Речной Князь

Глава 14

Скрип уключин да волчий вой, Редко кто возвратится домой.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Я не обернулся на их вопли и продолжил грести, вгоняя вёсла в воду уже на вбитой намертво привычке. Мышцы горели, левая рука пылала огнём — намокшая от пота и речной воды повязка намертво прилипла к ране, но я не позволял себе ослабить хватку.

Чутье показывало, как дно стремительно поднимается навстречу.

Два корпуса лодки. Один. Полкорпуса.

Каменные клыки исчезли, сменившись мягким песчаным свалом. Течение здесь стало ласковым, тягучим. Последний рывок.

Сделав финальный длинный гребок, я поднял вёсла, позволяя долбленке скользнуть вперед своим ходом.

Днище с глухим шорохом вспороло прибрежный песок. Толчок был слабым, но именно он выбил из меня остатки сил.

Всё.

Я разжал сведенные судорогой пальцы. Вёсла со стуком упали на борта, и этот сухой треск показался мне оглушительным. Тугая дрожь воды исчезла. Чутье, тянувшее меня сквозь кипящий котел порогов, разом свернулось и ушло в спячку. Я остался в глухой темноте с тряпкой на глазах и с загнанным сердцем, грохочущим прямо в ушах.

Вокруг стояла тишина. Такая тишина, словно сотня глоток на берегу разом подавилась воздухом. Они, наверняка, не могли поверить в то, что только что увидели. Слепой тощий пацан умыл лучшего кормчего Гнезда.

А потом тишина лопнула. Кто-то шумно, со свистом выдохнул. Мужики зашептались — сначала робко, потом смелее, и этот шепот стремительно перерос в гул.

— Прошёл…

— Малёк первым ткнулся!

— С завязанными зенками!

— Чтоб меня леший драл, да это чудо какое-то!

Чьи-то грубые пальцы вцепились в борт моей лодки, намертво удерживая её у берега, не давая струе оттащить киль назад.

— Малёк… — голос Щукаря откровенно дрожал. — Ты… как ты это…

Он не закончил. У старого речника просто не нашлось слов. Чужие руки потянулись ко мне, помогая подняться с мокрой банки. Затекшие ноги слушались паршиво, колени дрожали.

— Повязку, — прохрипел я пересохшим от напряжения горлом. — Снимите эту дрянь.

Кто-то нащупал мокрый узел на затылке и рванул ткань. Мешковина упала. Яркое солнце ударило по глазам ослепительной вспышкой. Я зажмурился до боли, моргнул несколько раз, выбивая слезу и заставляя зрение вернуться.

Постепенно мутные силуэты обрели форму. Я стоял на берегу, окружённый плотной стеной людей. Десятки лиц таращились на меня — ошеломлённые, испуганные, потрясённые. Кто-то торопливо делал обережные знаки, другие просто пялились, разинув рты.

Щукарь стоял вплотную, глядя на меня так, словно со дна только что поднялся утопленник.

— Малёк… — повторил он тихим сипом. — Ты прошёл Быки. Вслепую. Ни разу дном не чиркнул. Я до сих пор глазам не верю…

Я ничего не ответил. Искал в толпе главного.

Атаман стоял на том же валуне, возвышаясь над морем шапок. Руки по-прежнему скрещены на груди, поза властная, да только выражение лица изменилось. Насмешку сдуло. Теперь в его прищуренных глазах читался интерес и задумчивость. Так смотрят не на человека, а на добрую булатную саблю, которую случайно вытащили из кучи ржавого хлама, и теперь прикидывают, кому бы снести ею голову.

Рядом с Атаманом застыл Волк. Его узкое лицо потемнело, перекосившись от лютой злобы. Желваки под кожей ходили ходуном, пальцы добела стиснули рукоять топора на поясе. Он смотрел на меня с такой неприкрытой ненавистью, что, казалось, стылый воздух между нами сейчас заискрит. Я встретил его взгляд спокойно.

Твоя задумка сдохла, Волк.

Толпа шумела всё громче. Ватага спорила, тыча в меня грязными пальцами:

— Он что, русло чует, как зверь кровь⁈

— Водяной ему путь казал! Не иначе!

— Колдун он! Я сразу говорил, глаз у него дурной!

— Да какой к лешему колдун, дурное везение!

— Везение⁈ Да ты видел, как он в Жернова сунулся⁈ Там не везение, там путь знать надо!

Я слушал их брехню вполуха, дожидаясь финала. И вот оно — шум послышался выше по течению. Ватага заткнулась и развернулась к реке, вытягивая шеи.

Тишину над водой разорвал хриплый, полный боли рык. Из-за поворота вывалилась долбленка Крыва. Она шла криво, рывками, виляя носом из стороны в сторону, как подстреленная утка. Крыв не грёб, а мучился. Правое весло было сломано пополам — жалкий огрызок дерева торчал из уключины. Левым он пытался выровнять ход, но могучая струя безжалостно разворачивала киль, и ему приходилось тратить остатки сил, чтобы не дать посудине закружиться волчком. Лицо его налилось дурной кровью, жилы на бычьей шее вздулись толстыми веревками. Рот оскален — он хрипел сквозь зубы при каждом взмахе.

Конец гонки вышел уродливым. Крыв не справился с тяжестью лодки и со всего маху впечатал борт в песок берега. Долбленку подбросило так, что он едва не вылетел в ледяную воду. Несколько мужиков кинулись к нему, вцепились в борт. Крыв выбрался, со стоном переваливаясь через край. Его шатало. Широкая грудь ходила ходуном, воздух вырывался из глотки со свистом. В кулаке он всё ещё намертво сжимал обломок весла — как дубину.

Люди шарахнулись в стороны, образуя широкий круг. Тишина стояла такая плотная, что было слышно, как с его портов звонко капает вода на доски. Он вскинул голову. Его глаза нашли меня — и на дне этих глаз была черная пустота, а ещё желание порвать мне зубами глотку прямо здесь.

Мы стояли друг напротив друга. Он — насквозь мокрый, трясущийся от бессильной ярости, с жалким обломком дерева в кулаке. И я — с окровавленной тряпкой на руке, выжатый досуха, но стоящий ровно.

Атаман спрыгнул с валуна. Подошвы его кованых сапог захрустели песком. Он прошел сквозь толпу и встал ровно между нами. Посмотрел на Крыва. На измочаленное весло и треснувший борт долбленки. Затем перевёл взгляд на меня.

— Малёк пришел первым. С целой лодкой и веслами.

Бурилом выдержал паузу, позволив ватаге осознать сказанное.

— Малёк забрал победу.

Шум поднялся оглушительный. Кто-то орал дурниной от восторга, рыжий мужик с досады швырнул драную шапку в грязь, грязно кроя проигранные медяки.

— Да как так-то, мать вашу⁈

— Срезал! Точно под скалой прошел!

— Ай да плотник!

Атаман властно поднял руку, и гвалт мгновенно захлебнулся.

— Был уговор. Если проиграет Крыв — отдает свой нож. — Он медленно повернулся к здоровяку. Тот стоял, набычившись, буравя взглядом песок под сапогами. — Крыв. Плати долг.

Крыв медленно вскинул голову. Посмотрел на Атамана с отчаянным вызовом.

В Гнезде отдать свое железо — всё равно что порты прилюдно скинуть. Нож для ушкуйника — не просто лезвие, это его право на голос, его вес в стае. Отдать клинок тощему плотнику значило своими руками передать мне свою масть. Опуститься ниже в иерархии. А я этот вес по праву забирал.

Потом Крыв перевел взгляд на меня. В его расширенных зрачках полыхнуло чистое безумие. Правая рука метнулась за спину. Толпа дружно ахнула и шарахнулась назад. Я подобрался, перенеся вес на носки, готовый нырнуть под удар.

Крыв выхватил нож из ножен. Длинное лезвие хищно блеснуло на весеннем солнце. На один вздох он замер, до хруста сжимая рукоять. Казалось, он сейчас бросится, но давящий взгляд Атамана намертво пригвоздил его к земле.

Крыв со скрежетом скрипнул зубами и сделал шаг ко мне. Я не шелохнулся, хотя нутро орало об опасности. Он широко замахнулся и со всей дури, вкладывая в удар всю свою черную ненависть, вогнал лезвие в землю — в пальце от моего башмака.

— Подавись, щенок, — прохрипел Крыв.

Я криво усмехнулся. Наклонился и рывком выдернул клинок, взвешивая в руке свое первое железо в этом мире. Нож, который только вчера хлебнул моей собственной крови.

Крыв отступил на шаг. Постоял секунду, глядя на меня с такой мукой, словно у него кишки рвались. Потом резко развернулся и молча попер прочь, грубо расталкивая людей. Ватага торопливо расступалась, провожая его взглядами.

Атаман посмотрел мне прямо в глаза. Усмехнулся:

— Ты меня удивил, Малёк. Мало в ком столько стержня. — Он сделал вескую паузу. — Завтра выходим на реку. Ты пойдёшь с нами на руле. Ты — кормчий.

Толпа снова пошла рябью — кто-то одобрительно гаркнул, некоторые недовольно заворчали, не веря, что пацану доверят ушкуй. Атаман вскинул кулак, требуя тишины:

— Кто против моего слова?

Тишина. Ни одна псина в стае не рискнула открыть пасть.

— Добро, — рубил слова Бурилом. — Расходитесь. Точите железо.

Люди нехотя потянулись к избам, размахивая руками и в деталях обсуждая каждый поворот этой бешеной гонки.

Щукарь подошёл ко мне и опустил руку на плечо:

— Пошли, Кормчий. Нужно дух перевести да руку твою заново перетянуть — мясо разошлось.

Я скосил глаза на предплечье. Тряпица промокла насквозь — не только от речной воды, но и от свежей крови, но боли я не замечал. В крови гуляло только злое удовлетворение.

Я поставил на кон жизнь и сорвал банк.

Теперь, шагая за Щукарём через Гнездо, я спиной чувствовал чужие взгляды, но это были уже не насмешки и не жалость. Люди смотрели настороженно, с опаской. Малёк, который прошел Быки с завязанными глазами и забрал место Крыва.

Страх и уважение — это чистое серебро в таком месте. И сегодня я набил им полные карманы.

Пусть шепчутся. Я только начал.

Мы нырнули в сырой полумрак щукаревой избы. Старик молчал, и в этом молчании читалось почтение. Он изредка бросал на меня косые взгляды, словно всё ещё сомневался, человек ли перед ним. Усадив меня на чурбак, он порылся в старом сундуке, достал чистую ветошь и пузатую глиняную сулею, заткнутую деревянной пробкой.

— Сейчас промоем, стянем на совесть, — пробормотал он, осторожно сматывая пропитанную кровью тряпку.

Рана открылась. Края разрубленного мяса страшно разошлись от натуги, густая кровь сочилась наружу. Щукарь зубами выдернул пробку. В нос шибанул резкий, кислый запах старого уксуса и прелых трав.

— Стисни зубы, — буркнул он и щедро плеснул мутную дрянь прямо на открытую рану.

Боль полоснула лютым огнем. Казалось, к руке приложили раскаленный кузнечный клещ. Я дернулся всем телом, стиснул челюсти, но не проронил ни звука. Перед глазами поплыли цветные круги.

— Добро, — удовлетворенно крякнул Щукарь, видя, что я не завыл. — Раз жжет — значит, гниль выедает. Затянется как на дворовом псе. Рубец, знамо дело, останется, да и леший с ним. У правильного кормчего шрамов должно быть в достатке — как зарубки на дереве.

Он ловко наложил чистую льняную ветошь, перехватил руку ремнем, затягивая узел крепко, но с умом, чтобы не пережать жилы.

— Готово, — старик вытер узловатые пальцы о порты и посмотрел на меня прямо. — Ты сегодня всей стае нос утер. Я полвека воду топчу, всякого насмотрелся, но такого… — он покачал седой головой. — Такого не было. Пройти Быки вглухую, обойти Крыва, да так гладко, будто ты с рекой кровью побратался…

Я коротко кивнул в знак благодарности. Щукарь хлопнул меня по спине, словно печать качества поставил.

— Ты теперь Кормчий, Ярик. Атаман тебе верит, мужики за тобой в бой пойдут. Но старика послушай… — Он понизил голос, перейдя на хриплый шепот, и в его глазах мелькнула тень суеверного ужаса. — Река ошибок не прощает. Обычный глаз сквозь дубовую доску не видит.

Он привычным движением коснулся костяного амулета на впалой груди и трижды сплюнул через левое плечо.

— Не ведаю, кто тебе путь на ухо шепчет — светлые духи или сам Чернобог воду мутит. Да только будь осторожен. У такой ворожбы всегда есть цена, и платят за неё кровью. Смотри, чтоб твоим людям расплачиваться не пришлось.

Я кивнул старику и вышел наружу. Затекшие ноги сами понесли к общинному бараку. Нужно упасть и закрыть глаза. Чутье выпило меня досуха — в висках уже разгоралась тупая боль, требуя платы.

В бараке стоял густой дух прелой овчины. Мужики еще шумели на улице, ну а я рухнул на свои доски у самой печи, подкинул пару поленьев в огонь и закрыл глаза.

Сон не шел.

Дурная кровь всё ещё кипела, сердце гнало по жилам остатки злой радости. Я забрал руль, но засаду не снял. Волк всё ещё точит на меня клыки. Крыв, растоптанный и униженный на глазах у всей стаи, никуда не испарился. Теперь я для них не просто наглая помеха, а личный враг.

Скрипнула тяжелая дверь. По ногам потянуло ледяным сквозняком. Я нехотя разлепил веки. В дверном проеме стоял Волк.

Он шагнул внутрь, по-хозяйски задвинув за собой засов, и отсекая уличный гомон. Подошел к моим нарам и остановился в двух шагах. Мы молча мерили друг друга взглядами.

Затем Волк усмехнулся.

— Добрая вышла потеха, Кормчий, — негромко бросил он. — Очень добрая. Ты всю стаю на уши поставил. Меня в том числе.

Я молчал, не моргая. Волк качнулся вперед, нависая надо мной:

— Крыв — тупое мясо. Дал злобе залить глаза. Всадил весло в сваю, сломал дрын и сдал гонку. — Он презрительно цокнул языком. — Дурнина. Я так не делаю. Я голову холодной держу и ждать умею.

Повисла тяжелая пауза.

— Поглядим, как ты запляшешь в настоящем деле, Ярик. Гонка по домашней протоке — это забава, а вот поход на незнакомую воду, бой с купеческой охраной, скользкая от крови палуба… — его голос упал до шелеста ножа по точильному камню. — Там всё иначе. Там нет баб на берегу и нет Атамана, который прикроет своим веским словом. Там только река, чужаки… и свои.

Он наклонился ближе. В его глазах застыло спокойствие убийцы.

— А своим, Кормчий, верить надо. В рубке спина-то всегда открыта.

Тонкие губы дрогнули в улыбке, но глаза остались ледяными.

— Очень надеюсь, что ты переживешь свой первый выход на воду. Жалко будет потерять такого… толкового кормчего так глупо.

Он выпрямился, крутнулся на каблуках и двинулся к выходу своей мягкой поступью. У самой двери бросил через плечо:

— До похода, Кормчий.

Его пальцы легли на кованую скобу.

— Волк, — тихо, но жестко окликнул я.

Он замер. Медленно повернул голову. Я смотрел на него снизу вверх, не поднимаясь с досок.

— Заруби себе на носу, — сказал я. — Если Кормчий словит перо в спину — ушкуй в ту же секунду распорет брюхо о камни и тогда мы оба пойдем на дно кормить раков. Вспомни об этом, когда решишь встать у меня за спиной.

Волк молчал. Его глаза сузились в щели, а затем рот скривился в усмешке.

— Я запомню, — сухо отрезал он.

Дверь с глухим стуком захлопнулась.

Маски сорваны и прямая угроза озвучена. Он в лицо пообещал мне смерть, завернув это в заботу о здоровье. Комар носа не подточит. Хитрый ублюдок. Теперь моя работа усложнялась вдвое. Вести ушкуй сквозь речные заломы и одновременно ждать ножа под ребра от своих же людей.

Я медленно выдохнул. Что ж. Хочет играть грязно — я готов. У меня есть чутье, есть мое место на корме и опыт, который им и не снился. Закинув руки за голову, я уставился в темный потолок.

Поглядим, кто кого скрутит, серый. В моей голове нарисованы такие мели, о которых ты отродясь не слышал.

Я вышел из барака, когда солнце уже перевалило за полдень. Атаман стоял у стапелей. Заметив меня, махнул рукой.

Я подошёл. Он цепко оглядел свежую повязку на руке, осунувшееся лицо и прямую спину.

— Оклемался?

— Вполне.

— Добро. Завтра поутру выходим. До вечера ушкуй должен быть готов к походу. Ты на руле, с тебя и спрос.

Он загнул толстый палец, перечисляя:

— Проверишь, снасти, весла. Ты его латал, все гнилые места знаешь. Раскидаешь гребцов по банкам — ты их видел, знаешь, в ком сколько дури. Проверишь припасы — воду, сухари, пеньку и смолу про запас.

Атаман навис надо мной, впиваясь тяжелым взглядом:

— Отвечаешь головой. Если посудина встанет посреди русла — спрошу с тебя. Если мужики сдохнут на веслах раньше времени — спрошу с тебя. Уяснил?

Он ждал обычного кивка, но я ответил, как мастер, принимающий заказ:

— Сделаю чисто, но мне нужны люди и право решать.

Бурилом вскинул густую бровь:

— Какое еще право?

— Дай двоих толковых мужиков в помощь и скажи кладовщику, чтоб закрома мне открыл без лишнего скулежа. А главное — команду по банкам я рассажу сам. Как сочту нужным. Без нытья и «хочу — не хочу».

Атаман гулко усмехнулся в бороду.

— Деловой. Добро. Щукаря бери, он мужиков знает. На склад зайдешь от моего имени, а кто пасть посмеет открыть против твоей рассадки — волоки ко мне, я быстро зубы пересчитаю. Исполняй.

Я поднялся на палубу. Со стороны ушкуй казался крепким, но между «казаться» и «быть» — огромная разница. Река ошибок не списывает.

Щукарь привел двоих: жилистого, как канат, Рыжего и еще одного широкоплечего мужика по прозвищу Молчун.

— Атаман велел тебя слушать, — буркнул Щукарь. — Что делать будем, Кормчий?

Я не стал разводить словесные кружева.

— Рыжий — проверь ещё раз днище. Ладья на воде, дерево разбухло, но если где пакля сопливит — пробивай заново насмерть. Потом проверь каждую уключину и упоры для ног под банками. Хруснет гнилой упор на рывке — гребец спину сломает и всем ритм угробит. Уключины щедро смажь салом, чтоб весла не визжали.

Рыжий кивнул, переварив задачу. Я повернулся ко второму:

— Молчун — лезь на мачту. Перебери снасти. Если хоть одна пенька протерлась до нитки — срезай и меняй. Мы со Щукарём берем на себя корму и рулевое весло. За работу.

Мужики переглянулись, но спорить не рискнули. Мой тон не оставлял места для пустой болтовни.

Остаток дня мы проторчали на ладье. Вывернули всё наизнанку. Проверили бочонки с пресной водой — четыре мерных бочонка, ведер по пять каждый; на седмицу должно хватить, если воду зря не лить. Сухари, солонина — запас собран. К закату ушкуй перестал быть просто лодкой. Он стал зверем, готовым к прыжку.

На берегу уже топталась ватага. Все ждали Атамана. Я вышел на край палубы.

— Слушай команду! — мой голос хлестко разнесся над толпой. — Завтра я стою на руле, а значит, кому на какой банке потеть — решаю я.

По рядам прошел недовольный ропот, но быстро затих.

— Загребные — Клещ и Бугай, — я ткнул пальцем в двух самых здоровенных мужиков. — Ваша задача — держать ровный ритм. Рыжий, Гнус — ваша вторая банка. Щукарь — встанешь на рулевой подхват. Остальные…

Я называл имена, тасуя людей так, чтобы крепкие перекрывали слабину тощих, а битые речники сидели в паре с молодняком. Я выстраивал команду так, как зодчий подгоняет бревна в срубе — чтобы не было ни единой щели. Возражений не последовало. Утренняя победа над Крывом дала мне тот вес в стае, которым я сейчас пользовался по праву.

Из избы вышел Бурилом. За ним тенями скользили Волк и мрачный Крыв. Атаман окинул взглядом ватажников, коротко кивнул мне.

— Добро. Все в сборе. — Он повернулся к стае. — Завтра потрошим «Куницу». Три купеческие ладьи прут с низовьев. Груз жирный. Охрана из наемников есть, но их мало.

Он быстро обрисовал план: засада в камышах, резкий бросок наперерез, абордаж. Просто, подло и наверняка.

Я слушал вполуха, намертво запоминая только свою задачу. От меня требовалось вытащить ушкуй на расстояние одного прыжка и жестко притереть борт к борту. Тонкая работа. Волосок к волоску.

Сходка закончилась. Ватага с гомоном потянулась к котлам с вечерним варевом. Я задержался на палубе. Ещё раз, для верности, дернул кожаные ремни крепления на рулевом весле. Держит намертво.

Корабль готов. Команда тоже.

Я поднял голову и поймал на себе пристальный взгляд Волка. Он стоял у костра, задумчиво поигрывая на свету лезвием ножа. Увидев, что я смотрю, он театрально, медленно провел большим пальцем по заточенной кромке и издевательски подмигнул. Я ответил ему спокойной усмешкой.

Блефуй, сколько влезет, серый. На воде закон диктую я.

Я спустился по сходням на стылый песок. Завтра всё изменится. Палуба будет скользкой от крови. Сегодня я сделал всё, что требовал этот жестокий мир.

Капитан ледокола готов принять свой первый настоящий бой.