Речной Князь

Глава 19

В волчьей стае закон простой: Кто выше всех — тот и будет свой.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Атаман первым спрыгнул с носа на влажный песок. Сапоги чавкнули в прибрежной грязи. Он быстро огляделся, словно волк, примеряющийся к новым угодьям. Заводь была тихой, наглухо укрытой стеной ивняка и камыша, от воды тянуло сыростью и гниющим листом. Бурилом повернулся к команде и коротко махнул:

— На берег. Размять кости. Без шума.

Ватага безмолвно посыпалась с ушкуя. Гребцы падали на песок, с кряхтением растирали забитые в камень спины и плечи.

Я остался у руля, сливаясь с рекой. Ладони лежали на древесине потеси. Дар дремал, показывая лишь стоячую воду вокруг.

Атаман бросил пару слов Щукарю. Старик кивнул и махнул мне:

— Малёк, подь сюда.

Я разжал пальцы, спрыгнул на берег и подошел. Атаман стоял, скрестив руки на груди, и смотрел сквозь заросли в сторону невидимого русла. Затем достал из-за пазухи кусок грубой кожи, пахнущий застарелым потом, и расстелил его на плоском валуне.

Я присмотрелся к самодельной карте. Она была начертана углем и охрой: река — жирной линией, берега — частыми штрихами. Крест — Гнездо, круг — Зубы, ещё один ниже — Куница. Рядом с Куницей отходила влево черточка — наш затон.

Атаман ткнул толстым пальцем в точку ниже по течению, где река плавно забирала вправо:

— Вот здесь излучина. Караван пойдёт по стрежню, будет огибать мыс. Мы встанем за поворотом, вожмемся в берег, в тень. Они нас не увидят, пока носами не столкнемся. Как только вылезут — бьем в борт, отрезаем путь назад и впечатываем их в отмель.

Он говорил рублеными фразами. Чувствовалось, что этот капкан он захлопывал не раз. Быстрый удар исподтишка и дело сделано.

Щукарь навис над картой, скребя бороду:

— Место доброе. Далеко ли грести до излучины?

Атаман прикинул на глаз:

— Рядом. Вон за тем выступом. Шагов пятьсот, может, шестьсот. Выйдем затемно и тихо туда подойдем.

Бурилом повернулся ко мне. В его внимательном взгляде скользнуло признание — я перестал быть приблудой, став полезной отмычкой.

— Что скажешь, Кормчий? — спросил он негромко. — Твои речные духи молчат? Доброе место?

Я прикинул расстояние по карте, глянул на черную стену леса. Шагов пятьсот-шестьсот.

Далековато.

Еще утром я чуял воду шагов на триста-триста пятьдесят, а дальше всё тонуло в мути. Можно было проломиться через ивняк, подойти поближе и уже оттуда все Даром осмотреть, но зачем бить ноги по бурелому в темноте, если можно и отсюда попробовать. Надо просто поднажать. Вдруг после Зубов что-то изменилось? Не дотянусь — тогда и прогуляюсь.

— Обожди малость, — бросил я.

Пробежался, поднялся на борт, положил ладони на руль и закрыл глаза, опуская сознание в черную воду.

Триста шагов пролетели легко. Старая граница. Дальше всё начало затягиваться туманом. Я стиснул зубы и надавил волей, пробивая муть. Тяжело, со скрипом, но река пустила дальше.

Четыреста шагов…

Кровь гулко ударила в виски. Чутье стало вязким, картинка пошла мазками, но крупные водовороты и мели я различал.

Пятьсот шагов.

Голову повело. Тело и так выжали досуха, а я рвал из него последние жилы, но всё же достал и смог «увидеть» излучину.

Там огромная масса воды с ревом била в правый берег, а слева выходила обратка. Атаман прав, там идеальный мешок для засады.

Раз уж дотянулся, я мазнул чуть дальше, за поворот. И вот там течение мне не понравилось. Сразу за мысом русло сжимало берегами. Река там ускорялась, вода неслась зло и быстро. Всё ясно.

Я открыл глаза. Мир качнулся, под носом стало мокро. Боль резанула под черепом. Я поморщился, пережидая приступ. Провел пальцами — кровь. Пережал всё-таки, но это была честная плата за знание. Зато по кустам шариться не пришлось.

Я спрыгнул на песок, вытер кровь о тряпку и вернулся к валуну.

— Место доброе, — сказал я спокойно. — Слева обратка, тихая вода. Встанем намертво, веслами маслать почти не придется.

Атаман довольно крякнул.

— Но, — я ткнул пальцем в кожу дальше за поворот. — Если придется сваливать с боем — тут будет гнилое дело. Сразу за мысом река сужается. Прёт как бешеная. Выгребать против такой струи замучаемся. Если застрянем — нас там прихлопнут. Намотай на ус.

Щукарь нахмурился:

— Вдруг погоня станется, Атаман? Там же не только торгаши.

Атаман покачал головой:

— Караван Куницы торговый. Охрана есть, без нее никак, но бьем на внезапности. Ударили, взяли свое и ушли.

Он посмотрел на меня в упор:

— Боишься увязнуть?

Я встретил его взгляд, не моргнув:

— Говорю то, что река шепчет. Бить оттуда славно, а отходить — паршиво. Если караван упрется, течение нам в лоб ударит.

Атаман молчал, буравя взглядом карту и хмуря брови. Пальцами он выбивал какой-то ритм по кожаной перевязи..

Щукарь глухо добавил, разрывая напряжённое молчание:

— Малёк дело говорит, Атаман. Вспомнил я то место. За излучиной река в трубу стягивается. Если бой завязнет и придётся уходить — будем кровью харкать.

Бурилом задумчиво выдохнул через нос. Ткнул пальцем в другую точку на коже — чуть ниже по течению, где река снова разливалась шире:

— Добро. Встанем не сразу за мысом, а ниже. Вот здесь. Поворот нас все равно прикроет, но места для разгона будет с избытком.

Щукарь склонился над картой, щурясь в подступающей темноте.

— Так оно вернее, — прокряхтел старик. — Но и шансов упустить добычу больше. Если торгаши пойдут на всех веслах, маслать вдогонку замучаемся.

Атаман хищно усмехнулся, блеснув в полумраке желтыми зубами:

— Не упустим. Кормчий их почует раньше, чем они нас глазами срисуют. Верно, Кормчий?

Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде читался даже не вопрос, а уверенность. Я окончательно прошёл проверку и теперь хитрый Атаман готов использовать мои умения на полную. Что ж, это хорошо.

— Верно, Атаман, — ответил я, глядя ему в глаза.

Бурилом кивнул, свернул кожу и сунул её за пазуху. Развернулся к ватаге, которая уже расслабленно растеклась по песчаному берегу.

— Слушать сюда, — проговорил он, прерывая шепотки. Люди мгновенно подобрались. — Ладью укрыть ветвями так, чтоб и с двух шагов сливалась с берегом. Огня не палить, жрать всухомятку. Оружие проверить. Спать по очереди, до рассвета снимаемся. За дело.

Команда неохотно зашевелилась. За день устали все, но деваться некуда. Гребцы потянулись к зарослям рубить лозу, кто-то поволок с палубы мешки с сухарями.

Атаман шагнул ко мне вплотную. Навис горой, заслоняя звездное небо, и понизил голос до рычащего шепота:

— Ты был прав насчёт течения. Я о нем знал, а Щукарь подтвердил. Значит, не брешешь и цену себе не набиваешь.

Он выдержал паузу, глядя мне прямо в переносицу.

— Я не знаю, кто тебе шепчет, Малёк, и выпытывать не стану, — голос Атамана звучал глухо. — Пока твоя чуйка работает на ватагу и приносит добычу — мне плевать, откуда она взялась.

Я не отвел глаз, слушая вожака.

— Завтра от тебя зависит всё дело, Кормчий, — Бурилом чуть подался вперед. — Я на тебя поставил перед всей стаей. Покажи им, что я не ошибся. Не подведи.

— Не подведу, Атаман.

Он весомо, по-мужски хлопнул меня по плечу. Силищи все же Бурилом был немерянной:

— Добро. Иди к ладье, помогай. Нечего в темноте столбом стоять.

Я подошёл к борту, подхватил охапку срезанного ивняка и начал плотно вплетать влажные, пахнущие ветви в веревочную оснастку.

Ночь сгущалась стремительно. Из-за крон ивняка, перекрывающего небо, темнота в заводи стояла такая плотная, что хоть глаз коли.

Управились быстро. Ватага работала слаженно и без лишнего трепа. Ветки камыша и лозы укрыли борта, нависли над палубой лохматым шалашом. Вскоре ушкуй исчез. На его месте вырос пологий холм, сросшийся с берегом — со стороны реки нас теперь не высмотрел бы и филин.

Атаман обошел тайник кругом, довольно крякнул:

— Годится. Теперь слушать.

Он обвёл людей взглядом.

— Выставить дозор. По двое. Первая стража — Шрам и Лихо. Встать у горловины протока, глаз с реки не спускать. Услышите неладное — будить меня тихо. Смена по моей команде. Остальным — спать. Как начнёт сереть — подъем. До того момента — тишина, как в могиле.

Шрам и Лихо молча подхватили топоры и растворились во мраке, уходя к устью. Ватага начала устраиваться на ночлег. Кто-то мостился прямо на досках под навесом из веток, кто-то падал на остывающий песок, подкладывая кошмы, а под голову жесткие мешки.

Ужинали вслепую, наощупь. Я сел у самого борта, достал кусок вяленой рыбы и вгрызся в жесткое мясо. Рыба была дубовой и соленой до горечи, но после бешеного дня на воде казалась слаще меда.

Рядом, покряхтывая, опустился Щукарь. В темноте он молча сунул мне в руку еще один толстый ломоть мяса из своих, дедовских запасов.

— На, Малёк. Жуй. Завтра хребет ломать придется, дурь тебе понадобится.

Я принял еду, коротко кивнув в пустоту. Мы жевали в глухой тишине, слушая, как чавкает грязь под сапогами дозорных и тихо плещется вода.

— Спать будешь? — глухо спросил старик.

— Попробую.

Щукарь хмыкнул в бороду:

— Пустое это. Я твою породу чую. Ты из тех волчат, что перед сечей глаз не смыкают. Мысли спать не дают, так?

Он прав, крыть было нечем. Старик дожевал, вытер сальные пальцы о штаны и с кряхтением поднялся:

— Ладно. Пойду я. Старым костям покой нужен, а ты давай, тоже приваливайся. Может и удастся хоть ненадолго глаз сомкнуть

Он ушёл под навес, завернувшись в кошму.

Лагерь затихал. Недалеко ворочались, кто-то уже засвистел носом во сне. Бурилом лег у мачты, привалившись к ней спиной — так лучше было видно вход в затон. Волк устроился на носу, отдельно от всех.

Я привалился затылком к борту, сунув под голову мешок. Ночь тянула тепло жадно, по-весеннему бесстыдно. Закрыл глаза, пытаясь провалиться в сон, но в голове крутилась река и события сегодняшнего дня.

Я открыл глаза. Холодные звезды смотрели равнодушно. Рука сама скользнула к рулевому веслу и легла на дерево. Гладкая рукоять приятно холодила кожу, успокаивая.

Дар проснулся сам собой. Легко, без натуги и боли в висках.

Я скользнул сознанием сквозь толщу воды, опускаясь на илистое дно заводи. Под днищем нашего ушкуя суетилась стайка мальков — крошечные искорки суетливой жизни в черной бездне. Я лениво потянулся чуть дальше, к выходу из протока, расширяя круг…

И вдруг замер.

По воде прошла дрожь.

Слабая, едва уловимая, но она повторялась и шла по воде в четком такте.

Сон слетел мгновенно, словно меня окатили ледяной водой. Я подобрался, намертво вцепившись в руль, и потянулся Даром навстречу этой мерной, надвигающейся поступи реки.

Бум… шшш… Бум… шшш…

Это были вёсла. Много вёсел. Десятки лопастей, вспарывающих воду в едином ритме. Они толкали тяжёлые посудины, прущие натужно, ломая встречное течение.

Какого лешего?

Я вслушивался, двумя руками ухватив потесь. Звук шел снизу, оттуда, откуда мы ждали гостей. Я чуял даже не сами ладьи, а накатную волну, которую их носы гнали перед собой.

Твою мать. Они решили идти вглухую. Под покровом ночи, пока река пуста проскочить опасные места. Значит у них есть кто-то очень опытный, раз они решили так рисковать. Хитрые, битые твари.

Сон как рукой сняло. Атаман ждёт их по свету. На утреннем ударе завязан весь расчет. А купцы уже здесь.

Промедлим хоть на пару вздохов — они пройдут мимо излучины. Добыча уплывет, и мы останемся сосать лапу.

Я резко поднялся, оглядывая спящий лагерь. Атаман лежал у мачты неподвижной горой. Волк глухо посапывал. Щукарь давал храпака. Дозорные у горловины протока пялились во мрак, но толку от них было с гулькин нос. Глазами в этой смоле ничего не высмотришь, а ушами они зацепят плеск, только когда караван поравняется с нами. Будет поздно.

Я отпустил весло и в два бесшумных шага оказался у мачты.

— Атаман, — мой резкий, свистящий шепот ударил по ушам не хуже крика.

Бурилом метнулся с настила диким зверем. Рука уже намертво сжимала топорище, глаза оглядывали темноту. Ватага заворочалась, просыпаясь: кто-то глухо матюгнулся, звякнула сталь выхваченных засапожников.

Атаман нашел меня взглядом.

— Что? Напали? Откуда? — прорычал он едва слышно.

— Идут, — выдохнул я, не повышая голоса, но чеканя слова. — Купцы идут три ладьи. Прямо к нам вверх по течению.

Атаман замер. Встрепенувшаяся команда застыла, таращась на меня в потемках.

— Что ты мелешь, Кормчий? — тяжело бросил Бурилом, опуская топор, но не разжимая пальцев. — Какой, к бесам, караван? Ночь глухая.

— Они идут ночью, — я шагнул к нему вплотную. — Несколько лодей. Груженые хорошо, сидят глубоко. Решили проскочить по темноте, чтоб безопасней.

Над палубой повисла тишина. Тридцать пар глаз смотрели на меня, потом переводили взгляд на вожака.

Бурилом давил меня немигающим взглядом. В нем боролись остатки сна, недоверие и звериная настороженность хищника. Он взвешивал: рехнулся малец или говорит дело.

— Уверен? — спросил он хрипло, выдыхая мне в лицо чесночным духом.

— Да. — Я не отвел глаз. — Я чую их. Они еще за поворотом, но идут прямо в капкан. Если не снимемся сейчас — упустим.