Речной Князь

Глава 30

Я стоял, разглядывая старый рыбацкий карбас, который Атаман выделил нам на растерзание. Деревяшка, шагов десять в длину, со свежими заплатками по бортам. Мачта торчала из нутра коротким, кривоватым огрызком. Паруса не было вовсе.

Рядом хмуро сопели Щукарь и Дубина. Оба смотрели на посудину с недоверием.

Щукарь с силой пнул борт сапогом.

— Вот это? — он поднял на меня кустистую бровь. — Мы на этом дырявом корыте чудо являть будем? Оно ж от одного моего чиха развалится.

Я криво усмехнулся:

— На этом корыте, дед, мы заставим ветер давиться собственной дурью. А когда докажем — перестроим боевой ушкуй.

Дубина почесал бороду, критически обойдя лодку по кругу.

— М-да… Не думала старушка, что ей под конец жизни такие муки терпеть. — Он остановился и деловито посмотрел на меня: — Ну, командуй, Кормчий. Что тесать?

Я вытащил из-за пазухи кусок угля. Присел на корточки и принялся чертить по серой, изъеденной водой доске обшивки.

— Сначала — лапы, — сказал я, с нажимом вырисовывая контур. — Назовём их шверты. По бокам с двух сторон. Одно у левого борта, другое у правого.

Дубина наклонился, щурясь на рисунок, и его лоб прорезали глубокие морщины.

— Это что еще за уши?

— Большие доски каплевидной формы. Как рыбий плавник, — я жирно обвел профиль. — Они будут висеть снаружи по бортам.

Плотник покачал головой:

— Кормчий, ты белены объелся? Вода — она твердая, коли ход наберешь. Если такую тяжелую дуру на ходу в струю сунуть, течение её просто вырвет к лешему! Вывернет борт с мясом!

— Не вывернет, — жестко отрезал я, глядя плотнику в глаза. — Если закрепишь с умом. На каждое «ухо» нужна своя толстая ось. Прошьем борта насквозь через самые толстые ребра, изнутри стянем железными бляхами, чтоб дерево не промяло. И главное — эти лапы должны ходить вверх-вниз на оси.

Щукарь подошёл ближе, с сомнением разглядывая чертеж:

— На кой-ляд их подымать?

— Потому что они нужны не всегда. Когда ветер дует в спину, мы идём по старинке. Лапы подняты вдоль бортов и не тормозят ход, а когда ветер бьет сбоку — мы опускаем лапу с подветренной стороны. Она уходит глубоко в воду.

Дубина шумно выдохнул через нос.

— Дурное дело задумал, Кормчий! — плотник ткнул пальцем в лодку. — Коли крепкий ветер в бок ударит — он же нас просто на мель сдует или килем кверху перевернет! Мы всю жизнь бокового сквозняка чурались, по кустам пережидали!

— Потому и чурались, что лодка по воде скользила вбок, как сало по сковородке, — я выпрямился, стряхивая угольную пыль с пальцев. — А с опущенной лапой нас вбок не потащит. Шверт вгрызется в струю, как коготь и тогда вся дурь ветра пойдет на то, чтобы выдавить лодку вперед. Налево-направо, разрезая воду. Мы пойдем прямо на ветер, Дубина.

Плотник и старик переглянулись. В их глазах застыло неверие бывалых речников, которым пришлый щенок только что пообещал, что вода потечет вверх по склону. Но спорить они не стали — не после того, как мой самострел прошил щит.

Я постучал углём по нарисованному профилю:

— Дубина, ищи дуб. Тебе нужно вытесать две такие плахи длиной — в рост человека. Края загладить, чтоб воду не мутили.

Плотник кивнул, оценивая тяжесть работы:

— Доски — не проблема, дуб найду. Но оси… Без железа такую конструкцию в щепки разнесет на первой же волне.

— Осями Микулу озадачь, — согласился я. — Начинай тесать.

Дубина молча сплюнул под ноги и направился к лесу.

Я повернулся к Щукарю:

— А нам с тобой нужно сшить парус.

Старик удивленно поднял бровь:

— Сшить? Этот? — он кивнул на слежавшуюся грязную тряпку на дне лодки, от которой несло гнилью.

— Нет. Этот слишком маленький, да и истлел к тому же, — покачал я головой. — Атаман дал добро на лучшую парусину из своих ларей. Показывай запасы.

Щукарь довольно усмехнулся:

— Это мы мигом. Пошли.

Мы направились к складу у причала — длинному, приземистому срубу из толстых бревен. Щукарь со скрежетом отпер дверь, и мы шагнули внутрь. В полумраке стоял спертый дух дёгтя и пыли. Вдоль стен лежали скатанные в рулоны куски парусины.

Щукарь по-хозяйски обвёл склад рукой:

— Вот. Выбирай. Есть парусина с разных лодок. Какую-то латали, какую-то просто сняли после удачного похода как запасную.

Я подошёл к одному из увесистых свёртков, потянул за край, разворачивая. Ткань оказалась серой, с несколькими аккуратными заплатками по краям.

— Эта подойдёт, — сказал я.

Щукарь одобрительно кивнул:

— Добрый плат. С ней ещё не один поход можно выдюжить.

Мы вытащили свёрток наружу, отнесли к лодке и развернули прямо на пожухлой траве рядом с бортом. Ткань легла широким, ровным полотном.

Щукарь заботливо разгладил складки узловатыми пальцами:

— Ну, рассказывай, розмысл. Что за парус ты собрался кроить? То, что он «косой», я понял, но в какую сторону косина? Или у него верх будет уже низа?

Я снова достал свой уголек. Присел на корточки у края холстины и начал уверенно вести длинную косую черту от одного угла к другому.

— Обычный прямой парус — это ровный плат, — сказал я, не отрываясь от работы. — Его вешают поперёк ладьи. Ветер дует в спину — парус работает как мешок, ловит воздух и толкает ушкуй вперед.

Щукарь кивнул:

— Знаю. Всю жизнь так ходим.

— Но нам нужен косой парус, — продолжал я, вырисовывая вторую косую черту с другого края. — Он ставится не поперёк лодки, а вдоль неё. Крой у него должен быть другой. Широкий снизу, узкий сверху. Как клин со срезанным верхом.

Я закончил разметку. Две жирные черные линии пересекали ткань, отсекая от ровного полотна два больших косых ломтя по краям.

Щукарь смотрел на эти линии, хмурясь всё сильнее. Потом медленно выпрямился, и лицо его потемнело:

— Стой. Ты хочешь… резать её?

— Да.

— Наискось⁈

— Да.

Щукарь замотал головой так, словно отгонял слепней:

— Кормчий, это дурь.

Я спокойно посмотрел на него снизу вверх:

— Почему?

— Потому что так паруса не делают! — голос Щукаря сделался возмущённым. — Парус — это ровный кусок! Ты берёшь ткань, подшиваешь края, вяжешь к реям — всё! Зачем портить добрую вещь? Зачем её кромсать⁈

Он в отчаянии замахал руками над холстиной:

— Смотри! Вот ткань. Справный кусок. Мы можем сшить из него нормальный, крепкий парус до обеда. Зачем городить эту… — он брезгливо ткнул пальцем в мою угольную разметку, — … эту дурь?

Я встал, отряхнул колени и спрятал уголь за пазуху.

— Потому что прямой парус работает только с попутным ветром, а нам нужен парус, который ловит ветер сбоку.

Щукарь упер руки в бока:

— Малёк, я тридцать лет на воде. Я видел сотни парусов. Ровные, широкие, большие, маленькие! Но чтобы вот такие… — он презрительно фыркнул. — Это бред пьяного. Не полетит эта тряпка.

Я шагнул к нему вплотную и посмотрел прямо в выцветшие глаза старого речника:

— Щукарь. Ты видел мое «жало»? Самострел?

Старик фыркнул, пытаясь сохранить возмущенный вид:

— Вообще или сегодня? — Я нахмурился, и дед, не выдержав, заулыбался в бороду. — Ну видел, и что?

— Ты видел, как он пробил щит?

— Видел. Только слепой не видел. А уж как наши воины из «белой кости» перепугались, так это песня. Такая хреновина кольчугу прошьет и не поперхнется. И как ты только додумался до такого…

— Ты тогда тоже говорил, что это бред, — напомнил я. — Что железки с механизмом не сработают.

Щукарь поморщился, словно от зубной боли:

— Ну… да. Говорил.

— И что? — я усмехнулся. — Сработало?

Щукарь долго молчал, переводя взгляд с меня на расчерченную парусину. Потом протяжно вздохнул:

— Сработало. Навки бы тебя побрали.

— Вот, — припечатал я. — Поверь мне и сейчас. Косой парус сработает, но он должен быть именно таким — клином.

Лицо старика всё ещё оставалось недоверчивым, полным въедливого сомнения. Для него резать ровный холст было сродни святотатству.

— Ладно, — сдался он наконец, нехотя вытаскивая из ножен свой рабочий нож. — Режем, но предупреждаю: если это угребище не полетит, я буду ржать над тобой до конца своих дней.

Я широко усмехнулся:

— Договорились.

Щукарь опустился на колени:

— Показывай, где кромсать.

Я присел рядом, указав на черную линию:

— Вот здесь. Режь ровно по черте.

Щукарь приложил острое лезвие к ткани и с силой потянул на себя. Я взял свой нож и начал резать с другой стороны. Мы работали молча, сосредоточенно, пока не встретились посередине.

Отрезанные косые куски сиротливо лежали в стороне. Основная ткань теперь имела форму неправильного, уродливого обрубка — широкая снизу и сужающаяся кверху.

Щукарь сидел на земле, отирая пот со лба, и с тоской смотрел на результат:

— Уродец. Испортили добрую вещь.

Я ухватился за края, расправляя ткань на траве:

— Ещё не всё.

Щукарь обреченно поднял на меня взгляд:

— Чего тебе ещё надо, живодер?

Я ткнул пальцем в самую середку нашего куцего полотна:

— Парус должен быть не плоским. Он должен иметь изгиб. Пузо. Вот здесь.

Глаза Щукаря полезли на лоб.

— ЧТО⁈

— Пузо, — повторил я спокойно. — Изгиб.

Старик вскочил на ноги, словно его оса ужалила.

— Кормчий, ты издеваешься⁈ Парус должен быть ровным! Натянутым! Звонким как бубен! А ты хочешь сделать… пузо⁈

Он в бешенстве замахал руками:

— Да оно же провиснет! Ветер будет хлопать в этих складках, как в пустых штанах! Ткань порвётся в клочья при первом же порыве!

Я отрицательно покачал головой:

— Не порвётся и не провиснет. Пузо — это самое главное. Нужный обвод для ловли ветра.

Щукарь смотрел на меня как на буйнопомешанного.

— Какой еще обвод? О чём ты? Откуда ты вообще это можешь знать? Тебе что, сами боги по ночам в уши нашептывают? Так ты знай, Малёк, что богам не всегда верить можно! Они те еще шутники!

Я хмыкнул, присел на корточки и начал выводить прутиком на влажном речном песке. Набросал дугу паруса и длинные черточки, показывающие, как бежит воздух.

— Ага, шепчут постоянно, спать не дают, — проворчал я. — Не дури, Щукарь. Смотри сюда. Ветер — это не невидимая стена, которая тупо толкает. Он обтекает парус, точно так же, как вода обтекает гладкий камень на пороге.

Я провёл пальцем вдоль дуги на песке:

— Если парус плоский, как доска, ветер просто бьется в него и отскакивает. Толкает, конечно, но слабо. Если же парус выгнут, с пузом, ветер вынужден обтекать его с двух сторон.

Щукарь, заинтригованный, присел рядом, хмуря кустистые брови:

— И что с того?

— А то, — продолжал я, дорисовывая черточки, — что с одной стороны, внутренней, путь для ветра короче, а с внешней, выпуклой, — длиннее. Там, где путь длиннее, поток разгоняется, бежит быстрее и начинает буквально засасывать, тянуть парус за собой.

Щукарь возмущенно мотнул головой:

— Тянуть⁈ Ветер толкает, а не тянет!

— Нет, дед, — мягко возразил я. — Ветер может и тянуть. Как вода тянет твое весло, когда ты хитро загребаешь под углом.

Я подобрал с земли толстую палку и с силой воткнул её в песок под наклоном, словно лопасть весла в потоке.

— Вот весло. Вот течение. Если вода течёт прямо на плоское весло, она тупо давит. Если же ты ставишь его под углом — вода обтекает деревяшку и тянет её в сторону. Ты же старый речник. Чувствовал когда-нибудь такое напряжение в рукояти?

Щукарь замер, глядя на палку. Его глаза чуть сузились, вспоминая опыт на веслах.

— Чувствовал… Когда загребаешь в быстрой воде на порогах, весло иногда как будто само рвется вперёд, из рук вырывает.

— Вот! — я торжествующе ткнул пальцем в песчаный чертеж. — То же самое делает парус. Ветер обтекает его и тянет лодку вперёд и вбок, но для этого холст должен быть изогнутым. С пузом. Иначе задумка не сработает.

Щукарь долго рассматривал рисунок на песке. Чесал затылок, хмурился, шевелил губами. Потом тяжело вздохнул:

— Хитро. Откуда ты, ученый такой, на наши седые головы взялся… Но… — он снова с тоской посмотрел на изуродованную парусину, — как это сшить? Как сделать холст так, чтобы было это твое «пузо», а не просто мешковатая дыра?

Я встал, подошёл к краям порезанной ткани:

— Мы сошьём края не ровно, а внатяг. Вот эти куски, — я показал на отрезанные клинья, — мы распустим на полосы и вошьём обратно, но уже не так, как было. Натянем суровиной так, чтобы в самой середке холст выгнулся дугой.

Щукарь покачал головой, прикидывая объем возни:

— Это морока, Малёк. Блох подковывать.

— Да, — легко согласился я. — Но мы справимся, потому что должны.

Старик саркастично хмыкнул:

— Ты хоть знаешь, пацан, сколько я парусов в своей жизни иголкой прошел?

— Много, — усмехнулся я. — Но таких — ни одного.

Щукарь громко фыркнул, но потянулся к поясу за шилом, толстой иглой и мотком суровой вощеной нити:

— Ладно, розмысл. Показывай как.

Мы начали шить. Толстые нитки до крови резали пальцы, мы делали сотни крепких стежков. Сшивали края, вшивали клинья ткани в середку, заставляя тугой холст топорщиться тем самым пузом.

Щукарь работал молча, яростно пробивая ткань шилом, но я постоянно слышал, как он ядовито ворчит себе под нос:

— Пузо на парусе… Косой клин… Век живи, век учись… Что за бред… Тридцать лет нормально плавал, горя не знал… Теперь кривые тряпки шью…

Но руки его работали уверенно и быстро. Всё-таки он был настоящим мастером. К вечеру у нас был готов странный кусок ткани. Срезанный кверху, с явной выпуклостью в середке и намертво усиленными, прошитыми в три слоя краями.

Мы разложили его на земле, отступили на пару шагов и молча смотрели на дело рук своих.

Щукарь устало покачал головой, вытирая пот со лба мокрой ладонью:

— Уродец. Клянусь рекой, никогда не видел такого ублюдочного паруса.

Я довольно усмехнулся, разминая затекшую поясницу:

— Никто не видел, но тянуть он будет лучше, чем выглядит.

Щукарь посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом:

— Если вообще будет.

— Будет, — сказал я уверенно.

Щукарь хмыкнул в седую бороду:

— Ну-ну. Посмотрим. Какое бы мне тебе прозвище придумать за твои выкрутасы? Может, Ветрогон?

— Ветрогон — это ты, старая коряга! — огрызнулся я, а Щукарь, наконец, довольно осклабился.

Мы туго свернули наш «уродливый» парус, отнесли его к лодке и накрыли рогожей от сырости. Первый день закончился.

Второй день.

На второй день я пришёл к карбасу до рассвета. Лодка лежала на боку, словно дохлая рыбина, выброшенная на берег.

Дубина уже был на ногах — из белесой мглы мерно доносились глухие удары тесла и хруст дерева. Я пошёл на звук.

Плотник стоял под навесом, с остервенением обтёсывая две огромные дубовые плахи.

— Здорово, — окликнул я его.

Дубина обернулся и стер обильный пот со лба ладонью:

— И тебе не хворать. Ну и задал ты мне работу, Кормчий. Дуб попался будто из камня рос. Лезвие так и отскакивает. Смотри, — он хлопнул мозолистой рукой по плахам. — Вытесал, как просил.

Я подошёл ближе, провел рукой по дереву. Обвод вышел верный — закруглённый «лоб» спереди, сужающийся, заострённый «хвост» сзади. Края топорщились острыми заусенцами, но это было дело поправимое.

— Добро, — кивнул я. — Теперь их нужно вылизать насмерть, чтобы вода обтекала гладко, без зацепок и водоворотов. Иначе будут тормозить ход.

Дубина шумно вздохнул, разминая затекшую спину:

— Сделаю. Надо еще узнать, выковал ли оси наш кузнец. Микула вчера ругался страшно, божился, что не поспеет.

Как по заказу, из утренней сырости вынырнул кузнец. Выглядел он так, будто его самого всю ночь ковали: под глазами черные провалы, лицо в саже, но в ладонях он крепко сжимал два толстенных штыря с массивными шляпками и петлями.

— Готовы, леший бы вас драл! — прохрипел Микула, подходя к навесу. — Не сплю которую ночь кряду. То «жала» твои, то железо это. На вот, — он с грохотом свалил металл мне под ноги. — Выдержат любую дурную натугу.

Он перевел дух и ткнул пальцем в дубовую плаху:

— Это они? «Лапы» твои?

— Они.

Микула обошёл доски кругом, постучал по дереву кулаком:

— Тяжёлые, зараза… Под водой будут как якоря тянуть. Точно не потонем?

— Не потонем, — отрезал я. — Это не якоря, Микула, это когти в воду. Они не дадут ветру сдуть нас вбок.

Кузнец хмыкнул, но спорить не стал — сил у него для этого не осталось.

После того как Дубина вышкурил наши лапы, мы взялись за дело. Дубина навалился грудью на большой ручной бурав и принялся сверлить борта лодки насквозь, через самые толстые ребра. Сверлил медленно, стараясь не пустить трещину по старому дереву. Кузнец молотом загнал в отверстия оси, подложил с нутра широкие железные бляхи, чтобы распределить упор, и намертво забил чеки.

К полудню «лапы» уже висели по бокам лодки. Две огромные дубовые плахи, торчащие наружу, как нелепые ласты.

Подошёл Щукарь. Долго стоял, жевал губами, уставившись на нашу переделку.

— Ну и уродина, — сплюнул он. — Теперь она точно на навозного жука похожа, которому лапы переломали. Ржать будет вся Река.

Дубина усмехнулся, вытирая руки о грязный фартук:

— Или на щитня. Видел когда-нибудь щитня в гнилом болоте?

— Не видел и видеть не хочу, — огрызнулся старик.

Я взялся за край лапы, с силой дёрнул на себя и потянул вверх. Ось натужно скрипнула, но выдержала. Доска повернулась, поднялась к борту, а когда я её отпустил — рухнула обратно.

— Крепко сидит, — кивнул я. — В воде пойдет легче. Теперь мачта и парус.

Дубина почесал бороду:

— Старая мачта не годится. Дерево надо рубить ближе к носу, чтобы косой клин тянул правильно, так?

— Так, — подтвердил я. — Оставим посредине — лодку будет крутить на воде, как щепку.

Мы залезли в нутро карбаса и выдернули старый огрызок. Дубина вырубил в передней скамье новое гнездо, всадил туда ошкуренное бревно и намертво расклинил. Щукарь натянул оттяжки из толстой пеньки, проверил натяг и наложил мертвые речные узлы.

— Не вырвет, — сказал он, с силой дёргая снасть, от которой зазвенело дерево.

Я посмотрел на Дубину:

— Теперь нужны две длинные жерди.

Плотник удивленно поднял бровь:

— Две? Для паруса всегда одну брали. Рею, поперёк мачты.

— Для прямого паруса — одна, — согласился я. — Для косого — две.

Щукарь нахмурился:

— А вторая на кой-ляд?

Я присел и вывел углём прямо на досках борта:

— Смотри. Ровный плат висит на одной рее поперёк ушкуя.

Я нарисовал привычный им квадрат.

— Но наш клин ставится вдоль карбаса. Нижняя жердь крепится вот тут, у самого комля мачты, — я показал на низ схемы. — А верхняя лесина уходит вверх и в сторону, наискось, вот так.

Я провел длинную косую черту.

Дубина присел рядом, вглядываясь в рисунок:

— Выходит, холст растянут промеж двух жердей со скосом?

— Верно, — кивнул я. — Нижняя лесина держит низ паруса. Верхняя тянет угол в небо. Полотно растянуто между ними, как крыло летучей мыши.

Щукарь озадаченно почесал затылок:

— Морока. На кой-так мудрить?

— Потому что так этот парус можно ворочать туда-сюда, как калитку на петлях, — объяснил я. — Ловить ветер сбоку, а не сидеть сиднем и ждать, пока он в спину дунет.

Дубина кивнул, распрямляясь:

— Уразумел. Какого росту нужны?

Я прикинул на глаз:

— Нижняя — почитай во всю длину лодки. Верхняя — на пару локтей короче.

Дубина ушёл к лесу. Вернулся он не скоро, волоча на плече две ровные лесины.

— Годятся? — тяжело дыша, бросил он их в траву.

— Добро, — сказал я. — Везем парус.

Мы раскатали наш перешитый плат на пожухлой траве. Я показал Щукарю:

— Нижний край привязываем к нижней жерди, через каждую пробитую дыру, чтобы ветром не сдуло.

Щукарь молча достал суровину. Мы стали пришивать жесткую холстину к дереву частыми петлями.

Потом перешли к верхнему углу.

— Эту часть тянем к верхней жерди, — скомандовал я.

Мы намертво притянули верхний угол паруса к тонкому концу косой лесины. Натянули так, что ткань зазвенела, выбрали слабину.

Щукарь отступил на шаг, оглядывая снасть:

— И как теперь эту раскоряку поднимать?

Я обрисовал руками:

— Нижнюю лесину вяжем к мачте сыромятным ремнем. Вот тут, у самого комля. Чтобы она могла свободно ходить из стороны в сторону, а верхнюю жердь потянем на веревке вдоль мачты, наискось.

Я ухватил верхнюю лесину и приставил её к мачте косо — один конец внизу, другой уходит в серое небо.

— Видишь? Парус натягивается промеж двух деревьев. Как тугое крыло.

Дубина уважительно хмыкнул:

— Вижу. Колдовская придумка, но крепкая.

Мы начали подъём. Притянули нижнюю жердь к комлю мачты широким ремнем. Я с силой потянул за веревку, пропущенную через деревянный блочок на макушке мачты. Рея с натужным скрипом поползла вверх, утаскивая за собой вершину косого паруса. Ткань натянулась наискось, от нижней жерди к верхней. Выглядело это непривычно и дико.

Холодный речной ветер с разгону ударил в полотно. Парус громко хлопнул — БАМ! — и раздулся. То самое «пузо», над которым мы ломали спины вчера, сработало как надо. Ткань не повисла пустым мешком, а выгнулась тугим куполом. Старый карбас лежавший днищем на песке, жалобно скрипнул всеми досками и мелко задрожал, силясь поползти вперед.

Щукарь застыл, задрав голову. Дед смотрел на этот надутый ветром купол ошарашенно, разинув рот.

— Стоит… — прошептал он неуверенно. — Как влитой стоит… Ровный парус я понимаю, а это… — он беспомощно махнул рукой в сторону лодки. — Как мешок перекошенный, а тянет.

— Не мешок, дед, — сказал я, намертво перехватывая натянутую как струна веревку за деревянную утку. — Крыло.

— Крыло? — Щукарь нервно сглотнул. — У ладьи не бывает крыльев.

— Теперь есть, — осклабился я.

Дубина обошёл карбас, разглядывая напряженный парус с разных сторон:

— Уродливо, слов нет… но опасно выглядит. Аж руки чешутся посмотреть, как эта тварь по воде пойдет.

Тут к нам подошла Зоя. В руках она несла глиняный кувшин с квасом и тряпичный узелок.

— Мужчины, передохните, — улыбнулась Зоя, ставя на плоский валун узелок. От него одуряюще потянуло печеным мясом и чесноком. — А то на вас лица нет. Весь день на солнцепеке спины гнете.

Микула, который до этого мрачно сидел на колоде, тут же вырос рядом с едой. Сажа на его лице делала кузнеца похожим на оголодавшего упыря.

— Война войной, а брюхо не обманешь, — радостно пробасил он, хватая кусок горячего пирога рукой. — Спасибо, Зоя, а то этот изверг, — он кивнул на меня, — нас своей дурью скоро в гроб вгонит.

Зоя подошла ко мне, ласково стряхнула налипшую древесную пыль с моего плеча.

— Всё получится, Ярик, — тихо сказала она, заглядывая мне в глаза. — Я видела, как ты на воду смотришь. Ты её чуешь.

Её вера грела лучше, чем полуденное солнце. Я устало кивнул, стирая грязный пот со лба:

— Спасибо, Зоя.

— Ладно вам ворковать, — добродушно проворчал Щукарь, жадно отхлебывая холодный квас из кувшина, так что по седой бороде потекло.

— Сейчас только прикинули, как оно встанет, — задумчиво протянул он, вытирая усы тыльной стороной ладони. — Теперь нужно всё опускать и вязать снасти намертво, по-речному. Завтра возни ещё… ууу.

Третий день.

Я горбатился с самого рассвета. Тянул ходовые веревки, проверял выточенные из дуба шкивы, выверял косину паруса. Всё должно было ходить гладко, без сучка и задоринки.

Щукарь помогал, всё ещё ворча под нос про «порченые тряпки», но дело знал крепко. Он был матерым речником. Даже если не верил в саму идею, узлы он вязал так, что их ни один шторм не распустит.

Дубина снова снял дубовые «лапы» и с тупым упрямством тер их песком, снимая мельчайшую древесную пыль. Края становились гладкими, как отполированная кость.

— На кой-так убиваешься? — спросил я, разминая затекшую поясницу.

Дубина даже не поднял головы:

— Ты сам сказал — вода должна обтекать чисто. Значит, вылижу насмерть. Если уж взялся, делай как надо, чтобы перед ватагой стыдно не было.

Я усмехнулся. Речной народ не умел халтурить. Цена ошибки на здешней воде — жизнь.

Четвёртый день.

Дело близилось к концу. Я проверял подъемные снасти швертов — веревки, пропущенные через деревянные кавешки, которые Щукарь хитро сплел накануне. Взялся за толстую пеньку и потянул на себя. Тяжеленная дубовая плаха медленно вынырнула из воды и плотно прижалась к борту. Отпустил веревку — шверт с всплеском рухнул обратно в реку.

— Работает, — выдохнул Щукарь, и в его голосе проскочило искреннее удивление.

— А ты сомневался, старый? — хмыкнул Дубина, забрасывая топор на плечо.

— Я теперь во всём сомневаюсь, — мрачно пробормотал Щукарь. — Наш Малёк как выкинет коленце, так хоть стой, хоть падай. Дожили… у ладьи уши выросли.

Пятый день.

Карбас был готов.

Мы проверили всё в последний раз, ощупав каждую пядь. Оси швертов сидели как влитые. Веревки натянуты туго, нигде дерево не трут. Подъемный ворот ходит без запинки.

Щукарь закончил обход, дернул последнюю оттяжку и выпрямился, утирая пот рукавом рубахи:

— Готово. Всё на месте.

Дубина с силой постучал костяшками по смоленым бортам. Сухое дерево гулко отозвалось:

— Держаться будет. Не развалится старушка.

Щукарь посмотрел на нашу неказистую лодку с нескрываемой тоской. Пожевал губами, а потом тихо спросил:

— Малёк… ты правда веришь в неё? Она ж чудная. Вся перекошенная.

Я устало усмехнулся:

— Хватит меня об одном и том же пытать, дед. Скоро всё сам увидишь.

Щукарь нервно почесал бороду:

— Увижу, увижу. Я просто думу думаю — как бы Бурилом тебя на суку не вздернул, коли мы опозоримся.

Дубина добродушно хохотнул, похлопав старика по плечу:

— Да ладно тебе дрейфить, Щукарь. Если она не поплывет — нас всех засмеют до конца жизни. Тебе-то коптить небо недолго осталось, так что и позор твой быстро кончится…

— Ах ты, паразит молодой! — вызверился Щукарь, замахиваясь на плотника мотком веревки.

К вечеру, когда красное солнце уже цеплялось за верхушки сосен, на берегу неслышно появился Волк.

Он замер в нескольких шагах от карбаса. Долго и молча разглядывал шверты, мачту и сложенный на палубе парус.

Я вытер руки и подошёл к нему:

— Насмотрелся? Или помочь чем хочешь?

Волк перевёл на меня взгляд, помолчал, а потом обронил:

— Я пришел посмотреть, не утонул ли ты часом.

— Так я на песке пока что, — усмехнулся я. — На суше утонуть сложно. И с чего бы главному псу Атамана так волноваться за мою шкуру?

Волк тонко усмехнулся:

— Меня волнует не здоровье. Меня волнует серебро. Ты, Кормчий — ключ к богатству. Если ты завтра пойдешь ко дну в этом корыте… — он кивнул на карбас, — я не увижу ни монет, ни шелка.

Он оттолкнулся от дерева и подошёл к лодке. Обошёл её кругом, разглядывая чудные снасти, которых отродясь на Реке не видывали. Провёл ладонью по борту.

— Выглядит как щитень, — бросил он наконец. — Знаешь такую болотную тварь? В иле копошится. Уродливая, с панцирем и лапами. Щитни не летают, Кормчий. Они ползают. Умом я понимаю, что ты тут нагородил, но представить, как это пойдет супротив ветра — не могу. Чудно.

Я подошел вплотную и посмотрел прямо в его глаза.

— Чудно, — согласился я, не отводя взгляда. — Но через два дня ты увидишь, что даже щитень умеет летать. Если его хорошенько бросить.

Шестой день. За день перед спуском.

С самого утра к нашему участку берега зачастил народ.

Сначала подтянулись любопытные из «чёрной кости». Они мялись поодаль, глазели на лапы-шверты и переговаривались вполголоса. Потом подошли еще десяток зевак.

Я делал последнюю проверку. Щукарь и Дубина тоже хмуро ковырялись в снастях, делая вид, что оглохли.

Но я прекрасно слышал, как толпа за спиной гогочет и тычет пальцами.

— Смотри, смотри! — громко, не стесняясь, заржал щербатый рубака из абордажной команды. — Кормчий слепил жука-плавунца!

Толпа с готовностью грохнула смехом.

— А парус-то гляньте! Кривой, как моя судьба! — подхватил другой.

— Может, он в зюзю пьяный был, когда холстину кромсал? Щукарь, ты никак свои старые портки сушиться повесил⁈

Смех стоял такой, что над рекой с криком шарахались чайки.

Щукарь, стоявший рядом со мной на палубе, побелел как мел.

— Малёк, — прошипел старик, и в его голосе звенела неприкрытая ярость. — Дай я сойду на берег и хоть одному челюсть сверну. Сил нет эту рвань слушать.

Я опустил руку ему на плечо, удерживая на месте.

— Остынь, дед. Пусть ржут сегодня. Завтра, когда мы поднимем этот парус перед Атаманом, они заткнутся навсегда.

Солнце садилось за горизонт, заливая реку багровым светом. Толпа неохотно расползлась по баракам, предвкушая завтрашнее главное представление — позор чужака, который возомнил себя умнее дедовских укладов.

Я опустил руку на борт, поглаживая нагретое за день дерево.

Они видят уродца. Неказистую щепку. Кривую насмешку над речным делом.

А я вижу клинок.