Речной Князь

Глава 12

Нам не пахать и не сеять ржи, Наше богатство — клинки да ножи.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Я лежал на нарах, глядя в глухую черноту. Ватага вокруг надсадно храпела, кто-то ворочался, со скрипом продавливая доски, кто-то невнятно бормотал во сне. В остывшей печурке едва тлели последние угли, и сквозь щели сруба тянуло стылой весенней сыростью.

Я ждал, когда Гнездо заснет окончательно. Когда погаснет последняя лучина в избах «белой кости», стихнет гомон и останется только шум речной струи.

Прошел час, а может и два — время в такой темени тянулось как как смола. Небо плотно укрыло тучами, сожрав луну и звезды. Идеальная, ночь для моего дела.

Я бесшумно сполз с нар. Намотал онучи, влез в башмаки, стараясь дышать через раз. Шагал мягко, наступая на края половиц, чтобы старое дерево не выдало меня скрипом. Дверь потянул на себя плавно, не давая петлям взвизгнуть. Выскользнул в стылую темень и плотно притворил за собой створку.

Ночь встретила меня чернотой, в которой хоть глаз выколи.

Я замер на пороге на десяток вздохов. Прислушался. Тишина. Только мерный плеск волны о сваи причала да глухой шелест ветра в голых кронах деревьев.

Добро. Спят псы.

До воды я шел по памяти, почти наощупь. Руки тянуть не стал, просто считал шаги и слушал пространство: тут угол кузни, тут поворот тропы, здесь брошенные бревна у стапеля. Пару раз едва не свернул шею, споткнувшись о мерзлые комья грязи, но устоял, не издав ни звука. Ни хрена не видно, но эта слепая темень была мне сейчас лучшим союзником — с берега одинокую долбленку никто не разглядит.

Подошвы мягко ступили на доски причала. Пахнуло тиной и мокрой древесиной. Я прокрался на самый край мостков, туда, где к сваям обычно вязали малые рыбацкие лодки.

Присел на корточки, пошарил в пустоте над черной водой. Пальцы наткнулись на пеньку, завязанную на простой скользящий узел. Я принялся медленно, без рывков ослаблять петлю, стараясь не качнуть лохань и не поднять лишнего плеска.

Если сейчас кто-то выйдет до ветру и окликнет меня — это петля. Угон лодки в Гнезде свои же сочтут за крысятничество и Бурилом спустит с меня шкуру заживо.

Но мне нужна была эта проверка. Последняя и самая важная.

Узел поддался. Влажная пенька мягко выскользнула из пальцев.

Я шагнул через борт, намертво вцепившись свободной рукой в осклизлую сваю. Долбленка чуть просела под моим весом, но воду не взбаламутила. Нащупал на дне два коротких, грубо тесанных весла.

Оттолкнулся ногой от причала. Лохань неохотно оторвалась от досок, и почти сразу ее подхватило и потащило стрежнем.

Я остался один на один с непроглядной чернотой. Ни огонька на берегу, ни звезд. Животный страх лизнул сердце ледяным языком — дурное это дело, слепым на большую воду соваться. Тут до первой коряги, а дальше прямиком на дно.

Но у меня был мой козырь.

Я сжал черенки и опустил обе лопасти в воду. Дар ударил в голову мгновенно.

Река тут же вынырнула из мрака, обретая плоть и рельеф. Я «увидел» дно — сажени полторы глубины, ровный песок и редкие валуны. «Услышал» напор струи, уверенно несущей долбленку по центру русла. Чуял берега: левый шагах в двадцати, правый — подальше. Сплошная гладь, без злых перекатов.

Я открыл глаза. Вокруг кромешная темень, а в голове — четкая карта дна.

Невероятно.

Пора брать быка за рога. Я поднял лопасти и сделал мощный гребок — Дар тут же вспыхнул, ясно прорисовав карту дна, но стоило мне выдернуть весла на воздух для нового замаха, как мир разом схлопнулся в глухую черноту.

Я глухо выругался. Ну конечно. Нет сцепки с водой — нет чутья.

Обычная гребля превратилась в пытку. Весла в воде — я зрячий, весла в воздухе — слепец. Чуйка мигала в такт моим движениям: вспышка — слепота, вспышка — слепота. И в те долгие миги, пока деревяшки висели над струей в замахе, мозг паниковал, отчаянно дорисовывая перед носом смертельные топляки там, где их не было.

Пришлось менять ухватку. Я сделал длинный гребок, разогнал лодку и тут же бросил весла обратно в воду, но уже плашмя, пуская их скользить по течению. Карта дна вернулась намертво.

Теперь я двигался рывками. Удар веслами — разгон и вспышка чутья. Короткий замах по воздуху с выключенным Даром, а затем — долгий прокат со спущенными в воду лопастями, прощупывая путь впереди. Я «видел» дно под собой во время скольжения, замечал каждый перепад глубины, учился чувствовать, как лохань отзывается на течение. В короткие моменты слепоты, когда заносил весла, я просто полагался на память о последней картинке.

Ага, впереди чисто. Замах. Гребок. Снова весла в воду плашмя. Слушаем.

Вот оно. Справа, шагах в десяти, нарисовалась большая тень — топляк. Здоровенная дубовая колода, застрявшая корнями на дне. В темноте я бы точно налетел на нее бортом. Я подработал левым веслом, не вынимая его из воды и меняя курс. Долбленка послушно вильнула, мягко огибая смертоносное дерево.

Я прошел прямо над топляком, «осязая» его сквозь ясень так ясно, будто провел по нему ладонью.

Следом нащупал каменную гряду — глубина резко падала, обнажая зубастые голыши. Снова короткий упор веслом, и лодка скользнула над самой кромкой отмели.

Прошел.

Выдохнул сквозь зубы. Уверенность росла, и я начал наглеть. Вместо того чтобы тупо бороться со струей, начал искать попутные потоки. Река не была ровным руслом. Дар расслаивал ее, показывая скрытую изнанку: тут быстрина, там обратный ход воды, а вон за тем валуном крутит обратным течением мертвая суводь.

Я толкнул лодку в самую стремнину и просто замер, удерживая весла в воде как направляющие крылья. Вот оно! Пока я не гребу, а просто держу лопасти погруженными, Дар работает без разрывов. Я вижу всё, а река сама несет меня вперед. Я скользил между глубокими потоками, как коршун на восходящем ветру — не тратя сил, но держа всё под железным контролем.

Но за дурную силу всегда нужно платить.

Мутная тяжесть в затылке быстро стянулась в раскаленный обруч. В глазах заплясали багровые искры — верный знак, что башка сейчас просто лопнет от натуги. Игры кончились. Пора было поворачивать к Гнезду.

И вот тут-то началась настоящая работа.

Возвращаться пришлось против течения. Воля кончилась. Я развернул лодку и налег на весла.

Ритм сбивал с толку. Рывок (весла в воде) — вспышка чутья. Пронос (весла в воздухе) — глухая тьма. Вспышка. Тьма. Вспышка. Тьма. Эта рваная пляска слепоты и знания выматывала похлеще махания топором. Голова раскалывалась. Каждый раз, когда мир гас, мне казалось, что я сейчас на всем ходу врежусь в торчащий топляк. Приходилось запоминать рельеф дна на пару вздохов вперед и гнать долбленку по памяти.

Я взмок, руки мелко дрожали, но я упрямо полз вверх по струе, к Гнезду. Наконец, в очередной вспышке Дара, я «увидел» сваи причала. Подошел аккуратно, на последних силах. Сбил ход, ткнулся носом в дерево почти беззвучно. Привязал лодку тем же скользящим узлом и замер, прислушиваясь.

Тишина. Только вода мерно плещется о бревна.

Тогда я стянул с себя рубаху и быстро, наощупь, протер скамью и борта там, где касался их мокрыми руками или веслами. Стер лужицы, убрал грязные следы от подошв на днище. Если утром кто-то из рыбаков заметит, что лодка изнутри залита водой — пойдут дурные вопросы, а легкая влага сойдет за ночную росу. Только убедившись, что всё чисто, я натянул холодную и мокрую рубаху на тело и осторожно вылез на настил.

Я сделал это. Прошел по стрежне в глухую темень, полагаясь только на Дар. Обошел все ловушки реки и вернулся целым.

Я, медленно считая шаги, пошел обратно к бараку той же дорогой, осторожно ступая в темноте. Добравшись до сруба, скользнул внутрь, в спертое тепло и густой храп. Плавно прикрыл дверь. Сделал шаг к своим нарам…

И тут под башмаком предательски громко, с протяжным стоном хрустнула половица.

В глухой тишине этот звук ударил по ушам, как треск ломаемого дерева. На соседних нарах кто-то резко всхрапнул и грузно заворочался. Я замер, вжав голову в плечи и перестав дышать. Сердце бухало где-то в самом горле. Если сейчас он проснется и втянет носом запах речной сырости и пота, который от меня валит…

Темная фигура на нарах приподнялась. В тусклом свете тлеющих углей блеснули белки глаз. Я до хруста сжал кулаки, готовясь…

Человек смачно чмокнул губами, пробормотал что-то неразборчивое — то ли «бабы», то ли «баня» — с остервенением почесал бок и с тяжелым мычанием рухнул обратно на нары, отвернувшись к стене. Через десяток ударов сердца над нарами снова поплыл заливистый храп.

Пронесло.

Я медленно выдохнул воздух, который, казалось, держал в легких целую вечность. Никто не заметил. Усталые люди спят крепко.

Я прокрался к своему месту и рухнул на доски прямо в стылой одежде. Натянул кошму до самого подбородка. Тело, поняв, что смерть отменяется, отключилось почти мгновенно. Мышцы налились свинцом. Голова гудела так, словно в ней били в набат.

Но теперь я знал: я могу вести корабль вслепую. Вижу то, что скрыто тьмой. Последней мыслью, перед тем как провалиться в черную яму сна, стала:

Завтра Атаман объявит рейд. И я готов.

Я проснулся от гулкого удара колокола. Атаман собирал стаю.

В бараке мужики уже сыпались с нар, хмуро и споро наматывали онучи, стягивали пояса. В воздухе висело злое напряжение, перебиваемое лишь короткими ругательствами.

Я поднялся следом. Ночная дурь отпустила, башка гудела, но уже терпимо — короткий сон восстановил и дал сил. Влез в башмаки, одернул рубаху и шагнул наружу, вливаясь в серый поток ватажников.

Утро выдалось стылым, ясным. Весеннее солнце только-только резало верхушки леса, окрашивая бледное небо в золото. Пахло мокрой щепой, дымом от печей и ледяной рекой.

Народ стягивался к причалу. Собралось почитай всё Гнездо — вся стая, способная держать железо. Ушкуй мерно покачивался у досок, готовый рвать волну.

Бурилом возвышался над толпой, встав на штабель досок. В потертой кольчуге, с топором за поясом. Он осматривал ватагу давящим взглядом, не терпящим ни единого слова поперек. По правую руку от него щурился Волк со своей неизменной полуулыбкой, рядом переминались еще трое из «белой кости» в бронях. Чуть поодаль стоял Крыв — коренастый мужик с черной бородой лопатой и колючими, злыми глазками.

Я протолкался сквозь толпу в первые ряды, встав так, чтобы смотреть Бурилому прямо в глаза. Щукарь, оказавшийся рядом, окинул меня коротким взглядом и скупо кивнул, не проронив ни слова.

Атаман вскинул руку. Гул над причалом срезало как ножом.

— Слушай мою волю, псы! — рявкнул Бурилом так, что голос улетел далеко за реку. — Через два дня снимаемся. Идем на караван купца Куницы. Верная птичка на хвосте принесла: тянет он три груженые ладьи от Нижнего к Верхнему. Охрана есть, но нам по зубам — пара десятков ратников, не боле. Возьмем нахрапом, жестко, как умеем. Хабар будет богатый!

Ватага плотоядно зашумела. Мужики переглядывались, скалили зубы, хлопали друг друга по плечам. Три купеческих ладьи — это кровь и риск, но серебро того стоило.

Атаман не стал ждать тишины, рубя слова поверх гомона:

— На весла сядут… Гнус, Рыжий, Гришка… — он начал сыпать кличками и именами, распределяя места на банках.

Я слушал внимательно, ловя каждое слово, но моего имени так и не прозвучало. Ожидаемо. Щуплый мальчишка-плотник в рубке им не нужен, а Волку только в радость оставить меня на берегу беззащитным, пока стая уйдет за добычей.

Значит, оставался один путь. Тот самый, ради которого я рвал жилы этой ночью.

Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Бурилом закончил перекличку, выдержал паузу и веско припечатал:

— Кормчим пойдет Крыв.

Рулевой самодовольно выкатил грудь, делая хозяйский шаг вперед.

И тогда я крикнул — громко, жестко вспарывая тишину:

— Слепого на корму ставишь, Атаман! С ним мы только брюхо себе распорем. Кормчим пойду я!

Над причалом повисла мертвая тишина. Люди замерли, боясь поверить своим ушам. Бурилом медленно опустил враз потяжелевший взгляд на меня. Волк радостно прищурился, предвкушая скорую расправу.

Широкое лицо Крыва разом налилось дурной кровью, зубы оскалились. Рука метнулась за спину — и на солнце хищно блеснуло узкое лезвие.

Он бросился на меня молча, метя коротким ударом прямо в живот.

Всё решил один миг. Я был готов и рванул корпус назад и в сторону, но рулевой был опытным волком. Лезвие не достало требуху, но с треском распороло рукав и глубоко полоснуло по левому предплечью. Вспыхнула острая, жгучая боль. Я отскочил, приготовив к бою весло, что притащил с собой. С руки по пальцам на доски причала тут же закапала горячая юшка.

Крыв хищно подобрался, перехватывая нож для второго удара. Он явно метил в шею.

— СТОЯТЬ, ПСЫ! — рык Бурилома ударил так, что заложило уши.

Крыв замер на полшаге, тяжело дыша. Нож в его руке мелко дрожал от нерастраченной ярости.

— Ты что творишь⁈ — Атаман шагнул вперед, нависая над рулевым как скала. — Поножовщину затеял⁈ Перед самым рейдом⁈ Мое слово решил оспорить⁈

— Он плюнул мне в лицо, Атаман! При всех! — хрипло выплюнул Крыв, не опуская клинка. — Я не стерплю от щенка…

— Молчать! — оборвал Бурилом.

Он повернулся ко мне. Окинул взглядом окровавленную руку, темные капли под ногами, а затем посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты бросил вызов моему кормчему, плотник. Назвал его слепцом, — голос Атамана упал до зловещего рокота. — У тебя есть слова в оправдание, прежде чем я позволю Крыву перерезать тебе глотку?

Я убрал выставленное вперед весло и выпрямился, не отводя взгляда:

— Я проведу лохань через Старые Быки лучше него.

И, выдержав паузу, добил:

— С завязанными глазами.

Над причалом пронесся слитный, недоверчивый вздох ватаги. Крыв лающе рассмеялся:

— Да ты весел в руках не держал! Ты в рейде настоящем хоть раз был, сучий потрох⁈

— Нет, — ответил я спокойно. — Но против твоих зрячих глаз я выставлю свою повязку. И выиграю.

Атаман задумчиво смотрел на меня, и вдруг в его взгляде мелькнул азартный огонек.

— Хорошо. Я люблю добрые потехи, — Бурилом криво усмехнулся и возвысил голос, обращаясь ко всей стае: — Завтра на рассвете! На двух долбленках оба пройдете Старые Быки. Ты, плотник — вслепую, с тряпкой на глазах. Крыв — зрячим. Кто первым пройдет пороги и не расшибет лохань о камни — тот и заберет потесь ушкуя!

Толпа возбужденно зашумела, предвкушая зрелище. Атаман вскинул руку, обрывая шум:

— Если Крыв проиграет — отдаст Мальку свой нож и сядет на весла, как рядовой пёс!

Крыв аж зарычал и напрягся так, что руки заходили ходуном, но коротко дернул подбородком:

— Согласен!

Тогда Бурилом шагнул ко мне. Его изрытое шрамами лицо оказалось в пяди от моего, и он произнес так тихо, что слышали только мы втроем:

— А если проиграешь ты, плотник… Я лично вздерну тебя на мачте этого ушкуя. Чтобы каждый пес в Гнезде зарубил на носу: кто бросает слова на ветер — тот кормит ворон. Ставки сделаны. Нож против твоей жизни.

Я встретил его давящий взгляд прямо, не моргнув.

— Идет.

Атаман выпрямился, довольно скалясь.

— Расходитесь! Завтра на рассвете поглядим, чья кровь краснее!

Толпа начала неохотно расползаться. Мужики зло и азартно обсуждали пари, на ходу делая ставки.

Крыв так и стоял на месте. Он сверлил меня таким налитым яростью взглядом, что им впору было пробивать доски. Волк, оставшийся у борта ушкуя, криво ухмылялся — ему было плевать, чья возьмет. Чужая кровь всегда была ему в сласть.

Ко мне шагнул Щукарь. Хмуро глянул на распоротую руку, с которой на настил всё еще капала густая кровь:

— Идем, Малёк. Перевяжем. А то изойдешь кровью раньше, чем до рассвета доживешь.

Я молча кивнул, позволив увести себя прочь от причала.

Мы шли через Гнездо к баракам, и я спиной чуял, как в меня впиваются десятки жадных, недоверчивых, злорадных взглядов. Вся стая видела мой вызов. Завтра они всей гурьбой вывалят на берег, чтобы поглазеть, как дерзкий приблуда попытается вслепую пройти через каменные жернова Старых Быков.

Пусть смотрят.

Завтра на рассвете решится всё. Либо я заберу рулевую потесь и нож врага. Либо буду болтаться в петле на мачте.

Третьего не дано.