояния и обширных степных земель.

Действия Абая были доложены Такежаном как недопустимая вольность и как дерзкий вызов отцу. Кунанбай, являвшийся в этих краях полноправным хозяином, непререкаемым властителем, почувствовал себя после доклада Такежана и Жумабая сильно задетым самовольством Абая.

Заметив признаки надвигавшейся грозы на лице Кунанбая, Такежан тихо радовался. Он ждал, что теперь на голову Абая обрушится жестокая гроза. Но Кунанбай, даже не взглянув на него, ничего не стал говорить при нем, лишь коротко бросил: «Надо запретить».

Потом он, отправив этих двоих, позвал к себе Жакипа.

И уже на следующее утро Жакип, сидя в доме Зере, передавал Абаю салем его отца.

От отца приходил уже второй гонец, и на этот раз это был не кто-нибудь, а самый близкий Кунанбаю человек, его старший брат Жакип. Ему поручались важные и сложные дела. Обычно в дальних и ближних от Кунанбая аулах узнавали о степени важности его поручений по тем гонцам, которых он назначал развезти послание. Например, если дело касалось простейшего «найти, привести, пригнать» - посылались исполнительные атшабары вроде Карабаса или Камысбая. Если дело касалось «оповестить, разгласить указ» - в ход пускались Изгутты, Майбасар. Если же - «втолковать как следует и заставить подчиниться», то посылался Жорга-Жумабай. Иногда с подобными поручениями ездили Кудайберды, сам Абай. Но при необходимости «напугать, нагнать страху, подавить» - на эти важные дела посылался упорный и неотступный Жакип. Его также отправляли и на разные весьма значительные сходы, где решались межродовые споры. Ну а если дело шло о чем-нибудь самом горячем, но требующем хладнокровного решения, да еще в присутствии большого собрания представительных аксакалов - ехал сам премудрый Каратай.

В этот раз приехал Жакип. Судя по тому, в каком порядке менялись посланники, Абай понял, что приказы из Карашокы будут все серьезнее, и был готов ко всему. Холодно встретив Жакипа, Абай с сумрачным видом сел перед ним, чуть боком к нему, и приготовился слушать.

Прежде чем передать послание Кунанбая, Жакип привел несколько доводов. Он говорил слова, исходящие вроде бы от себя, но Абай знал истинные их истоки. Он давно научился различать суть и смысл отцовских посланий, от кого бы они ни исходили. По словам Жакипа выходило, что есть дела, которыми ведает только отец, и есть дела, по силам и в разумение сыну. Надо их различать. Но дела отцовские всегда на благо сыну. Невнимание к отцу, непослушание и самовольство не красят сына.

Его избитые слова не затронули Абая. Есть же отцы, которые думают не только о сыновнем послушании, но о будущем сына и берегут его доброе имя. Хотят, чтобы дети их сами завоевали себе почет и уважение. Так он подумал, а вслух сказал:

- Есть такие отцы, которые не навязывают свою волю сыну, не взваливают на его плечи одни только свои дела и заботы...

Ничего не ответив на это, лишь покосившись в сторону Абая, старый Жакип продолжал:

- Если уж оказывать помощь и пускать под свой кров кого-то, то следует быть разборчивым. Привечать надо те аулы, которые попали во временные затруднения, у которых достаточно скота, и людей у них много. Им поможешь - и они когда-нибудь смогут пригодиться. А прочих, всякую эту голытьбу, - для чего кормить? Да они, навалясь всем скопом, не смогут отплатить даже одной ляжкой тощей клячи, одним горбом верблюда! - Таким было мнение отца, и Жакип наконец его высказал. Но ведь почти то же самое высказал в первом салеме и приезжавший Жумабай.

На Абая подобные доводы не возымели действия. То, о чем с такой убежденностью говорил Жакип, было столь же отвратительно для Абая, как соображения выгоды между сватами, женящими своих детей.

Абай не стал даже возражать или оспаривать. И тогда Жакип заговорил строже, стал давить жестче.

- Разве ты хозяин скота, владелец земли? Разве твоим трудом нажито все это достояние? Ты что, дорогой, хочешь таким образом разбазарить все и разорить своего отца? А если завтра сдохнет весь скот, по всем нашим аулам пройдет мор - чем ты думаешь кормить своих матерей?

Это было уже не ново. Но отвечать Жакипу так же, как Абай отвечал Такежану, было нельзя.

- Ладно, вы правы. Я разбазариваю достояние матерей, тем самым совершаю зло, - усмехнулся Абай. Оглянулся на Зере и продолжил. - Но ведь она приходится матерью не одному мне! Она мать и для моего отца! Выходит, что настоящий-то хозяин всего достояния и владений не кто-нибудь, а она! Так давайте теперь узнаем ее мнение! Послушаем, что она скажет.

Абай подполз к бабушке поближе. Она что-то выглядела сегодня неважно, маленькое бледное лицо заострилось, морщин на нем как будто бы прибавилось. Сидела, отрешенная от всего. Когда ее любимый Абай приблизился к ней, она привычным движением высвободила из-под платка свое большое белое ухо и подставила внуку, приготовившись слушать. И внук накричал все в ее тугое ухо, рассказал коротко, но внятно, что случилось. И после рассказа молча уставился на нее, взглядом своим вопрошая, как она все это расценивает. Внук глазами давал ей знать, что только ее единственное мнение важно для него.

Зере протяжно вздохнула, пожевала губами. Затем, нахмурившись, обернулась к Жакипу и молвила:

- Передай мои слова сыну! Мне недолго осталось жить на свете. Неужели я должна под конец жизни увидеть, как вокруг меня умирает множество людей, мрет от голода и холода? Неужели мне суждено увидеть еще слезы беспомощных и обездоленных сирот? Нет, лучше я сама попрошу у Бога: «Скорей забери меня!» А ведь тех людей, которые придут на мои похороны, на жаназа, придется кормить на поминках! Или вы их прогоните? Нет, скажите вы ему, не прогоните! Пусть считает, что сегодня он кормит тех, которые придут ко мне на жаназа. Пусть не трогает. Не гонит никого. - Так сказала Зере.

При этих словах старой матери Жакип совершенно растерялся, сидел, потупившись, не произнося ни слова.

Абай же расстроился, что его бабушку так сильно огорчили и опечалили. И он решительно высказался перед Жакипом:

- Если вы и на самом деле душой болеете о нашей матери, то не подталкивайте ее к мыслям о смерти! Я не позволю прогнать никого из тех, кого уже приютил!

Жакип, хотя и был пристыжен словами Зере, но на прощание все же злобно куснул Абая:

- Что ты такое несешь, голубчик мой? Как смеешь так упрямо перечить старшим? Мне не нравится, карагым, ход твоих мыслей. Ты бы попридержал свой язык!

Абай тоже не мог уже успокоиться.

- Ладно, вам объяснять я больше не буду. Вы и так, разумеется, все отлично поняли. Здесь сидят не голопузые младенцы. Пусть там, у вас, наслаждаются новым счастьем, но и нам не мешают жить так, как мы хотим!

Никогда еще Жакип не встречал в Иргизбае человека, который осмеливался так резко осудить Кунанбая. И это был его сын!

- Довольно, карагым! Не желаю слушать! Это как же ты осмелился?.. Да таких слов я даже не смогу передать твоему отцу! Ужасные слова! Уай, любого иргизбая дрожь проберет, как только он услышит подобные слова! - И с этим Жакип вскочил с места.

И на самом деле последние слова Абая имели особенный смысл. В них он дерзновенно напомнил об одном - из ряда вон выходящем - поступке Кунанбая, совершенном этой зимою...

После Жакипа никто больше не приезжал от отца в Жидебай. В другое время, при иных обстоятельствах переговоры так просто не закончились бы и имели самые тяжелые последствия. Причиной же такого легкого исхода послужил самый неожиданный для семьи поступок ее главы.

Уже месяца два Абай, Улжан и остальные в доме Зере находились в большой размолвке с Кунанбаем. В свой уже почтенный возраст - ему было больше шестидесяти лет - он в эту зиму обзавелся молодой женой. В Жидебае он поселил Улжан и Айгыз, в Карашокы при нем была байбише Кунке, а он взял еще одну токал - девушку семнадцати лет по имени Нур-ганым. О своем намерении жениться на такой молоденькой - а Нурганым была моложе Абая - Кунанбай не открылся никому из своих, и в брачные переговоры был посвящен один только премудрый Каратай.

Получилось так, что прошлым летом у Каратая умерла жена. Однажды при встрече Кунанбай спросил у него:

- Дорогой, ты не думаешь жениться? Или так и будешь ходить бобылем?

Разумеется, Каратай уже думал об этом, но пришел к неутешительным выводам.

- Е, Кунанжан, зачем мне баба, когда с годами я уже сам стал как баба? - отшутился он.

Но Кунанбай не отставал от него.

- Каражан, айналайын, это не так! Когда ты молод, силен, каждая встречная красавица твоя, хотя она и не при тебе. А к старости лучше ее иметь при себе, рядом. Именно теперь тебе как никогда нужна молодая жена!

И он женил-таки любомудрого Каратая. Но, женившись, тот начал теребить самого Кунанбая: «Если слова твои верны, то почему бы и тебе не взять молодую красавицу? Тебе такая жена тоже нужна! Все нажитое ты раздал детям, жены твои заняты своим потомством и самими собой, а ты остался одинок! Тебе нужно, чтобы рядом веяло свежестью молодого тела, чтобы молодое существо заботилось только о тебе!»

Немного времени спустя после этого разговора они, перебрав многих, нашли девушку в невесты Кунанбаю. Ею стала Нурга-ным. Это была дочь Бердыхожи, что из рода Хожа.

Бердыхожа был не из рода Тобыкты, он происходил из Сыбан и раньше проживал в горах Аркат. В степные края Сыбан перебрался не так давно из Туркестана. Во время долгих кочевий, на путях из гор в степи, Нурганым и росла, сидя в кебеже - в коробе для перевозки грузов на верблюдах. С Кунанбаем и Каратаем был Бердыхожа в добрых отношениях, Кунанбай с уважением относился к этому просвещенному человеку.

Со временем многие из Сыбан ушли обратно к Туркестану. Они не смогли привыкнуть к кочевой жизни в степи, к тому же заявили: «Не хотим жить в краю, попавшем под власть белого царя». Постаревший же Бердыхожа, имевший множество детей, не захотел возвращаться и остался жить здесь. Он стал уважаемый хожа во всем Тобыкты и среди тех из Сыбан, которые остались жить в степи. Был нравом суров, резок, славился как человек открытых, прямых суждений во всем, испытавший многое на своем веку. Мулла он был отменный, знал религиозное учение и устав как никто другой - и по этим качествам был высоко оценен Кунанбаем, обласкан им. Он нередко приглашал погостить к себе и самого Бердыхожу, и его сына Бурахана. Во время одной из поездок в Каркаралинск Кунанбай включал его в свою свиту. Кунанбаю всегда нравились джигиты видные, крупные и статные, такие как Бурахан. Как-то, залюбовавшись им, Кунанбай заметил: «Собрать бы в одном месте человек сто наших самых видных джигитов, да посадить бы среди них Бу-рахана - может быть, в сравнении с ним, нашелся бы хоть один не хуже него из наших молодцов?» А из среды своих батыров, тобыктинцев, Кунанбаю очень нравился рослый красавец и силач Базаралы. Во времена примирений и добрых отношений с Жигитек, Кунанбай частенько и непременно лестно отзывался о Базаралы.

Младшая сестра Бурахана, красавица Нурганым, еще не была засватана. Несмотря на юный возраст, Нурганым была рослой, прекрасно сложенной, вполне зрелой девушкой, излучающей молодую радость и здоровье. Взгляд притягивали ее волнистые, густые, обильные черные волосы и красивый овал лица. В ее больших, широко и радостно открытых глазах так и пылал огонь скрытой страсти и могучего жизнелюбия.

По совету Каратая, Кунанбай, приняв решение, немедля отправил сватов к Бердыхожа. Тот от неожиданности растерялся: никогда не имевший в своей семье токал, он пришел в ужас. К тому же Нурганым была его любимым чадом, которое он баловал и холил, прощая дочке все ее шалости и озорство, на что она была весьма горазда. Выслушав послание Кунанбая, отец девушки сгоряча так сразу и выпалил:

- Да как это я отдам свое дитя этому старику Кунанбаю!

Но его сыновья, во главе со старшим Бураханом, как следует насели на него, и в течение трех дней сломили волю старого отца, он дал согласие. Бурахану очень уж хотелось породниться с великим Кунанбаем, отдав ему в младшие жены свою сестренку. Неоднократно бывавший в гостях у Кунанбая в его ауле и каждый раз уезжавший с богатыми подарками - однажды получивший даже скакуна из кунанбаевского завода, - собственно, это он, Бурахан, помог Кунанбаю заполучить Нурганым. Услышав о согласии Бердыхожи, Кунанбай немедля отправил весь немалый калым и в ту же зиму привел в дом новую токал. Первую весточку об этом Улжан и Айгыз получили через быстрого гонца от Кунке.

Уже давно Улжан и в мыслях своих не ревновала мужа. Слава Богу, родила и вырастила четырех сыновей ему, успела стать бабушкой их детям, давно уже остепенилась и успокоилась. Теперь почтенная Улжан не воспринимала Кунанбая как супруга. Все чувства к нему остыли. Он - отец ее детей. Он стал для нее чем-то вроде одного из близких родичей, с кем связывала ее долгая совместная жизнь, такая мучительная и печальная порой.

И все же она была против новой женитьбы Кунанбая. Вызвав Жоргу-Жумабая, велела свезти Кунанбаю салем: «Если хоть раз пожелал бы прислушаться к нашему мнению, то лучше не женился бы. Не породил бы многие обиды. Устыдился бы своих детей, которых он тоже обидел».

О новости Улжан рассказала Абаю. Абай воспринял весть с отвращением. Сурово и жестко обличил отца в глазах матери: «Пусть не ожидает впредь уважения от нас. Своим поступком он хочет, наверное, показать всем нам, как чужды мы ему и как далеки от него. Выходит, он всех своих родственников ни во что не ставит! Почему не посоветовался со своей матерью? Почему не поговорил с вами, со своими спутницами по жизни? Почему, наконец, не подумал о нас, женившись на девушке моложе своих сыновей? Кто она для нас теперь? Я стыжусь и не признаю ее! А его обвиняю! И ты не поддавайся ему! Он же нас и за людей не считает! Если хочется ему броситься в огонь, пусть бросается один! Пусть знает, что он нанес нам глубокую обиду! Так и передай ему от меня!»

Услышав послание Улжан, Кунанбай стал обращаться к Кун-ке; ласковым голосом старался ее улестить: «Пусть другие по глупости своей свары затевают, а ты, моя самая верная жена, не станешь им потакать, а будешь на моей стороне!»

Кунке всегда была склонна к мелочным расчетам, не была чужда корысти. У второй жены Улжан много детей. Их особенно любит и защищает старая мать Зере. В завистливой душе своей Кунке радовалась, что Кунанбай постоянно недоволен делами аула Жидебай. И ей тоже многое не нравилось из его порядков. Особенно не выносила она широкое хлебосольство и гостеприимство дома Улжан, приносившие той заслуженную славу доброй хозяйки среди многочисленных родичей и соседних дружественных родов. Про очаг Улжан она думала в постоянной тревоге: «Они со временем возьмут численностью. От наследства отхватят самый большой кусок!» - и заранее ненавидела ее, завидовала ей. Намерение Кунанбая жениться новым браком взбудоражило всю семью, другим женам это не нравилось, и поэтому Кунке сообразила, что этим надо воспользоваться. Первой ее мыслью было протестовать, однако она решила посмотреть, как к этому отнесется Улжан. Если та даст согласие, а Кунке запротестует, положение ее ухудшится, и она потеряет благорасположение супруга... Поэтому Кунке решила выждать и послала к Улжан скорого гонца. Оттуда быстро пришел ответ: Большой дом не только не соглашался, но резко осудил Кунан-бая. Вот тогда и стала Кунке чернить Улжан в глазах мужа, делая вид, что полностью приняла его сторону.

Показывая ему, что она и на самом деле была для него самой разумной и верной женой, одобрила Кунанбая.

- Привози Нурганым прямо ко мне, - радушно пригласила она. - Пусть живет у меня. А Улжан ей не даст житья! Изведет ее! - И все получилось, как она предполагала. Кунанбай привез Нурганым в Карашокы. Зато в продолжение двух месяцев он совсем не появлялся в Жидебае. И в те дни, когда Жумабай и Жакип ездили туда на переговоры с Абаем, Кунанбай все еще был в состоянии размолвки с Большим аулом.

В конце разговора с Жакипом Абай затронул именно эту семейную рану. Абай не захотел сдержаться и нанес неожиданно меткий, сильный удар. К этому добавилось бедственное положение голодающих родичей. Два тяжелых переживания сошлись в его сознании и привели к открытому бунту против отца.

Прошло всего пятнадцать дней, но они протянулись словно несколько месяцев. Самый конец зимы обрушился на людей жутким бедствием джута. Невероятно тяжело прошло начало апреля. И если обычно апрель считается месяцем первых зеленых побегов, то на этот раз он принес с собой мор и голод. Время это запечатлелось в памяти народной как «джут последнего апрельского снега» или «весенний джут».

Через пятнадцать дней после того как пострадавшие от джута получили приют в урочищах Кунанбая, вдруг резко потеплело. Подул теплый южный ветер. Месяцем раньше этот ветер был бы встречен людьми радостным возгласом: «Вот и весна пришла!» Но в этом году радость оставшихся в живых была одна - что они уцелели после такого страшного бедствия.

Избавившись от запретных приказов Кунанбая, Абай и Ул-жан полностью отдались заботам о спасении голодающих и их уцелевших стад. Целыми днями не сходивший с седла Абай совершенно исхудал, лицо его обветрилось и потемнело.

Однако его добрые старания и благие труды не оказались напрасными: были спасены около полутора тысяч овец и все поголовье крупного скота пятидесяти аулов.