Речной Князь

Глава 16

Руби канаты, забудь покой, Кровь перемешана здесь с рекой.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Рёв воды нарастал с каждым ударом сердца.

Сначала это был далёкий гул, едва различимый за плеском лопастей. Потом он стал громче и превратился в непрерывный рокот, похожий на рычание просыпающегося исполина. Ещё через малую четверть он пожрал все остальные звуки, заполнив собой всё пространство. Оглушительный рев воды, которая с яростью бросалась на камни. бил по ушам. От этого грохота по спине ползли мурашки, а зубы сами собой сжимались до скрежета.

Мы входили в Змеиные Зубы.

Река сузилась резко — с двухсот маховых саженей до сотни, а может, и того меньше. Берега взметнулись ввысь скалистыми стенами, склизкими от постоянной сырости и обросшими седой бородой мха. Вода, стиснутая в каменных тисках, неслась с одуревшей скоростью. Белая от пены, она вздымалась уродливыми буграми над скрытыми отмелями и срывалась водопадами с подводных уступов.

Из ревущего потока торчали острые скалы — настоящие клыки в пасти гигантского чудовища. Некоторые из них возвышались на рост человека, поблёскивая под кровавым закатным солнцем, другие коварно прятались под водой, выдавая себя лишь пенными бурунами. Между этими каменными ножами петляли узкие, извилистые промоины, где течение сходило с ума, сталкиваясь, закручиваясь в воронки и выплевывая обратные струи.

Команда на банках замерла. Мужики таращились вперед с суеверным ужасом. Даже привыкшие к крови бойцы Волка вжались в тюки.

Я стоял на помосте, намертво стиснув непокорную рукоять потеси, и «слушал» реку всем своим нутром. Дар показывал мне Зубы во всей их гибельной красе, какими их не видел ни один зрячий.

Первый проход скалился метрах в тридцати впереди — кривой коридор между двумя исполинскими глыбами, торчащими как распахнутые ворота в пекло. Течение там с размаху било в правую скалу, жестко отбрасывалось и рождало мощный отбойный поток влево. Сунешься туда бездумно и вода подхватит нос, развернет ладью лагом и размажет о камень так, что останутся только щепки.

Но я «видел» правильную тропу. «Слышал», где бешеная струя слабеет и где можно проскользнуть, не подставив борт.

— Правый борт — полхода! Левый — навались! Входим резаным углом! — заорал я во всю глотку, перекрывая рев.

Ладья накренилась, зачерпнув носом, и нацелилась прямо в узкую щель между глыбами. Вода схватила нас мгновенно. Ушкуй рванулся вперед с удвоенной прытью. Вокруг взревела пена, ледяные брызги ударили в лицо.

— Держать курс! Ритм не ломать!

Гребцы рвали жилы, лопасти били в едином, бешеном ритме. Проход приближался пугающе быстро. Каменные ворота надвигались, заслоняя небо, готовые раздавить нас в труху.

До удара оставались считанные вздохи.

— Правый борт — сильнее! Ломай струю! — я всем весом навалился на руль, выводя корму.

Правый борт ударил лопастями так, что черенки жалобно затрещали. Ушкуй выровнялся, и острый нос пропорол пену точно по центру промоины. Мокрые скалы пронеслись мимо — так близко, что я успел разглядеть глубокие трещины и дрожащие капли на камне. Маховая сажень до правого борта. И того меньше до левого.

Мы проскочили.

Ладья вылетела из каменных ворот на короткий, условно тихий плес. Команда шумно, выдохнула, отпуская напряжение.

Но расслабляться рано.

Дар уже ввинчивал в виски ледяные иглы: впереди ждал второй капкан. Поперёк всего русла, от стены до стены, дно страшно вздыбилось ощетинившимся каменным хребтом. Он был похож на гигантскую тёрку.

Вода над ней бесновалась. Поток с ревом расшибался о подводные зубья, взлетая белыми столбами брызг, кипел и плевался.

Пройти напролом дурной силой — значит счесать всё днище вместе с килем до самых банок за один удар сердца. Нам нужна лазейка.

Я лихорадочно шарил чутьем по этой бурлящей каше. Где? Пусто. Камень. Снова камень.

Есть!

С самого левого края жалась узкая, кривая промоина между береговой кручей и началом гряды. Словно трещина в монолитной стене.

— Левый борт — табань! Правый — навались! — мой голос сорвался на хрип. — Резко влево!

Ушкуй, осевший под тяжестью людей и груза, слушался с неохотой. Нос повело влево, но коварное боковое течение с силой пихало нас под ребра, пытаясь стащить на подводные колья. Я нутром, через дрожащее древко руля, ощущал, как жалобно скулят дубовые шпангоуты. Лодка вибрировала от натуги.

— Оба борта — рвите воду!!!

Мы втиснулись в каменный желоб. Слева на нас наваливалась стена берега. Казалось, протяни руку — и обдерешь костяшки до мяса.

А справа бурлил настоящий ад. Подводные камни сидели так мелко, что я различал их черные горбы под слоем пены. Аршин вправо — распорем киль. Аршин влево — размозжим борт о скалу.

Мы летели по кипящему коридору шириной едва в два корпуса лодьи. Сжатая вода гнала нас вперед со страшной скоростью.

— Держать ход! Не вилять!

Я чувствовал, как рулевое весло бьется в руках, словно живое, пытаясь вырваться.

Мужики на банках забыли про усталость, превратившись в двужильных демонов. Клещ и Бугай впереди ломали воду с остервенением. Даже спесивая «белая кость» перестала строить из себя бояр. Кольчужники сидели бледные как смерть, вжимаясь в центр лодьи, понимая, что в этой купели их броня станет пудовой гирей. Здесь, в каменном мешке, спасало только дерево весел.

Мы пронеслись сквозь теснину, чиркнув концами лопастей о мокрую стену, и вылетели на короткий простор. Смертельная гряда осталась позади. Течение подхватило нас, понесло дальше, наливаясь еще большей злобой.

Вода под килем стала черной. Река разгонялась перед главным испытанием. Впереди из воды уже вырастала черная башня Поворота.

Река здесь не просто виляла — она с размаху ломалась о гигантскую скалу-монолит, торчащую посреди русла, как указующий перст. Могучая струя била в этот камень, захлебывалась собственной массой и сворачивалась обратно, рождая в самом центре водоворот — огромную жадную глотку, способную засосать в ледяную тьму вековое дерево. Центр воронки проваливался на сажень ниже уровня реки. Затянет туда корму — и ушкуй хрустнет пополам, как тонкая лучина.

Дар в голове взвыл дурным голосом, но путь там всё же был. Тонкий, как лезвие бритвы. Вдоль самого левого берега, где вода, жестко отброшенная от скалы, на какой-то миг замирала, прежде чем рухнуть в крутящуюся бездну.

— Правый борт — полхода! Левый — рви на себя! — заорал я до кровавых пятен в глазах. — К берегу! Жмись к скале!

Ладья неохотно, со скрипом дерева, начала заваливать нос. Мы пошли к спасительной стене, но корму… корму начало неумолимо слизывать вправо. Прямо в эту чёрную пасть. Я почувствовал, как рулевое весло налилось свинцом. Дурная тяга водоворота вцепилась в наш киль.

— Левый — руби воду! — я почти висел на черенке. — Жить хотите⁈ Греби!

Гребцы левого борта, косясь на вращающийся в двух шагах от них ад, заорали от ужаса и навалились на весла так, что древки изогнулись дугой. Мы ползли по самой кромке. Слева — скользкая стена, справа, на расстоянии вытянутого багра — ревущая, черная воронка.

Ушкуй опасно накренился на правый борт, втягиваемый силой крутояра. Ледяная вода плеснула через край, окатив кольчужников. Кто-то заскулил от страха. Шпангоуты затрещали так громко, словно гвозди начали вылетать из пазов. Мои руки сводило судорогой, мышцы горели огнем, но я держал корму, не давая ей сорваться за грань.

Мгновения растянулись в бесконечность. Водоворот, не получив свою добычу, разочарованно плюнул нам вслед пеной. Хватка ослабла. Ладья выровнялась, спрыгивая с речного лезвия на ровный поток.

Поворот остался за спиной. Впереди лег прямой участок — сумрачный каменный коридор. Вода здесь шла быстро, но гладко, без воронок и ям.

Но мужики не праздновали. Они сидели мокрые, серые лицом, глядя на проносящиеся скалы расширенными глазами. Они только что заглянули в пустые зенки смерти.

Руки гребцов ходили ходуном, груди тяжело вздымались, но теперь в их взглядах, брошенных на меня, читалась уверенность в пацане на потеси.

Они до конца поверили Кормчему.

Сидящий на подхвате Щукарь судорожно нащупал на груди деревянный оберег, размазывая по бледному лицу ледяную пену пополам с потом.

— Духи речные… — прохрипел старик, ошалело оглядывая бурлящую позади мясорубку. — Клыки-то старые стоят, а вот дно меж ними ледоходом в кашу перепахало! Вон там раньше чистая вода шла, а нынче глыбы намыло, буруны кипят!

Он сплюнул за борт через левое плечо и с суеверным ужасом покосился на меня, а потом на сгорбленную спину бывшего кормчего.

— Закрылась старая тропа, Ярик. Наглухо закрылась. Если б нас Крыв по памяти туда повел — в щепки бы разлетелись о новые камни… Прав Атаман. Ох, прав.

Я его слушал краем уха, концентрируясь на пути.

— Ровный ход! Не рвать такт! Осталось чуть!

Мужики стиснули зубы и ударили дружнее. Ушкуй рванулся вперед, набирая спасительную скорость. Мы неслись по прямому желобу под глухой аккомпанемент воды.

Стемнело окончательно. Река стала черной смолой, а гребни пены — грязными лохмотьями.

Впереди нас ждал Финал.

Трезубец.

Три исполинских каменных столба торчали из пучины неровными обелисками. Один — ровно по центру, рассекая весь поток надвое, как клин дровосека. Два других — по краям, сжимая русло в тиски.

Вода здесь сходила с ума. Стиснутая камнями, она вздымалась горбами, бесновалась, бросаясь от стены к стене. Пройти этот ад — не просто мастерство. Это бросок костей с самой судьбой. Нам нужно было протиснуться в игольное ушко — поймать узкую струю живой воды аккурат между центральным «клыком» и левой скалой. Аршин вправо — и мы раскроим нос о центральный камень. Аршин влево — размажем левый борт по боковой стене.

Я выкрутил чутье до предела, до тупой боли за глазами. Осязал каждую струйку, каждый гнилой завихрень перед носом.

— Внимание! — мой рык еле пробился сквозь грохот Трезубца. — Самый малый! Держать центр!

Ладья начала вползать в пасть каменного мешка. Скалы нависли, намертво перекрыв небосвод. Гул стоял чудовищный. Бурлящая вода била в скулы ушкуя, пытаясь сбить курс. Я гасил эти рывки мгновенными командами:

— Правый — малый гребок!

— Левый — табань!

— Ровно держать!

Мы скользили по лезвию ножа. Черная туша центральной скалы надвигалась прямо на нос, заполняя собой весь мир. Нервы звенели, как перетянутая тетива.

Вот она, спасительная щель.

Ещё два удара весел. Ещё один рывок…

И в этот миг, когда мы уже повисли над бездной, случилось то, чего не ждал никто. Я всем телом, через потесь и дрожь палубы, почуял подлый, грубый сбой в ритме. Намеренный удар веслом в противоход.

Дар безошибочно высветил гниду.

Левый борт. Средняя банка. Крыв.

Вместо того чтобы выполнять команды, удерживая нос лодьи в узком коридоре, он вложил всю свою бычью дурь и рванул лопастью вперед. Сработал как подлый лом.

Этот единственный гребок сломал всё. Он чуть сбил угол лодьи, подставив скулу под бешеную струю и уже сама вода, подхватив ошибку, мгновенно швырнула нос ушкуя вправо. Прямо на центральный гранитный «клык».

Время растянулось. Я смотрел, как смертоносная скала летит нам навстречу, и отчетливо понимал: сейчас нас перемелет в фарш вместе с деревом.

— ПРАВЫЙ — ТАБАНЬ!!! — мой отчаянный вопль разорвал грохот порогов.

Я бросил всё своё тело на рукоять потеси. Навалился на дерево грудью, плечом, выкручивая дурной вес летящей махины. Рукоять уперлась, словно вросла в камень. Вода давила на перо руля с чудовищной дурью.

В плече сухо хрустнуло. Рана на предплечье, перетянутая Щукарем, лопнула. Горячая липкая кровь мгновенно пробила рукав и густо брызнула на древесину. Пальцы скользили в собственной юшке, но я вцепился в руль мертвой хваткой, мыча от боли и натуги.

Поворачивай, сука! Поворачивай!!!

Правый борт, чуя смерть, судорожно ударил веслами назад. Руль со стоном поддался. Ушкуй дернулся в судороге. Корму занесло, и нос отвернул от лобового удара буквально на толщину ладони.

Но уйти чисто мы уже не смогли.

Удар.

КР-Р-РАК!

Звук был такой, будто великану перебили хребет дубиной. Ушкуй с размаху влетел скулой борта в скалу. Нас тряхнуло с такой силой, что мужики кубарем посыпались с банок. Дерево визжало по мокрому граниту, во все стороны брызнула острая щепа. Длинная, выворачивающая нутро дрожь прошла по всему килю — от носа до самой кормы. Казалось, прямо сейчас треснут швы, и ледяная река хлынет под ноги.

Но мы проскрежетали. Бешеный ход и отбойная струя протащили нас сквозь ушко Трезубца, обдирая обшивку. Ещё секунда леденящего скрежета — и мы вырвались.

Рев воды как отрезало, он остался за спиной. Ушкуй выплюнуло на спокойную, широкую гладь вечерней реки. Ладью крутило и качало, но она не хлебала воду. Днище выдержало.

Я отпустил руль. Он сам выскользнул из окровавленных, дрожащих ладоней. Меня шатнуло к борту. Ноги сделались ватными, в глазах плавали черные мушки.

В гудящей голове билась одна мысль:

Он же с нами на одних досках сидит. Он что, решил сдохнуть?

Я поднял тяжелый взгляд на сгорбленную спину Крыва и всё понял.

Нет. Топиться он не собирался. Его задумка была куда подлее. Он хотел, чтобы ушкуй просто цепанул скалу. Чтобы треснула дубовая обшивка, мужики попадали с банок и началась паника. Тогда бы Атаман увидел: хваленый щенок-кормчий не сдюжил, разбил ладью в первом же серьезном деле.

Он хотел украсть мою победу. Смешать меня с дерьмом на глазах у стаи. Крыв — битый речник, он был уверен, что рассчитал силу тычка. Хотел лишь мазнуть бортом по камню. Тупая ярость залила ему зенки. Ради своей гнилой гордости он поставил на кон тридцать жизней, просто не поняв своей скудной башкой, что на таком бешеном ходу его «тычок» веслом мог похоронить нас всех под Трезубцем.

Тварь.

Моя кровь текла по пальцам, собираясь в тяжелые капли.

Кап. Кап. Кап.

На палубе стояла звенящая тишина. Никто не проронил ни слова. Слышалось только сиплое, загнанное дыхание тридцати мужиков да плеск воды о борта.

Атаман стоял на носу. Его не сбросило при ударе, словно он намертво врос в настил.

Очень медленно Бурилом повернулся к нам.

Его лицо было страшным. В сгустившихся сумерках глубоко посаженные глаза казались черными провалами голого черепа.

Он посмотрел на меня. Задержал взгляд на окровавленной руке и на расщепленном планшире борта, где зияла свежая, белая рана содранного дерева.

А затем перевел взгляд на левый борт.

На Крыва.

Бывший кормчий сидел ссутулившись, вцепившись побелевшими пальцами в весло, и затравленно смотрел в палубу.

В вечернем воздухе запахло смертью.