Речной Князь

Глава 11

Раз-два — навались! Раз-два — тяни! В черной воде не видать ни зги.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Я вылетел на причал, когда гул толпы уже перекрывал шум ветра. Ушкуй качался у досок, готовый сорваться с цепи. На настиле яблоку негде было упасть — вся ватага сбежалась смотреть, как лохань пойдет на большую воду.

Бурилом возвышался на носу корабля, как медведь на утесе. Заметив меня, он оскалился:

— А, мастер! Прыгай на борт! Коли твои кривули сейчас на стрежне хрустнут, сам пойдешь на дно!

Я молча перемахнул через борт. На словах что-то доказывать бессмысленно. Река сама всё скажет.

На банках уже рассаживались гребцы, подгоняя вёсла. Я мазнул взглядом по лицам — Щукарь, несмотря на седину, опустился на скамью и вцепился мозолистыми руками в весло наравне с молодыми. Старик не собирался отсиживаться на берегу, когда его корабль идет на суд.

На корме же, широко расставив ноги и навалившись всем весом на рулевую потесь, замер Крыв. Взгляд у него был злой, сосредоточенный — рулевому на порогах зевать нельзя.

— Навалились, псы! — рявкнул Бурилом. — Отваливай!

Гребцы разом выдохнули и рванули весла на себя. Лопасти с плеском ударили по воде и тут же по палубе прокатился удивленный шум. Ушкуй прыгнул вперед, срываясь с места так, что стоявшие на носу едва не повалились на доски.

Новые весла, вытесанные с правильным углом и балансом лопасти, не проскальзывали. Они цепляли воду намертво, отдавая всю дурь мужицких спин в скорость.

— Мать честная… — выдохнул Щукарь, выдирая весло для второго гребка. — Как пушинка идет!

— Рвет, стервец! — радостно оскалился кто-то из «белой кости» на соседней банке. — Даже плечо не тянет!

Еще три мощных гребка — и ушкуй полетел по гладкой воде заводи с такой прытью, будто скинул половину своего веса. Ватага на причале одобрительно взвыла.

Но это была только половина дела. Спокойная вода ошибок не прощает, но и не наказывает за них смертью.

— На стрежень правь! — взревел Бурилом, указывая рукой на темную, бугристую полосу быстрины впереди. — Давай на струю!

Крыв налег на потесь. Нос ушкуя вильнул, и мы выскочили на жесткое течение.

Удар!

Речная струя с размаху ударила прямо в правую скулу корабля — туда, где стояла моя заплата. Корпус глухо застонал, принимая напор.

Пора.

Я сел у самого борта. Жестко упер конец ясеневого дрына прямо в днищевую доску у пробитой скулы, а вторую руку намертво стиснул на черенке. Закрыл глаза.

Дар ударил сходу, прошив сухое дерево. Река ворвалась в разум ревущим потоком. Я вслушался в корабль. Через сцепку ясно чуял, как яростная вода бьет в наше деревянное брюхо. Волна с дурной силой давила на заплату, пытаясь нащупать слабину, выдавить паклю, проломить свежие доски.

Но правая скула стояла намертво. Ни единого лишнего скрипа, ни капли влаги, сочащейся внутрь. Струя обтекала починенный борт гладко, без завихрений, которые тормозят ход и жрут скорость.

Я открыл глаза. Идеально. Моя работа выдержала.

Крыв на корме, чувствуя, как легко махина отзывается на руль даже на быстрине, закричал сквозь шум воды:

— Держит, Атаман! Как по ниточке режет! Борт струю не жрет, идет ровно!

Бурилом обернулся, посмотрел на сухой борт у правой скулы, потом перевел взгляд на меня и скупо улыбнулся.

Ушкуй заложил широкую дугу, возвращаясь к спокойной воде. Мужики радостно гомонили, берег приближался, а я не спешил убирать ясеневый дрын от днища. Заплата держит — это я уяснил, но теперь мне нужно было прощупать другое.

Я перевел «взгляд» Дара на корму, где речную толщу вспарывала широкая дубовая лопасть рулевой потеси.

На ней всем своим весом висел Крыв. Рулевой он был тертый, реку читал по бурунам, пене и цвету воды, как все здешние кормчие, но сейчас, глядя на его работу из-под глади, я видел всё иначе.

Крыв с рекой боролся. Он всаживал потесь жестко, с силой ломая струю там, где можно было просто поймать попутный поток и скользнуть по нему, сэкономив силы гребцов.

Вот мы прошли над скрытой песчаной косой. Крыв резко взял правее, перестраховываясь, теряя ход на лишнем маневре — просто потому, что он не знал точной глубины. А я сквозь лесину отчетливо «видел»: слева шла чистая, глубокая канава, ныряй в нее — и ушкуй полетел бы как стрела.

Крыв вел махину как слепец, ощупывающий дорогу палкой.

Я же мог бы вести этот ушкуй зрячим.

Я отнял черенок от мокрых досок. Чутье погасло, разом отрезав меня от глубины.

Решение созрело окончательно. Чтобы выжить в Гнезде и диктовать стае свои условия, мне нужно стать кормчим, который видит Реку насквозь.

Сегодня ночью, как Гнездо уснет, я спущу на воду старую долбленку. Буду обкатывать Дар вслепую, выжимая чуйку до кровавого пота, пока не научусь читать реку так же легко, как дышу.

Ушкуй мягко ткнулся носом в причал.

— Суши весла! — рявкнул Бурилом, спрыгивая на доски. — Вяжи лохань! Мастер, твоя взяла! Заплата держит, весла — песня! Завтра — сбор!

Ватага радостно гомонила, вываливаясь на настил. Я тоже сошел на берег, сжимая в руке свой ясеневый дрын. Моя работа только начинается.

Причал быстро опустел, ну а я не стал терять время и сходил к навесу, прихватил удочку с наживкой и вернулся к воде.

В этот раз он не был пуст — трое мужиков мостились на досках с хлипкими удилищами. Среди них я узнал Гришку — молодого парня из «чёрной кости», с которым мы иногда терлись спинами на стапеле. Двоих других видел впервые.

Гришка заметил меня и оскалился:

— О, мастер пожаловал! Поучишь нас, как реку доить? Утром, болтают, ты четыре хвоста вытянул. Заговор, что ли, какой знаешь?

Второй кряжистый мужик, с черной как смоль бородой, хмуро мотнул головой:

— Мы тут с полудня штаны протираем, одну шелупонь натаскали. К вечеру, видать, вообще клев уйдет.

Третий был тощий, с длинным носом. Он уставился на весло в моих руках с любопытством:

— Тебе дрын-то на кой, Малёк? Рыбу по башке глушить?

Я пропустил смешок мимо ушей. Подошел к краю настила, глянул на воду, потом на их мертвые поплавки.

— Место грели? — спросил спокойно. — Или на дурака сели?

Гришка недовольно дернул плечом и отвел глаза. Знают ведь, как надо, да только лень-матушка вперед родилась. Увидели, что я таскаю, и приперлись на готовенькое.

— Больно надо в потемках с кашей возиться, — буркнул он. — У тебя вон с утра и так клевало.

Я покачал головой и снисходительно усмехнулся:

— У меня клевало, потому что я с ночи жмыха с рубленой кишкой на дно кинул. Привадил. А на вашу голую козявку в полдень разве что малек с голодухи бросится. Халявщики вы, мужики, а не добытчики.

Я прошёл мимо их компании на самый край досок. Сел к ним спиной, свесив ноги над водой. Бросил снасть рядом. Черенок стиснул в ладонях.

За спиной недовольно засопели, но промолчали. Крыть-то нечем. Пусть смотрят. Мне их взгляды спину не прожгут.

Я перехватил весло поудобнее и отвесно вогнал широкую лопасть в воду, утапливая её как можно глубже. Закрыл глаза.

Чуйка ударила сходу, затапливая разум до краев. Уже знакомое ощущение, но всё равно пробирающее до костей. Дно развернулось в голове живой картой. Я насквозь чуял каждый валун и свал глубины. Слышал ленивый ход рыб, тяжелый напор струи и мелкую рябь от ветра на самом верху.

Добро. Пора набивать руку.

Я толкнул чутье вдоль свай, прощупывая муть. Нащупал горбача шагах в пятнадцати левее. Полосатый разбойник застыл у самого дна между склизких камней, карауля добычу.

Я приоткрыл глаза. Сцепку с Рекой не оборвал — просто вжал гладкий ясень плечом к щеке, намертво заклинив дрын, чтобы освободить кисти.

Вытащил из-за пазухи тряпицу с сырой землей. Выудил жирного, вертлявого червя — накопал их за поварней. Для хищника нужно мясо с кровью.

Насадил червяка на жало, оставив хвост биться в воздухе. Прикинул упреждение на струю. Метнул снасть точно в ту яму, где чуял горбача. Сухая деревяшка поплавка шлепнулась о волну. Наживка пошла на дно. Я тут же перехватил весло левой рукой, возвращая резкость чутья.

Горбач уловил суету. Дрожь живой добычи ударила ему по нервам. Он рванул из-под камня, подошел вплотную и без раздумий ударил.

Поплавок не стал плясать — его просто сдернуло в сторону и вглубь. Полосатый бьет сходу, намертво.

Я отшвырнул черенок на доски и рванул удилище на себя. Ясень согнулся в дугу. На том конце забилась живая тяжесть, отдавая в кисть тугими толчками. Спустя пару десятков ударов сердца я выволок улов на настил. Матерый, шипастый, с кровавыми плавниками и жестким гребнем, который он яростно растопырил, бьясь о дерево.

Почин есть. Дальше.

Нащупал крупного леща шагах в двадцати правее. Бронзовый лапоть лениво ковырялся в иле, поднимая мутное облако. Я выбрал червя пожирнее. Метнул снасть.

Лещ — тварь хитрая. Не чета дурному горбачу. Я чуял, как он медленно подошел к наживке. Встал над ней ленивой колодой, едва шевеля плавниками на струе. Осторожно втянул воду, пробуя угощение на вкус. Сухая щепка поплавка едва заметно дрогнула. Мужики у меня за спиной перестали сопеть.

— Не возьмет, — жарко шепнул бородатый. — Сплюнет.

Но я «видел» то, чего не видели они. Лещ наклонился и всосал червя. Поплавок лег на бок, плашмя на воду. Верный знак, бронзовый взял наживку. Я бросил весло и подсек. Тяжесть на том конце снасти мощно дёрнула. Лещ ходил кругами, давя ко дну широким телом, но вскоре уже лежал на досках, шлепая хвостом.

Мужики затихли окончательно. Ни одной поклевки у них. Три подряд — у меня. Это уже на «прикормленное место» не спишешь.

Я продолжал. Вогнал весло в струю. Нащупал дно. Выбирал жертву и ловил. Попутно я набивал руку на самой сцепке. Погрузил лопасть — дно развернулось картой. Чуть выдернул ясень из воды — карта погасла. Снова вогнал — и снова все «вижу». Я приучал разум делать это сходу. Не тратить время на долгий настрой, а рубить и ловить Реку одним коротким махом.

Со стороны это, наверное, выглядело дурно — сидит парень, макает дрын в воду, будто глубину меряет.

— Ты чего воду мутишь? — буркнул Гришка раздраженно. — Рыбу распугаешь.

— Дно щупаю, — бросил я ровно. — Ямы тут коварные.

— Ямы ему коварные… — прошипел он, но замолк.

Пока солнце ползло к верхушкам леса, у меня на досках лежало уже семь рыбин. Окуни, лещ, пара плотвиц. Богатый улов. Слишком жирный для одного вечера. Особенно когда у соседей пусто.

Гришка наконец не выдержал. Он со злым остервенением хлестнул удилищем по воде, поднимая брызги, и подорвался на ноги. Лицо пошло красными пятнами.

— Да что ж это за паскудство⁈ — взвыл он. — Мастер, ты измываешься⁈ Мы тут сидим до одури и ни тычка! А ты тягаешь одну за одной, как из бочки!

— Места знать надо, — я невозмутимо снял с жала очередную плотвицу.

— Места⁈ — вызверился коренастый бородач. — Я на этом причале десять лет сижу! Нет тут такого клева! Сроду не было!

Он шагнул ближе, сверля мою добычу злым взглядом:

— Ты чем ловишь, Ярик? На что? Или заговор какой шепчешь?

— На червя, — я показал ему крючок. — И на терпение.

Длинноносый мужик, тот, что спрашивал про весло, смотрел не на рыбу. Он пялился на мои руки и на то, как я стискиваю гладкий ясень.

— А черенок тебе зачем? — спросил он тихо, но так, что остальные разом заткнулись. — Ты его в воду макаешь, бормочешь чего-то… Колдуешь? Воду мутишь?

На причале повисла гнилая тишина. В Гнезде слово «колдун» могло легко закончиться камнем на шее и в омут. Я медленно поднял весло из струи. Положил на осклизлые доски. Посмотрел длинноносому прямо в глаза.

— Руку к весу приучаю, — отрезал я жестко. — Скоро на воду. Набиваю кисть, чтоб на стрежне не отсохла. Тебе бы тоже не мешало, вместо того чтобы языком трепать.

Длинноносый стушевался, отводя взгляд, но дурную кровь это не остудило.

— Приучает он… — смачно сплюнул Гришка в воду. — Всю рыбу нам распугал своей дурью. Нечисто тут.

— Пошли отсюда, — буркнул бородач, сматывая пеньку. — Нет тут правды нынче. Всю удачу он вытянул.

Я спиной чуял их колючие взгляды. В них мешалась уже не просто зависть — там проклевывался страх и тупая злоба. «Чужак», «колдун», «везучий». Гнилая смесь, но мне было плевать. Тяжесть в затылке начала наливаться свинцом — уже не легкая муть, а давящая на виски боль. Река брала свою плату за дар.

Довольно.

Я продел улов через жабры на ивовый прут. Связка вышла увесистая — руку оттягивала знатно, добрый пуд, не меньше. Поднялся, подхватил удилище и весло.

— Бывайте, мужики, — бросил я им, проходя мимо. Никто не ответил. Только Гришка прошипел мне в спину, думая, что я не слышу:

— Подавишься ты этой рыбой, мастер…

— Гляди, чтоб поперек горла не встала, — поддакнул бородач.

Я остановился и обернулся. В их глазах горела не только злоба, но еще и голод. Причем голода было даже больше. Обед прошел давно, а в общем котле на ужин похлебка дай боги если с требухой. От пуза там не наешься, зная здешние скудные харчи.

Выходило, что я тащу на горбу пуд мяса, а у них кишки от голода сводит. Я вспомнил, как сам в свои первые дни здесь пялился в чужие миски, глотая слюну. Зачем мне плодить врагов на ровном месте?

Я посмотрел на кукан. Снял с ивового прута леща, а следом сдернул и пару плотвиц.

— Эй, мужики, — окликнул я их в спины. Они напряглись, ожидая ругани. Гришка уже сжал кулаки, изготовившись к драке.

— Голодные? — просто спросил я.

Они растерялись. Вопрос прозвучал в лоб, без подвоха. Их тупая злоба сбилась с шага.

— А тебе-то что? — буркнул Гришка, но уже без прежней борзости.

— Мне столько не съесть, — я подошел вплотную и протянул рыбу бородатому — он выглядел самым толковым из троицы. — Держи. Лещ хороший, а с плотвой уха знатная выйдет. На троих как раз хватит брюхо набить по-людски.

Бородач опешил. Переводил взгляд то на рыбу, то на меня. Руки сами потянулись к добыче — голодный желудок брал свое. Он принял скользкую тяжесть, словно не веря такому раскладу.

— Это… нам? — спросил он с удивлением. — За так?

— За так, — кивнул я. — Варите на здоровье. Нам всем сила нужна, на воду скоро. Нечего друг на друга зубы скалить.

Гришка так и стоял с открытым ртом. Вся его дурь разом сдулась, как пробитый пузырь. Только что он желал мне подавиться, а теперь пялился на бесплатный ужин.

— Спасибо, Малёк… то есть, мастер, — выдавил он, пряча глаза на досках причала. — Мы это… зря про «подавишься». Кишки подвело, вот и лаялись.

— Проехали, — я махнул рукой. — Бывайте.

Я развернулся и зашагал прочь. Теперь в спину мне не шипели проклятья, там уже азартно делили, кому чистить чешую. Я купил их верность не угрозой, а едой. Добро всегда крепче держит.

По пути к баракам наткнулся на Щукаря. Старик стоял у края стапеля, щурясь на садящееся за лес солнце. Увидев меня с куканом, высоко вскинул кустистую бровь:

— Снова реку доил, Малёк?

Я остановился и коротко кивнул:

— Было дело.

Щукарь скользнул цепким взглядом по связке рыбы. Затем перевел тяжелый взор на мое лицо. В его глазах мелькнула глубокая дума. То ли понял всё, то ли заподозрил неладное.

Наконец он негромко произнес, словно мыслил вслух:

— Фартовый ты, Ярик. Больно уж фартовый.

Над стапелем повисла тишина. Только чайки мерзко орали над водой.

— Для слепой удачи — густовато берешь, — добавил он веско.

Я встретил его взгляд прямо, не пряча глаз и не ища оправданий. Щукарь помолчал с десяток вздохов, а потом криво усмехнулся в бороду. Это была усмешка битого жизнью старца, который твердо знал: не стоит лезть с расспросами, если не готов услышать ответ.

— Лады, — кивнул он, отворачиваясь к реке. — Не моего ума дело. У каждого свой козырь в рукаве, лишь бы артели на пользу шло.

Он кивнул на тяжелую связку:

— Еда дает силу, а она тебе скоро ой как понадобится. Верно мыслишь, что жирок копишь.

Я скупо усмехнулся старику:

— Дед, соль у тебя сыщется? Давай завялим улов? И тебе, и мне про запас. В набеге сгодится.

Щукарь посмотрел на меня с теплом. В выцветших глазах мелькнула благодарность — не за подачку, а за то, что не списал старика со счетов.

— Дело говоришь, — веско согласился он. — Соль есть, а солонину в путь брать — самое милое дело.

Он тяжело вздохнул. Изрезанное морщинами лицо потемнело, стало жестким.

— Ушкуй-то нынче знатно на воде обкатали. Сам видал, как он с твоими кривулями струю режет. Гребцы не нарадуются. Завтра Атаман общий клич кинет. Места на банках делить станет. Через два дня — на воду.

Он придвинулся и понизил голос:

— Кровавое дело будет, Малёк. Купец идет груженый, стража при нем злая.

В груди неприятно захолонуло, но я не дрогнул ни единым мускулом лица.

— Понял.

— Готовься, — Щукарь опустил узловатую ладонь мне на плечо. — Набег — это не щепку на стапеле тесать. Там всё без дураков. Железо и кровь. Далеко не все на берег вернутся.

Я встретил его колючий взгляд твердо, не моргая:

— Я готов.

Щукарь похлопал меня по плечу — на этот раз ободряюще:

— Верю. Глаза не прячешь. Слабака Волк бы уже давно сожрал, а ты зубы скалишь. И Атаману поперек горла встать не боишься. Ладно, шагай за мной.

Мы двинули к его углу, но мысли мои были уже далеко отсюда. Завтра клич. Послезавтра мы отваливаем от причала.

Времени больше не осталось. Значит, сегодня в потемках — последняя обкатка Дара. Самая важная.

А завтра бой за место на ушкуе.