Речной Князь

Глава 22

Не верь улыбке, не верь словам, Верь только делу и двум рукам.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

В звенящей тишине слышался только равнодушный плеск воды за спинами людей. Гнездо замерло. Мужики, потащившие кули к амбарам, застыли. Женщины прижали ладони к губам. Ребятня притихла. Десятки глаз сошлись на узком лезвии, направленном мне в грудь.

Вызов при всей ватаге. «Суд Чести» — древний закон любого бродяги. Когда один зовет другого на кровь при свидетелях, лезть поперек нельзя. Даже вожаку.

Толпа качнулась. Круг быстро и привычно выстроился сам собой, освобождая утоптанный пятак у холодного кострища.

«Чёрная кость» сбилась в кучу слева. Щукарь хмурился, стиснув бороду в кулаке. В его глазах я читал тоскливое понимание: старик видел, что я выжат досуха. Кормчий — да, ведьмак — возможно, но для поножовщины нужна крепкая рука и дурь в плечах, а я после двух суток на руле едва на ногах держался. Против тертого речного волка тощему пацану в честной драке не выстоять.

«Белая кость» встала справа. Волк скрестил руки на груди. На его лице расцвела довольная ухмылка. Судьба сама поднесла ему дар на блюде. Крыв уберет поперечного, а Волк останется чистым. Лучше не придумаешь.

Я перевел взгляд на Атамана. Бурилом стоял у очага, черный от гнева. Его огромные кулаки сжимались. Он бесился — не на меня и даже не на Крыва, а на свой же капкан. Он сам загнал себя в угол обещанием «решать на берегу». Тормознет сечу — нарушит старый Закон. А вожак, ломающий закон, долго не живет.

В центре круга ждал Крыв, и стоял он крепко. Дурная кровь и злоба — лучшее зелье. Он был тертым речным псом, и людей потрошил не раз.

А я?

Двое суток на потеси выжали меня досуха. Мышцы забиты, руки дрожат. Мое тело сейчас — хреновый инструмент. Ум подсказывал: в честной рубке этот здоровый боров сломает меня в три удара. Откажусь — ватага растопчет и посадит на весло. Выйду в лоб — пустит мне кровь.

Значит, честной драки не будет.

Я сделал шаг вперёд. Вошёл в круг. Толпа выдохнула. Крыв криво оскалился, чуя легкую добычу:

— Ну⁈ Чё встал, щенок? Или портки обмочил? Думаешь, Бурилом тебя за спину спрячет?

Брал на слабо. Хотел, чтобы кинулся на него в слепой дури, но я молча опустил руку к поясу. Пальцы легли на шершавую рукоять того самого ножа, что я снял с Крыва на Старых Быках.

Я неторопливо потянул железо из ножен. Сталь блеснула на свету. Я поднял клинок так, чтобы видели все. И особенно — он.

По толпе прошел шелест. Ватага признала нож. Злая насмешка читалась ясно: я вышел резать Крыва его же сталью. Ухмылка сползла с разбитой морды Крыва. Глаза сузились, на шее вздулись толстые жилы. Это ударило по его гордости хлестче черпака.

— Свое железо узнал? — спросил я негромко, но в тишине мои слова услышали все.

Крыв глухо зарычал, стискивая рукоять:

— Я тебе этот нож в глотку забью, паскуда…

Я криво ухмыльнулся, глядя прямо в его заплывший глаз:

— Я принимаю твой вызов, Крыв. Видать, черпака тебе не хватило. Придется поучить еще раз.

Среди «чёрной кости» послышались смешки — мужики живо вспомнили ту порку на палубе. Эти смешки стеганули Крыва хуже пощечины.

Атаман вскинул руку, обрывая начинающийся шум.

— Тихо! — его бас придавил пятак. — «Суд Чести» объявлен! Правила дедовские, кровью писаные! Вызванный выбирает место и железо! Кто влезет поперек — ляжет рядом!

Толпа одобрительно зашумела. Закон свят.

Бурилом опустил на меня внимательный взгляд:

— Кормчий. Твое право. Где биться будете?

Я огляделся, прикидывая тактику. Крыв стоял в центре, на твердой, утоптанной земле. Здесь он — хозяин. Ноги не скользят, упор крепкий, можно вложить в удар весь свой вес. На этом пятачке он распорет мне брюхо за пару вздохов. Я слишком вымотан, чтобы скакать вокруг него зайцем. Мне нужно моё поле.

Я перевел взгляд за спины людей. Туда, где катила волны черная вода.

— На берегу, — громко сказал я. — У самой кромки воды.

Крыв каркающе загоготал:

— Решил утопиться, щенок? Чтоб не мучиться? Не надейся — я прирежу тебя раньше, чем жабры полезут.

Толпа забормотала. Мужики переглядывались, кто-то покрутил пальцем у виска. Драться в чавкающей грязи? С дуба рухнул?

Только Щукарь не скалился. Он прищурился, глядя на меня, потом скосил глаза на реку, потом снова на меня. В его светлых глазах мелькнуло понимание. Старый речной волк всё понял. Вода — моя стихия. Земля — чужая.

Атаман посмотрел на меня внимательно, но спорить не стал.

— Место названо, — отрезал он. — Крыв, бой у самой воды или давай заднюю и живи трусом.

Оскал Крыва сполз. Лицо потемнело. Отказ сейчас — клеймо до конца его недолгой жизни. Он харкнул в грязь, перехватывая рукоять ножа поудобнее:

— Пошли. Мне едино, где из тебя требуху пускать.

Ватага повалила к реке. Люди облепили крутой берег, выстроив живую стену. Атаман встал у самой кромки, рядом со Щукарём. Волк со своими псами занял место повыше, посматривая на нас свысока.

Мы встали друг напротив друга. Под ногами — чавкающее месиво из глины и песка. Я первым делом скинул башмаки и отбросил их в сторону. Встал босыми ступнями прямо в ледяную жижу. Пальцы тут же глубоко впились в песок, нащупывая твердь.

Крыв остался в обувке. Дурак. Кожаная подошва на мокрой глине скользит не хуже мыла. Он видать рассчитывал на дурь в плечах, а я — на мертвый упор.

Я отступил на шаг, пока ледяная вода не лизнула пятки. Дар тут же проснулся. Слабо из-за дикой усталости, но река отозвалась. Она дышала за спиной, текла прямо под кожей. Толчки течения передались в ноги, вымывая из головы муть. Здесь — моя вотчина. Поглядим, кто сегодня встретит закат.

Крыв шагнул ко мне. Глина чавкнула под его весом. Он был тяжел, как медведь, зол и уверен в своей силе. Атаман поднял руку:

— Готовы⁈

Крыв дернул подбородком, буравя меня взглядом. Нож в его кулаке чуть подрагивал, словно чуял чужую кровь.

Я перехватил рукоять трофейного клинка поудобнее, опуская лезвие к бедру. Втянул полную грудь сырого речного ветра.

— Готов.

Атаман резко рубанул рукой воздух:

— БЕЙСЯ!

Крыв не стал выцеливать. Он прыгнул вперёд с звериным рёвом. Сапоги взрывали илистое дно, сталь взлетела для страшного удара сверху, чтобы пробить ключицу до самых легких. Дар, напитавшись от реки, тут же прочитал его насквозь. Я нутром чуял, как его вес перевалился на толчковую ногу, как качнулась вода от его броска.

У меня был лишь один удар сердца, чтобы увернуться. Я отшагнул назад, заходя еще глубже. Ледяная вода омыла колени. Река здесь тянула сильнее, норовя сбить с ног, но я расставил стопы шире, намертво ввинчиваясь пальцами в ил.

И в этот миг Дар полыхнул на полную. Мир сузился до плеска волн. Я перестал быть куском вымотанного мяса — река стала моими нервами. Я ощущал каждую пядь дна под ногами врага: вот его правый сапог глубоко увяз в иле, левый поехал по склизкому камню, а туша завалилась вперед, увлекаемая замахом.

Крыв ударил — нож обрушился вниз.

Я качнулся влево. Лезвие разорвало воздух на толщину пальца от моего плеча и ушло в никуда.

Крыв из-за промаха провалился вперёд. Его сапог еще глубже ушел в вязкую жижу, застряв намертво.

Даром я «слышал» его судорожную попытку выдернуть ногу, и то как его повело вбок, как сбилось дыхание. Крыв рыкнул от досады, рванулся, выдирая подошву с чавкающим звуком, и отшагнул назад, на мелководье. Оскалился, тяжело дыша. Изумление на его разбитой морде быстро сменялось тупой злобой.

— Стой, сука! — прохрипел он.

От злости его рожа пошла красными пятнами.

Я смолчал, стоя по колено в тёмной струе, опустив клинок. Мои босые ноги вросли в дно, деревянное от усталости тело расслабилось, готовое перетечь в любую сторону вслед за рекой.

Ватага на берегу загомонила — кто-то с удивлением, кто-то с усмешкой, но я отсек лишний гвалт. В мире остались только я, враг и вода.

Крыв пошёл снова. На этот раз с опаской, крадучись. Клинок выставил перед собой, ноги полусогнуты. Его глаза рыскали по мне, ища слабину.

Я отступил ещё на шаг. Река плеснула выше колен. Холод кусал мышцы, ступни начинало сводить, но я загнал эту боль на задворки разума. Это мой капкан. Чем глубже Крыв залезет, тем тяжелее ему будет махать железом.

Крыв вошёл в реку следом. Шаг, второй. Течение сразу навалилось ему на ноги, сапоги хлебнули воды и потяжелели. Он ступал, вслепую щупая дно, боясь снова увязнуть в иле.

Я прочитал его бросок за миг до того, как он ударил. Волна дурной силы пошла от его пятки к правому плечу. Резкий выпад — прямой, быстрый тычок в живот.

Я скользнул вправо. Течение само подтолкнуло в спину. Нож Крыва снова вспорол пустоту там, где я только что стоял. Он грязно выругался, попытался довернуть корпус для реза сбоку, но сапог предательски поехал по скользкому илу. Крыв нелепо взмахнул левой рукой, пытаясь устоять на ногах.

Берег зашумел сильнее. Сквозь шум крови в ушах я уловил хриплые голоса — Гнуса, Рыжего, мужиков.

— Вали его, Кормчий!

— Води борова!

Крыв выпрямился. В его глазах плескалось изумление, граничащее со страхом. Он не мог взять в толк, почему лезвие режет только воздух. Я был медленнее, слабее, едва держался на ногах, но оставался неуловимым, как речной туман.

— Ты… — он хрипел, грудь ходила ходуном. — Ты и впрямь колдун… Чуешь удары, гад…

Я перехватил нож поудобнее, глядя прямо ему в переносицу.

— Много брешешь, Крыв. Дерись.

Крыв взревел и бросился в атаку. Теперь это была не осторожная проба, а яростная рубка. Град быстрых ударов — сверху, сбоку, наотмашь. Он хотел не зацепить, а прорубиться сквозь меня, как сквозь камыш.

Дар, выжимая из меня последние соки, чертил рисунок его шагов наперед. Я смещался за миг до удара. Сталь со свистом рвала воздух у виска, у горла, распорола рубаху на боку, но не достала плоти.

Голова раскалывалась. Дар жрал остатки сил с жадностью изголодавшегося волка. В глазах темнело. Я понимал: еще пяток таких вздохов, и я просто рухну в грязь замертво.

Крыв остановился, тяжело хрипя. Глаза остекленели от бешенства. Он видел перед собой не человека, а тень, которую невозможно поймать.

— Стой… — просипел он, сплевывая вязкую слюну в воду. — Стой и дерись, сука!

Я молчал, экономя дыхание. Берег зашумел, и в их криках прорезались новые нотки. Гнус и Рыжий глумливо улюлюкали. «Черная кость» почуяла кровь. Это добило Крыва.

— Хватит! — рявкнул он. — Я тебя на куски порву!

Он отбросил осторожность к чертям. Раскинул руки, как медведь, и бросился на меня нахрапом, решив продавить, прижать и тогда ударить.

Вода вскипела под его сапогами. Я не стал пятиться, а дождался, пока его скрюченные пальцы почти коснутся моей груди, и сделал резкий шаг влево, пропуская его мимо себя.

Крыв пролетел мимо, схватив пустоту. Его сапог предательски поехал по скользкому дну. Тушу понесло дальше, ноги разъехались, и он с всплеском рухнул плашмя в воду.

Брызги веером накрыли передние ряды. Берег разразился хохотом. Ржали гребцы, смеялись женщины, даже кто-то из «белых» презрительно хмыкнул. Грозный головорез вмиг стал мокрой курицей.

Крыв с трудом поднялся. С него ручьями текла грязная жижа, волосы облепили череп. Он вытер лицо ладонью, размазывая ил.

Толпа потешалась. Мужики откровенно скалили зубы, тыча в него пальцами. Крыв услышал этот смех. Поднял голову, обвел мутным взглядом крутой склон. Потом посмотрел на меня.

И в этот миг в нём что-то окончательно сломалось. Я увидел, как страх и унижение выгорели дотла, уступив место безумию. Он утробно зарычал. Перехватил нож обратным хватом и бросился вперед. Просто попер напролом, взбивая воду, как раненый секач, желающий лишь одного — забрать обидчика с собой на дно.

Я изготовился. Дар прочитал его последний, отчаянный бросок. Слепой удар, в который Крыв вложил всё, что осталось в его жилах.

За удар сердца до того, как вражеская сталь нашла мою грудь, я скользнул влево. Лезвие Крыва просвистело в толщине волоса от моего плеча, вспарывая пустоту. А я ударил в ответ. Наотмашь.

Мой нож распорол ему бок, жутко скрежетнув по ребрам. Его тушу протащило мимо, но я не отпустил его. Довернул корпус и вдогонку, с размаху вогнал лезвие ему в бедро. До самой кости.

Рёв Крыва перешёл на всхлип. Нога под ним просто сложилась, будто перебитая жердь. Он с плеском рухнул в грязную воду. Нож выскользнул из его пальцев и сгинул в жиже.

Смех на берегу оборвался.

Крыв с трудом перевернулся на спину, судорожно зажимая распоротый бок. Сквозь грязные пальцы толчками била темная кровь, окрашивая реку в ржавый цвет. Он смотрел на меня снизу вверх. В его глазах стоял ужас — он понял, что сейчас сдохнет.

Я с хрустом выдернул свой клинок из его ноги. Крыв скуляще завыл.

В груди клокотала злоба. Я шагнул к нему, занося окровавленную сталь, чтобы вскрыть его глотку и закончить дело. Оставлять его в живых нельзя.

— Железо упало! — вдруг сорванным голосом рявкнул Волк с откоса.

Его лицо перекосило. Видеть, как тощий новичок казнит матерого бойца, словно свинью — это был плевок в лицо всей «белой кости».

— Железо в воде! — снова крикнул Волк, глядя на вожака. — По Закону Берега — кто сталь выронил, тот проиграл! Лежачего пусторукого не режут!

Атаман шагнул к самой кромке воды.

— Остынь, Кормчий, — его бас ударил по ушам, перекрывая плеск реки и гомон толпы. — Волк дело говорит. Кровь пролита. Обида смыта.

Бурилом смерил взглядом скулящего Крыва:

— Опусти нож, Кормчий.

Лезвие замерло в пяди от шеи Крыва. Я тяжело дышал, глядя в его расширенные от ужаса глаза. Идти поперек слова Атамана сейчас, на глазах у всей ватаги — это испортить только что заслуженное уважение.

Я медленно опустил руку. Сплюнул в красную от крови воду рядом с его лицом.

Молча наклонился. Запустил свободную ладонь в ил, нащупал шершавую рукоять выпавшего ножа Крыва. Вытащил. Выпрямился, заставив деревянные от усталости ноги держать меня ровно.

Больше не глядя на скулящего врага, я развернулся и вышел из реки на твердый песок. Подошел к Бурилому вплотную и бросил грязный нож Крыва прямо к сапогам вожака.

— Суд чести состоялся, — сухо прохрипел я.