Речной Князь

Глава 3

Не верь тишине, не смотри назад,

В каждой заводи — чьи-то глаза.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

Я открыл глаза в непроглядной темени. Привычка — страшная сила. Внутренняя пружина сработала задолго до рассвета, наплевав на то, что тело чужое, а выбитое плечо ноет так, что хоть на стену лезь.

Горизонт еще только наливался серым, а сон уже как ножом отрезало.

Какое-то время я лежал неподвижно. Река плескалась глухо, убаюкивающе. Ветер стих, ночную сырость сменил густой, липкий туман.

Я медленно сел, баюкая больное плечо, осторожно пошевелил пальцами — локоть сгибался. Хорошо. Значит, сустав встал на место, и дурной жар по жилам не пошел. Жить буду.

Мир качнулся перед глазами от голода и дикой слабости, стоило мне подняться на ноги. Вчерашний ад еще гулял по крови, но я устоял, намертво вцепившись в мокрый борт.

Восток только-только проклевывался холодным, бледным светом. Туман укрывал реку сплошным саваном. Гнездо мертво спало. Ни искры огня, ни голосов — только богатырский, раскатистый храп доносился из ближайшей избы.

Вчера они праздновали. Залили зенки мутной брагой и теперь дрыхнут, как свиньи в луже. Ушкуй спас их никчемные шкуры, принял удар на себя, а они бросили его гнить у причала, даже не вычерпав воду из-под настила. Вот она, хваленая речная вольница. Ни твердой руки, ни порядка. Не команда, а сброд на бревне. Была б моя воля, они бы у меня еще с вечера днище зубами скребли, но я здесь пока никто.

Смотреть на покалеченный корабль было тошно. Гость или нет, а капитанские руки сами просят работы. Раз уж хозяева валяются, придется брать дело на себя.

Я медленно пошел вдоль борта, придерживаясь здоровой рукой. В предрассветном сумраке ладья выглядела еще более жалкой.

Начал с носа.

Присел у зияющей дыры в скуле… Вода сочилась внутрь лениво, но упрямо. Забивать щели паклей — дурная работа, выбьет на первой же стремнине. Надо стягивать доски изнутри рычагом, выгибать борт на место, и только потом смолить насмерть.

Двинулся к корме.

Потесь — тяжелое рулевое весло — болталась в креплении с мертвым стуком. Я нащупал основание древка. Так и есть: трещина у самого корня. Местные наверняка захотят просто накинуть железный хомут или стянуть сыромятной кожей на мокрую. Дурная работа. Это халтура до первых порогов — течение вывернет такой костыль с мясом. Тут надо рубить вглубь: врезать намертво сквозной деревянный замок, чтобы он забирал на себя всю дурь воды.

Мачта. Гнездо расшатано, клинья выбило, у самого комля пошли мелкие трещины. Пока стоит, но в шторм ее вывернет с корнем. Придется переклинивать и ставить распорки.

И весла… Семь штук в щепу. Остальные обглоданы о камни и измочалены. Нужны новые заготовки — ядреный дуб или звонкий ясень. Найдется ли такой запас у местных лесорубов — тот еще вопрос.

Я закончил обход и тяжело замер посреди палубы.

Картина складывалась тяжелая. Слишком много повреждений. Хвататься за все разом — глупо, а объяснять задачу «на пальцах» — ненадежно.

Мужики здесь рукастые, дело своё знают, но сделают так, как привыкли — по старинке. Где-то подмажут, где-то паклей подоткнут. Для обычной течи этого бы хватило, но здесь повреждения структурные. Если просто «заткнуть дырку», борт разойдется на первой же волне.

Такой вариант меня не устраивает. У меня нет желания утопнуть вместе с ними на каком-нибудь пороге просто потому, что мы друг друга недопоняли. Значит, нужен чертеж. Нужно нарисовать всё так, чтобы они видели задачу глазами и ничего не додумывали.

Восток уже наливался бледной синевой, туман начал редеть, открывая очертания берега. Гнездо просыпалось — где-то хлопнула дверь, раздался надсадный кашель. Времени мало.

Я спустился на берег, к остывшему за ночь кострищу. Разворошил палкой влажную золу, выудил крупный кусок угля. Взвесил в руке — сгодится. Вернулся на корабль. Выбрал участок настила посветлее и почище. Присел на корточки.

Уголь с тихим шуршанием пошел по доскам, оставляя жирные черные линии. Настил стал моим кульманом.

Я работал сосредоточенно.

Сначала — общий вид корпуса. Линия ватерлинии. Отметка пробоины.

Я использовал язык, понятный любому мастеру: линии, стрелки, зарубки. Вот рычажный механизм. Две доски, поперечная балка. Две жирные стрелки навстречу друг другу — стянуть.

Дальше — рулевая потесь. Трещина перечеркнута, а внутри древка прорисован глубокий паз под деревянный замок. Рядом набросал молот и наковальню — нужно кованое железо.

Мачта. Расклинить основание. Рядом — три зарубки. Три клина. Я не замечал, как идет время. Чертежи получались грубыми, уголь крошился в пальцах, но смысл был ясен.

Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно. На берегу начали появляться сонные люди с мутными глазами после вчерашней пьянки.

Я краем глаза заметил, как несколько человек остановились на причале. Плевать. Я вернулся к углю.

Последняя задача — вёсла. Семь штук в щепу, значит, делать с нуля, причем не просто палку с дощечкой на конце, как делают деревенские для лодок-долбленок, а правильное, сбалансированное весло.

Выделил утолщение под рукоять — валёк. Очертил лопасть, а не широкую лопату. Жирной чертой отметил точку баланса и место упора в уключину.

Теперь материал. Писать «дуб» бесполезно. Я подумал секунду и коряво, но узнаваемо изобразил рядом дубовый лист. Волнистый контур, черенок. Плотник поймет: нужна твердая древесина, а не хрупкая сосна.

Я закончил последний чертёж и выпрямился, потирая затёкшую спину. Уголёк крошился в пальцах, пачкал руку. Я смахнул крошки и посмотрел на свою работу.

План ремонта готов и он будет понятен даже ослу.

Сапоги гулко ударили по причалу, а следом скрипнули сходни. В нос сразу шибануло перегаром.

— Это что за бесовство? — раздался хриплый лай за спиной.

Я медленно выпрямился и обернулся. Волк стоял на палубе в трех шагах, подперев бока. За его спиной скалились двое цепных псов. Морда у него была опухшая со вчерашней попойки, глаза налиты мутной кровью, но взгляд — злой и колючий.

Я смерил его немигающим взглядом. Так капитан смотрит на матроса, который в пьяном угаре наблевал на палубу.

Волк дернул щекой. Мое молчание кололо его гордость.

— Оглох, малявка? — рявкнул он, шагнув ближе. — Я спрашиваю, что за пакость ты тут углем малюешь? Зодчим себя возомнил?

Я молчал. Мое спокойствие бесило его хуже оскорблений. Лицо Волка начало темнеть.

— Пасть открыл, когда старшие спрашивают! — взревел он.

Он резко шагнул вперед и с хрустом впечатал грязный сапог прямо в мой чертеж. С оттяжкой провернул каблук, размазывая угольный замок по доскам.

— Вот так-то краше, — осклабился он, оглядываясь на свою свиту. — Грамотей хренов.

Псы подобострастно загоготали. Волк ждал триумфа. Думал, что я вскинусь, заскулю, брошусь спасать рисунок или начну лепетать.

Я посмотрел на растертый уголь. Потом перевел взгляд на Волка. И тяжело вздохнул с откровенной, брезгливой скукой.

«Опять за свиньями убирать», — было ясно написано на моем лице.

Ухмылка стекла с морды Волка. Этот вздох ударил его наотмашь.

— Ты как на меня смотришь, гнида⁈ — взревел он, багровея. — Ты, кусок грязи, смеешь на меня так пялиться⁈

Он рванул ко мне и с размаху кинул широкую ладонь, целясь отвесить звонкую, унизительную оплеуху.

Замах был пьяным и слишком откровенным. Я просто качнул корпусом назад и вбок. Ровно настолько, чтобы пропустить удар мимо. Ладонь со свистом распорола воздух в толщине пальца от моего носа.

Волка, вложившего в удар всю дурь и не встретившего преграды, крутануло на месте слепым телком. Он нелепо взмахнул руками и едва не загремел на мокрые доски.

Псы Волка подавились смехом.

Волк выровнялся, тупо пялясь на свою руку. А я стоял на том же месте, опустив руки, и смотрел на него как на нашкодившего переростка.

Лицо Волка пошло пятнами. Приблуда только что выставил его клоуном перед собственной стаей.

— Я тебе глотку вырву… — просипел он. — На ремни порежу, тварь.

Он снова рванул вперед, сжимая пудовый кулак. От такого прямого удара моему тощему телу было уже не уйти. Я напряг шею, не отводя глаз, готовый принять его.

Кулак уже летел мне в висок, когда над рекой раздался громовой рык:

— СТОЯТЬ!

Кулак Волка замер у самой моей скулы. Рука тряслась от бешенства, но ударить он не посмел.

Огромный Бурилом стоял на краю причала, скрестив руки на груди, он давил нас одним своим взглядом. За его спиной бесшумными тенями высились двое бойцов.

Волк со свистом втянул воздух, опустил кулак и неохотно отступил на шаг.

— Атаман, — хрипло выдавил он. — Я просто… этот щенок…

— Пасть закрой, — лязгнул Бурилом.

Он грузно шагнул с причала на настил. Доски жалобно скрипнули под его весом. Атаман обвел нас тяжелым взглядом, задержался на мне лишь на удар сердца, а потом опустил глаза.

Уголь был нещадно размазан грязным сапогом Волка, но глубокие черные линии всё ещё читались. Бурилом нахмурился. Медленно присел на корточки. Провел толстым пальцем по рисунку деревянного замка, стирая пыль. Словно проверял — не померещилось ли.

Повисла мертвая тишина. Никто не смел даже громко выдохнуть.

Атаман медленно выпрямился. Теперь он смотрел на меня иначе. Всё так же хмуро, но уже с цепким интересом.

— Какого лешего ты тут забыл, малёк? — глухо спросил он, и в этой тишине отчетливо прозвучала угроза. — Кто позволил тебе ночевать на ладье? И кто дал добро… — он кивнул на измазанные доски, — … хозяйничать тут с углем?

Один из псов Волка с узкой хорьковой мордой, тут же влез, желая выслужиться:

— Атаман, так он тут всю ночь терся! Самовольно на палубу залез! А поутру еще и… — он презрительно ткнул кривым пальцем под ноги, — … настил пачкает! Бесовство малюет!

Бурилом даже ухом не повел, продолжая буравить меня взглядом. Волк за его спиной плотоядно осклабился, уверенный, что прямо сейчас мою башку расшибут о мачту.

Я не отвел глаз. Медленно расправил спину, намертво убивая в себе сутулую, забитую тень прежнего Ярика. Превозмогая ноющую боль в выбитом плече, я посмотрел на Атамана не снизу вверх, а прямо в упор.

— Ватага вчера гуляла, атаман, — сказал я громко, чтобы слышали все на причале. — Заливала страх брагой. Имеете право, вы вчера выжили. Но ушкуй пробит. Руль треснул. И пока ватага храпела вповалку, я ночевал здесь.

Я указал на настил под ногами, потом на растертый чертеж.

— Это единственное корыто, которое вас кормит и пока вы спали, я прикидывал, как вытащить его с того света. Потому что кроме меня этого сделать некому.

Волк зашипел, захлебываясь от моей наглости:

— Ты смеешь, кусок дерьма…

Но Атаман снова вскинул руку, затыкая его не глядя.

— Сказывай дальше, малёк, — бросил Бурилом. В его голосе прорезался азарт.

Я набрал в грудь сырого воздуха и начал рубить слова сухо, как топором:

— Скула по правому борту пробита. Паклей щели заткнешь — вода выплюнет ее на первой же стремнине. Надо стягивать доски изнутри рычагом, иначе борт вскроет, как гнилой орех.

— Потесь лопнула. Глубокая трещина у самого комля. На первом же пороге или при крутом заломе мы останемся неуправляемыми.

Я перевел взгляд на мачту:

— Степс расшатан. Еще один удар дном, как вчера, — и мачта рухнет, переломав нам хребты.

И под конец добавил:

— Семь весел в щепу. Остальные измочалены о камни.

Я замолчал, давая Атаману переварить диагноз.

— Расклад простой, атаман. Если не начать работу прямо сейчас, через седмицу это будет не боевая лодья, а корыто для ловли раков.

Атаман смотрел на меня, не мигая. Его лицо оставалось непроницаемым. Его не сильно волновало, что корабль разбит — это он видел и без меня. Его волновало другое: откуда этот оборванный, тощий щенок знает такие вещи.

За спиной Атамана Волк до хруста сжимал кулаки. Его колотило от бешенства, но пасть открыть он не смел. На причале замерла толпа. Сонные, помятые лица вытянулись. Стая ждала развязки.

Бурилом наконец нарушил молчание своим рыком:

— Откуда ты всё это знаешь, малёк? Кто тебя учил? Откуда в твоей башке эти… — он кивнул на размазанный уголь, — … хитрости?

Я выдержал паузу. Правду не скажешь, а в «сам додумался» не поверят — тонка кишка у местного оборванца для такого. Я коротко усмехнулся, глядя Бурилому прямо в глаза:

— Речной дух подсказал.

Волк за спиной Атамана презрительно сплюнул:

— Слыхали⁈ Юродивый! Бесы ему в башку лезут!

Кое-кто на причале неуверенно заржал, но я даже не моргнул.

В глазах Бурилома мелькнуло мрачное понимание. В жесткой бороде скользнула едва заметная усмешка — Атаман принял игру. Ему нужен был живой корабль, а не моя исповедь.

— Слышали все⁈ — рявкнул Бурилом так, что эхо ударило по воде. — Чиним ушкуй! Сегодня же впрягаемся, пока небо чистое!

Толпа недовольно загудела, мужики начали переглядываться, но перечить Вожаку дураков не нашлось. Атаман сразу перешел к делу, тяжело рубя воздух мозолистой ладонью:

— Щукарь! Где этот старый хрен⁈

Ватага расступилась. Вперед вынырнул тот самый дед, что вчера сунул мне миску с варевом. Он неспешно и без суеты подошел к борту.

— Ты снасти чуешь лучше всех, — бросил Бурилом. — Бери двоих парней покрепче, перетряхни всё. Каждый узел на разрыв проверить. Усек?

Щукарь молча огладил бороду, кивнул и повернулся к толпе, уже высматривая помощников цепким прищуром.

— Гнус! — рявкнул Атаман, шаря глазами по лицам. — Где Гнус⁈

— Я… туточки я, атаман.

Из-за спин вывалился сутулый парняга — тот самый, что вчера вправлял мне плечо.

— С потесью сладишь? Новую срубить? — Атаман навис над ним, как грозовая туча.

Гнус судорожно сглотнул, воровато покосился на меня, потом на Волка.

— Срублю, атаман, — закивал он часто-часто. — Батя учил… выправлю.

— Займешься рулевым веслом, — отрезал Бурилом. — Бери кого надо. Сделать намертво. Вылетит на стремнине — с тебя первого шкуру спущу, а не с водяных. Понял?

Гнус снова закивал болванчиком и юркнул в толпу, бросив на меня короткий, нервный взгляд.

Атаман грузно развернулся и ткнул мозолистым пальцем мне в грудь, едва не сбив с ног.

— А ты, малёк, зашиваешь пробоину. Раз уж больно умный выискался. Покажешь смердам, как борта тянуть и смолить, чтоб ни слезы не просочилось.

Он тяжело кивнул на растоптанный уголь:

— Твоя задумка — тебе и головой отвечать. Смотри у меня: если вода найдет щель на первом же пороге — я тебе лично мельничный жернов на шею повешу и за борт кину. Усек?

Я выдержал его взгляд, не моргнув:

— Усек, атаман. Всё будет мертво.

Бурилом уже набрал в грудь воздуха, чтобы рявкнуть новые приказы, но тут из-за его плеча вынырнул Волк. Руки за широким поясом, походка вразвалочку. На опухшей морде — кривая, наглая ухмылка.

— Атаман, — бросил он лениво, но так звонко, что услышала вся притихшая стая. — Я, пожалуй, в смоле мараться не стану. Уж не обессудь.

Бурилом медленно, всем корпусом развернулся к нему. Его кустистые брови сошлись на переносице в одну жесткую линию:

— Это что еще за сказки — «не стану»?

Волк дернул плечом с показным равнодушием:

— Не воинское это дело — в щепках ковыряться да дегтем вонять. Я железо ношу, а не тесло. Пусть «черная кость» горбы гнет, им привычнее. Смердам смола по чину, а мы с братией воинским делом займемся.

Он обвел толпу презрительным взглядом, и за его спиной тут же выросли четверо псов — его верная стая.

— В дозор сходим, — процедил Волк с издевкой. — Остров прочешем, берег проверим. Вдруг чужаки пожалуют. Должен же кто-то ваши спины стеречь, пока вы топорами машете, верно?

Бурилом вперился в Волка немигающим взглядом. Под холщовой рубахой буграми вздулись мышцы. Атаман медленно, с шумом вытолкнул воздух через ноздри, сдерживая бешенство, и коротко кивнул. Он принимал расклад — бунт «белой кости» ему сейчас был не с руки.

— Добро, Волк. Иди в дозор, раз руки под работу не заточены. Но заруби на носу… — В голосе Атамана послышалась угроза. — Если, пока ватага жилы рвет, к лагерю хоть одна чужая тень проскользнет — я с тебя лично шкуру живьем сниму. Если прознаю, что дрыхнете в кустах — пойдете на дно кормить раков.

Волк хищно осклабился, показав желтые зубы, и отвесил издевательский полупоклон:

— Не сомневайся, атаман. Комар не проскочит.

Волк неспешно развернулся и зашагал прочь по мокрым доскам причала. Цепные псы двинулись следом. Они уходили вразвалочку, всем своим видом показывая: это их воля, а не поджатый хвост.

Берег молча сверлил их спины взглядами. Раскол стаи теперь зиял рваной раной. Теперь это учуял бы и слепой.

Бурилом повернулся к оставшимся. Перед ним мялась «черная кость». Те, кто привык рвать жилы, латать паруса и тянуть лямку.

— За топоры, — глухо рыкнул Атаман. — Живо. Вода ждать не станет.

Мужики нехотя зашевелились, потянулись к навесам за инструментом. Щукарь, проходя мимо сходней, притормозил. Бросил на меня короткий, цепкий взгляд из-под кустистых бровей и едва заметно кивнул. Так, чтоб увидел только я.

Я стоял над пробоиной и смотрел, как Гнездо трещит по швам. «Белая кость» ушла. Остальные хмуро лезли на борт.

Первый бой остался за мной, но дураком я не был. Глядя в широкую спину уходящего Волка, я четко понимал: я только что вырыл себе яму. Такие ублюдки не глотают прилюдных пощечин. Он обязательно придет за моей головой.

Я медленно опустил глаза на просмоленные доски. На свой угольный чертеж, растертый грязным каблуком. Потом перевел тяжелый взгляд на искалеченную скулу ладьи.

Расклад проще некуда. Сшить этот ушкуй заново. Вернуть ему ход, иначе мы все сгнием в этой грязи.

Я выдохнул и шагнул к пробоине.

Только для начала придется вытащить эту неподъемную тушу на берег. Без портовых кранов и стальных лебедок.

Я смотрел на ушкуй и думал: как мне объяснить этим упертым, что нам нужен ворот, а не голая сила? На пупу они его не вытащат. Вот еще задачка.