Речной Князь

Глава 10

Вёсла — как крылья, ушкуй — как гроб,

Ветром холодным ударит в лоб.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Я проснулся, когда первые лучи солнца прорезали щели барака тонкими полосами. Тело налилось силой. Ночной сон и вчерашняя щука сделали свое дело: руки больше не дрожали от слабости. Я сел на жестких нарах, с силой растер лицо ладонями, сгоняя липкую дремоту. Вокруг вповалку храпела ватага. В печурке давно остыли последние угли, не давая ни капли тепла — утро выдалось промозглым.

Я вышел наружу. Вся артель еще дрыхла. Я зашагал к поварне, где уже желтели слюдяные оконца. Скрипнула дверь, и меня обдало печным жаром. Пахло дымком и сушеной травой.

Дарья уже стояла у стола и с силой месила тесто. Зоя, еще заспанная, с наспех перехваченной косой, гремела ухватом у горнила. Увидев меня, Дарья скупо, но по-свойски усмехнулась.

— Ранняя пташка, — бросила она, не отрываясь от дела. — Брюхо подвело, мастер?

— Не без этого, — кивнул я. — Вчерашнюю щуку бы разогреть.

— Сделаем, — она отерла мучные руки о грязный передник. — Зойка, плесни ему взвара ягодного, да чтоб с парком.

Вскоре я уже сидел за столом, а передо мной исходил парком шмат разогретой щуки и кружка горячего отвара. Я ел жадно, большими кусками, чувствуя, как печное тепло и сытная еда выгоняют из костей утреннюю стынь. Зоя присела на самый край лавки, робко поглядывая, как я орудую ложкой. Я молча кивнул ей в знак благодарности. Девчонка смущенно уткнулась взглядом в столешницу.

Да, теперь я уверен, что у меня появился тыл. В этом волчьем Гнезде такой расклад стоил дороже серебра. И сил давал не меньше, чем сама щука.

Я доскреб миску до дна и поднялся из-за стола.

— Спасибо на добром слове.

— Вода в помощь, — отозвалась Дарья. — Слыхала, ушкуй нынче на струю ставите?

— Ставим, — я поправил пояс. — И не просто на воду спустим. Сегодня он у меня по стремнине пойдет, как по ниточке.

Я вышел наружу и зашагал к плотницкому навесу. Мне нужен проводник. Багор, длинный шест или черенок от старого весла. Что-то, что станет крепким мостом между моим нутром и Рекой. Вчера в темноте барака я разложил свой опыт на причале на простые истины.

Почему босые ноги чуяли дно, а пеньковая леска — нет? Ответ лежал на поверхности. Пенька — это мягкая нить. Она гнется, играет на струе, пожирая любой отклик. Грубый рывок щуки она передаст, но вот зов воды, саму суть Дара — рассеет и погасит, не донеся до пальцев.

Мне нужна жесткость. Старый плотницкий закон гласит: ударь обухом в торец сухого бревна, и на другом конце рука сразу поймает дрожь. Твердое дерево звонче передает гул. Значит, мне нужна толстая, крепкая лесина. Что-то, что пронзит речную толщу и принесет её зов прямо мне в ладони, не расплескав ни капли.

Я пошарил по темным углам мастерской. Взгляд зацепился за старое весло с затертой до блеска рукоятью. По широкой лопасти змеилась глубокая трещина — на малом ходу еще сдюжит, а вот для большой стремнины Щукарь его уже списал. Самое то. Я взвесил его в руке. Хороший ясень. Сухой и плотный. Если этот дрын не свяжет меня с водой, значит, я обречен морозить ноги до конца своих дней.

Я вышел наружу, прихватив весло. Постоял с десяток вздохов. Переться к воде просто так? Мужики начнут допытываться, с какого перепугу плотник тащит на причал списанный дрын и полощет его в реке. Лишние глаза мне ни к чему. Я вернулся под навес и прихватил удочку. Вот теперь порядок. Иду рыбачить. А весло? Может, глубину промерить или топляк от берега оттолкнуть. Мало ли причуд у мастера. Главное — удочка даст мне ширму. Буду сидеть на досках, пялиться в поплавок, и никто не ткнет пальцем, что я бью баклуши.

Я зашагал к реке. Встречные мужики из «черной кости» теперь кивали первыми. Я кивал в ответ, не сбавляя шага. Заработанный вес в стае — крайне полезная штука.

Причал был пуст. Река тяжело катила стылую воду мимо Гнезда, чернея под хмурым небом. Густой туман жрал дальний берег, превращая мир в серое, промозглое марево. Пахло тиной и старым деревом. У досок мерно плескалась волна.

Добро. Зрителей нет. Пора пускать задумку в дело.

Я сел на самый край настила. Свесил ноги так, чтобы до ледяной воды оставалась добрая пядь. Бросил удочку рядом на доски. Ясеневый черенок стиснул в ладонях. Сейчас поглядим, чего стоит моя догадка.

Я перехватил весло поудобнее и отвесно погрузил широкую лопасть в реку.

Темная вода приняла дерево с глухим бульканьем. Я сразу поймал упругое сопротивление струи, потянувшей лопасть в сторону. Закрыл глаза. Впился пальцами в древко.

Прошло три тяжелых удара сердца, и мир дрогнул.

Чутье резко ударило как обухом, но до боли ясно. Без вчерашней мути и слепых пятен. Река хлынула в разум с такой дурью, что я едва не выпустил гладкий ясень из рук.

Рельеф дна развернулся в голове объемной картой, втрое резче, чем через замерзшие ступни. Каждый камень и свал глубины встали перед мысленным взором так, будто я смотрел на них в полдень сквозь чистый хрусталь. Песчаная коса под сваями. Дальше — не просто серое месиво, а голые валуны, каждый со своей формой. Старый топляк шагах в пятнадцати — я чуял каждый его сучок.

Сухое дерево оказалось идеальным проводником. Вчерашний огромный усатый хозяин реки лежал на дне, но теперь я различал медленный ход жабр и ленивое шевеление усов. Пуда на два с гаком, не меньше.

Серебристая стайка малька шла по струе шагах в тридцати — я чуял каждую рыбешку отдельно, весь их суетливый десяток. Они метались, подбирая мошкару у поверхности. Новая охотница — щука у камышей застыла мертвой колодой. Я каждой жилкой ощущал её звериную злобу и готовность к смертоносному броску.

Через ясеневый дрын я считывал сам напор реки. Чуял, где струя бьет низом, где крутит водовороты у позеленевших свай, а где катит ровным валом на стрежне.

Я замер на досках, стиснув рукоять побелевшими пальцами, боясь спугнуть, разорвать эту живую сцепку.

Догадка попала в десятку. Дерево проводило Дар и работало оно в разы злее и чище, чем голая плоть.

Сухой ясень сработал как верный проводник. Лопасть ушла в струю глубже, чем мои обмороженные ступни вчера, зачерпнула саму суть течения, оттого и чуйка била в голову втрое чище. Я нашел свой ключ к Реке.

Я осторожно открыл глаза, боясь спугнуть эту живую сцепку. Связь не оборвалась. Чутье держало намертво. Теперь я видел серую воду обычным зрением, и тут же, вторым слоем, читал изрезанное дно и скользящие во тьме тени рыб. Два мира сплелись воедино.

Невероятно.

Я просидел на досках еще с полсотни ударов сердца. Просто впитывал это знание, жадно глотал каждую мелочь, каждую ямку на дне. Приучал разум к этой хватке, как приучают к тяжелому топору отвыкшую руку.

Попробовал толкнуть чутье дальше, как выжимал вчера. Навалился волей на невидимую преграду. На этот раз стена поддалась легко.

Полсотни шагов. Сотня. Две сотни. Рассудок с натугой, но пробил муть шагов на триста, не меньше. В разы дальше, чем голыми ногами.

Дальше картина всё равно сливалась в грязное месиво, но предел ясного взгляда отодвинулся сильно. Я насквозь чуял почти всю ширину русла у Гнезда — от наших свай до чужого берега, и еще добрый кусок стрежня вверх и вниз по течению.

Для летящего на веслах ушкуя этого хватит за глаза. Огромный кусок реки вокруг бортов будет лежать передо мной как на ладони.

Я выждал еще немного, закрепляя науку, а потом с глухим выдохом выдернул лопасть из воды, рубя сцепку.

Чутье отсекло разом, как топором по канату. Живая вязь дна схлопнулась в ничто. Передо мной снова катилась лишь холодная река, которой не было до меня никакого дела.

Раскинем умом.

Я сидел на жестком настиле, сбивая горячку и выстраивая расклад.

Дар бьет через сухое дерево, и бьет сильнее, чем через голую плоть. Дерево работает как воронка, собирая гул реки. Чем глубже лопасть режет струю, тем чище я вижу дно.

На ушкуе, намертво вцепившись в рулевую потесь, что уходит глубоко в воду, я не потеряю Реку ни на вздох. Дар будет со мной всё время, пока я держу кормило. Я стану глазами этой деревянной лохани. Увижу проклятые мели, рваные топляки и зубастые камни до того, как они вспорют нам брюхо. Учую чужие челноки в слепом тумане по тяжелым ударам их вёсел о воду.

Я стану тем, без кого они пойдут ко дну.

Хищная радость стянула грудь тугим узлом. Теперь я знаю, как обнажать это оружие. Осталось набить руку, чтобы не слепнуть от натуги через час хода. Но дурная мощь всегда растет с мозолями и потом.

Я хмуро оглядел воду, провел ладонью по гладкому ясеню весла, а потом скосил глаза на забытую удочку.

А заодно — добыть нормального мяса. От вчерашней щуки остались одни воспоминания, а на пустой желудок с Даром не совладаешь. Крепкая жратва дает силу, а сила мне сейчас ой как нужна для обкатки чутья.

Я поднял с досок ясеневое удилище, проверил пеньку и крючок. Вчерашний огрызок бечевки всё еще болтался на жале. Добро. Закинем ту же обманку.

Я перехватил весло, с силой вогнал лопасть в струю и закрыл глаза. Чуйка мощно ударила в голову сходу, но уже без тошноты, легла как влитая. Я слету прощупал дно вокруг свай, высматривая добычу. Зубастая тень у камышей никуда не делась. Чуть мельче вчерашней, но на добрый ужин хватит с лихвой.

Я приоткрыл глаза, намертво держа сцепку через лесину одной левой рукой. Правой сгреб удилище. Прикинул упреждение на струю и метнул приманку точно под нос затаившейся твари.

Сухая деревяшка шлепнулась о волну. Пенька пошла ко дну.

Я замер, стиснув обе лесины: левой рукой слушал дно, правой скупо подергивал удилище, заставляя бечевку плясать в мути.

Бросок. Я почуял её ярость за вдох до того, как ударило по снасти. Деревяшка нырнула. Пенька взвыла струной.

Я отшвырнул весло на доски — чутье мгновенно отсекло, но дело уже было сделано. Рванул ясень на себя, с хрустом вгоняя железо в костистую пасть. Пошла потеха.

После полусотни рывков я выволок бьющуюся хищницу на настил. Пятнистая, мощная. Я осел на доски и оскалился.

Почин есть.

Солнце прорвало серую муть, слизывая туман с воды. Морозная сырость отступила. Я снова вогнал весло в струю, нащупал дно, выбрал жертву и метнул обманку.

Пока тень от свай не укоротилась на локоть, на мокрых досках уже бились четыре хвоста: пара щук, горбатый окунь и матерый лещ. Жирная добыча.

Я отер пот со лба, разглядывая улов. И брюхо набью, и руку на чуйке набил. Два удара одним топором. В затылке уже начала ворочаться глухая боль. Река брала свое за взгляд под кромку.

На сегодня игр с Даром хватит. Дальше — плотницкая рутина на стапеле. К вечеру, как отпустит голову, попробую снова. Нужно научиться держать эту невидимую струну, не вынимая весла, отсекать лишний гул по своей воле.

Я продел улов через жабры на крепкий ивовый прут, закинул на плечо снасти и зашагал к баракам. Шел ровно, вразвалочку, как уставший добытчик. Встречные мужики косились на связку. Кто-то крякал, кто-то провожал рыбу жадным взглядом.

У крайнего сруба сидели на корточках мужики из «черной кости», латали сеть. Знакомый рыжебородый бугай с перебитым носом поднял мутные глаза на мою связку. Густая борода разошлась в кривой усмешке:

— Ишь ты, мастер… С пуд живого веса натягал. За одно-то утро. Никак заговор какой знаешь?

Щуплый парень с редкой, козлиной бородкой сплюнул под ноги, недоверчиво таращась на бьющегося леща:

— Вчера бревно зубастое приволок, нынче еще четыре хвоста. Фартовый ты, Малёк. Бесу речному душу продал, не иначе.

Третий — седой дед со шрамом через всю щеку — сглотнул слюну, не отрывая жадного взгляда от улова:

— Слышь, мастер… Поменяемся? У меня репа свежая есть, лук, капуста квашеная. Всё отдам за одну щуку. Доброе дело, а? У тебя рыбы навалом, а овощи сам знаешь — штука нужная.

Я притормозил. Окинул взглядом троицу, потом связку в руке. Мозг привычно взвесил выгоду. Дед дело говорит. Жрать одно мясо и рыбу — верный путь остаться без зубов, телу нужна нормальная зелень. К тому же рыба без соли стухнет к завтрашнему утру, а овощи пролежат долго.

— По рукам, — коротко кивнул я. — Одну щуку на твой мешок.

Дед аж просиял, сверкнув гнилыми пеньками зубов:

— Дело! Сейчас принесу, подожди немного, мастер.

Он быстро поднялся и скрылся в бараке. Вернулся вскоре, волоча засаленный холщовый мешок. Оттуда тянуло кислой капустой.

— Держи. Всё как договорились — лук, репа, морковь, да капуста. Хорошие овощи.

Я отцепил с кукана одну щуку и сунул старику. Взамен перехватил мешок. Взвесил на руке — тянул фунтов на десять. Верный расклад.

— Спасибо, Малёк! — дед чуть не облизывался на добычу. — Уха будет знатная!

Бугай со сломанным носом одобрительно крякнул:

— Толковый ты, Ярик. Не жадный. Это правильно.

Я кивнул и зашагал дальше. В левой руке рыба, в правой — мешок с овощами. Мимо своего барака прошел, не сбавляя шага. Теперь у меня есть закрома понадежнее.

Я толкнул дверь поварни ногой. Внутри было жарко. Дарья и Зоя возились с обедом. Увидев меня, груженного добычей как тягловый мул, обе замерли.

Зоя тут же подскочила, перехватила тяжелый мешок, поставила на лавку. Дарья вытерла руки и подошла к столу, куда я сгрузил рыбу. Глаза у неё округлились:

— Ярик! Опять⁈ Да ты что, совсем реку разорил?

— Места знать надо, — усмехнулся я. — Вот. Три хвоста. И овощи — репа, лук, морковь. Выменял за четвертую щуку.

Дарья развязала мешок, глянула на овощи, потом на рыбу. Покачала головой с уважением:

— Ну ты, мастер, даешь… Мы с такими припасами как бояре жить будем.

Она начала перебирать рыбу, оценивая улов наметанным взглядом:

— Так… Щука добрая. Лещ — жирный, запечь самое то. А вот этот…

Она подняла крупного шипастого окуня за хвост.

— Окунь. Знатный, но мороки с ним… Чешуя как кольчуга, чистить замучаешься, да и костей мелких тьма. Запекать его смысла нет.

Она посмотрела на меня хитро:

— Слушай, Ярик. Давай его в общий котел пустим? На уху для ватаги? Он навар дает сладкий, крепкий. Мужики наедятся, довольные будут, глядишь, и бурчать перестанут, что ты отдельно питаешься. Идет?

Я подумал секунду. Дарья дело говорит. Бросить кость стае, чтобы не скалили зубы в спину, при этом чужими руками избавив себя от возни с костлявой рыбой.

— Дельно, — кивнул я. — Окуня — в общий. Щуку и леща — нам. Овощи тоже пусти в дело, чтоб нам троим хватило.

— Договорились, — улыбнулась Дарья. — Зоя, чисти овощи! А ты, мастер, садись. Каши поешь, пока горячая, да взвару выпей.

Девушка уже ставила передо мной миску с кашей.

Я сел за стол. Хорошо. Меня кормят, обо мне заботятся. Я быстро поел, чувствуя, как силы возвращаются.

— Спасибо, Дарья. Я спать. Разбудишь к обеду?

— Спи, мастер. Всё сделаем.

Я вышел из поварни на воздух. Теперь — в барак. Нужно кинуть кости на жесткие нары и дать гудящей от натуги голове отдохнуть. А как стемнеет — снова на доски причала. Эту речную дурь еще нужно приручить до конца, набить руку так, чтобы чуйка била без промаха.

Я проснулся ближе к полудню. Головная боль почти отпустила, оставив лишь мутную тяжесть в затылке — сносная плата за утреннюю обкатку чутья.

Я поднялся с нар, с хрустом потянулся, разгоняя застывшую кровь. В бараке было пусто — ватага разбрелась по своим делам. Только у остывшей печи дремал Гнус, глухо похрапывая во сне.

Я вышел наружу. Солнце стояло высоко, высушивая утреннюю сырость. Зашагал к поварне. На столе уже всё было готово. В центре исходила паром деревянная миска с печеной рыбой, рядом стоял чугунок с кашей.

— Садись, мастер, — кивнула Дарья. — Ешь спокойно, покуда чужих нет.

Я опустился на лавку. Зоя тут же пододвинула передо мной кружку с горячим взваром. В этот раз она не метнулась за печь, как обычно, а застыла у края стола, нервно теребя край передника.

— Правду болтают, что ты с Волком чуть не сцепился из-за того, что на палубе углем малевал? — вдруг тихо спросила она.

Дарья тут же цыкнула на нее:

— Зойка, не лезь к мастеру, дай человеку брюхо набить!

— Пустое, — я улыбнулся девчонке. — Было дело. Только я по уму чертил. Надо было прикинуть, как ушкуй сладить, чтоб на порогах не рассыпался.

Зоя посмотрела на меня широко открытыми глазами:

— Волк страшный. Его тут все сторонятся. А ты…

Она осеклась, поймав мой спокойный взгляд, и смущенно опустила глаза.

— Ешь давай, смутьян, — буркнула Дарья, но в голосе проскользнула гордость. Она присела на лавку напротив, подперев щеку кулаком. — Налегай. А то тощий как жердь. Одни жилы.

Я молча навалился на еду. Никаких изысков, но мясо и плотная каша с салом падали в желудок горячим комком, давая ту самую грубую силу, которой мне так не хватало. Какое-то время стояла тишина. Слышен был только мерный стук деревянной ложки.

— Ярик, — голос Дарьи стал тихим и предупреждающим. — Ты бы поберегся.

Я перестал жевать и поднял на нее глаза.

— О чем ты?

Дарья скользнула настороженным взглядом к двери и подалась вперед:

— О Волке. Его псы с утра заходили воды зачерпнуть. Злые как черти. Плетут… гнилое.

— Чего брешут? — я отложил ложку.

— Что ты нос больно высоко задрал, — Дарья хмуро свела брови. — Что «черной кости» не по чину с Атаманом как с равным лясы точить. И что фартовый ты стал не в меру. Волк не прощает, когда ему поперек горла встают. Он злопамятный.

— Знаю, — ровно ответил я. — Он мне уже грозил.

— Слово — одно дело, — покачала головой Дарья. — Волк не всегда в лоб идет. Может и со спины ударить… Или псов натравить. Ты нынче на виду, мастер. Завистников прибавилось. Не шатайся в потемках один и спи вполглаза.

Зоя испуганно притихла, переводя взгляд с матери на меня.

— Не дрожи, — я внимательно посмотрел на них обеих. — Я знаю свой расклад. Волк матерый, да только он думает, что я — дичь. А я не дичь.

— Твои бы слова да богам в уши, — тяжело вздохнула Дарья. — Но ты всё одно гляди в оба. Ушкуй скоро на струю пустят, суматоха поднимется. В мутной воде всякое всплывает.

Я доскреб миску и утер губы тыльной стороной ладони.

— За упреждение спасибо, Дарья. И за харчи. Добрая еда.

— На здоровье, — она невесело усмехнулась. — Заглядывай к вечеру. Поужинаем.

Я вышел наружу, хмуро оглядывая берег. Расклад вырисовывался паршивый. Раз уж шепчутся, что Волк точит ножи, значит, развязка дышит в затылок.

Но додумать эту мысль я не успел.

Над Гнездом вдруг раскатился гудящий звон колокола. За ним второй, третий. Следом над крышами рванул зычный голос Бурилома:

— Ватага! К причалу, псы! На берег!

Я замер, напрягшись всем телом. Мимо меня, на ходу подтягивая порты, протопали двое ватажников.

— Чего там? — окликнул я одного из них, перехватывая за плечо.

— Атаман ушкуй на струю пускает! — выдохнул тот, вырываясь. — На воду идем! Обкатывать!

Я замер в предвкушении. Сейчас вся стая потащит эту здоровую лохань на самую стремнину, чтобы проверить — выдержат ли заплатка речной напор или засопливит на первой же дурной волне. Заодно и весла проверят.

Я круто развернулся, подхватил прислоненный к стене поварни ясеневый дрын и быстрым шагом двинул к реке. Если мое творение сейчас даст течь, Волку даже ножи точить не придется — Бурилом порвет меня голыми руками.