Речной Князь

Глава 15

Удача — девка, а Смерть — жена, Выпьем удачу свою до дна!

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Вечер перед походом застал Бурилома в его доме — добротной избе на краю Гнезда. Он сидел за столом, разглядывая карту реки при свете сальной свечи. Карта была грубой, нарисованной на выделанной шкуре углем, с неточными отметками мелей, но лучшей у него не было.

Завтра охота. Караван купца по прозвищу Куница — жирная добыча. Если взять караван без потерь, ватага будет сыта и одета до следующей весны. Но чтобы взять Куницу, нужно пройти через Змеиные Зубы.

Бурилом провёл пальцем по шкуре, останавливаясь на изломе русла, обозначенном частоколом кривых линий.

Змеиные Зубы — острые подводные камни, бешеная вода в узкой каменной теснине. Настоящее кладбище ладей, и он доверил провести ушкуй через это кладбище тощему мальчишке.

Бурилом усмехнулся в бороду.

Безумие? Возможно, да только он видел, что этот «Малёк» сделал на Старых Быках. Прошёл вглухую и сделал Крыва. Не оступился ни разу. Зубы страшнее Быков, но суть та же — у него есть чутье.

Кто-то шептался про глупое везение. Другие плели про колдовство. Бурилом в везение не верил.

А вот в призвание…

Пятнадцать лет на реке научили его: бывает чутьё, которое дороже серебра. Он начинал простым гребцом. Прошёл путь от весла до топора, от топора до места Атамана. Видел, как седые кормчие топили ушкуи от страха, и видел, как зеленые юнцы творили чудеса на чистой ярости.

Он выжил, потому что не держался за старые байки, а брал тех, кто давал дело. Мальчишка дал дело, значит, он полезен и опасен, как клинок без рукояти.

А тупым железом Бурилом не пользовался.

Дверь распахнулась без стука. Холодный сквозняк рванул пламя свечи, в избу шагнул Волк. Бурилом даже не поднял глаз от шкуры. Он знал, зачем тот пришёл. Волк подошел к столу и уперся кулаками в скобленые доски. Его узкое лицо перекосило от злости.

— Ты в своем уме, Атаман? — голос его прозвучал низко, с хрипцой. — Ты всерьез доверил этому щенку вести нас через Зубы⁈

Бурилом медленно поднял взгляд.

— Всерьез.

Волк ударил кулаком по столу. Свеча мигнула, тени метнулись по бревенчатым стенам.

— Он ведьмак! — выплюнул Волк. — Ты видел, что он творит! Прошёл Быки с завязанными бельмами! Это бесовщина! Он заведёт нас на камни! Сгубит стаю ради кровавой жертвы своему хозяину!

Бурилом слушал молча. Он знал Волка давно. Не очень умный, но очень умелый боец. Жаль что жадный до власти. Волк давно метил на его место, и внезапный взлет мальчишки-кормчего перебил ему всю масть.

Ты боишься не за ватагу, Волк. Ты боишься, что он станет нужнее тебя.

— Крыв — битый кормчий! — продолжал давить Волк. — Он ходил через Зубы много раз! Почему не он⁈

Бурилом наконец заговорил, и в его голосе лязгнула сталь:

— Ходил. Да только Крыв там ссытся, Волк. Может, река за зиму новые камни намыла, а может, и нет, но в прошлый раз он от страха нас чуть всех не угробил. Забыл, как днищем скрежетали?

Он выдержал паузу, придавив Волка тяжелым взглядом.

— А малёк прошел Жернова Быков вслепую. Вслепую, Волк! Доказал, что чует реку лучше Крыва. Лучше тебя и любого в нашем Гнезде.

Бурилом встал, распрямляясь во весь свой медвежий рост.

— Мне нужен купеческий груз. Пойдем в обход по широкой воде — придется три дня преть в камышах в засаде. За это время нас любой рыбак или княжеский разъезд срисует. «Куница» не дурак, пустит легкую лодку вперед, почует засаду и спрячется под острог. Через Зубы мы выскочим прямо к руслу глубокой ночью. Спрячем ушкуй, встанем в засаду, а с рассветом ударим наверняка. Ни одна собака не ждет нас оттуда, где плавают только мертвецы. И провести нас через этот ад живыми сможет только малёк.

Волк сжал челюсти так, что под кожей заходили желваки.

— А если не сдюжит? — прошипел он. — Если пустит ладью на дно?

Бурилом шагнул вплотную, нависая над Волком глыбой.

— Одна ошибка, Волк. Одна царапина на борту в Зубах — и я лично спущу с него шкуру. Живьем. Перед всей стаей.

Глаза Атамана потемнели.

— Но пока он не оступился — он Кормчий и ты будешь слушать его команды на воде. Без собачьего лая и советов. Ты делаешь свою работу — режешь глотки. Он делает свою — правит руль. Уяснил?

В избе повисла тишина. Только трещал фитиль сальной свечи.

Волк стоял неподвижно, глядя в глаза вожаку. В его зрачках плескалась лютая злоба, но он понимал: сейчас не время скалить зубы. Атаман всё еще сильнее.

Пока.

Наконец Волк коротко кивнул.

— Уяснил, Атаман.

Бурилом отступил, мгновенно теряя к нему интерес.

— Свободен.

Волк постоял секунду, сверля взглядом широкую спину вожака, затем резко развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь.

Бурилом остался один. Снова опустил глаза на карту, на кривой частокол Змеиных Зубов и криво усмехнулся.

Я чую, что ты вытянешь, мальчишка. Ты другой породы. Докажи мне завтра, что я не ослеп.

Он дунул на свечу.

Ярослав

Я стоял на причале, глядя на ушкуй. В белой мгле он казался спящим чудовищем. Туман лежал над рекой плотной овечьей шерстью, наглухо скрывая противоположный берег и превращая мир в царство серых теней. Звуки вязли в этом сыром молоке.

Холодно.

Утренний сквозняк с реки прошивал насквозь. Дыхание вырывалось изо рта белыми клубами пара. Я сжимал и разжимал кулаки, разгоняя стылую кровь. Пальцы должны быть живыми.

— Ярик!

Тихий оклик заставил меня обернуться. У края мокрых досок, зябко кутаясь в грубые шали, стояли Дарья и Зоя.

— Чего вам в такую рань? — спросил я, оборачиваясь.

— Вот, — Зоя робко шагнула вперед и протянула мне что-то. На узкой ладони лежал плетеный шнурок из крашеной шерсти с ввязанным в него гладким камешком с дыркой — «куриным богом». — Возьми, — зашептала она скороговоркой, глядя мне куда-то в ворот. — От лихой воды и от дурной стрелы. Ты… ты вернись, ладно?

Её пальцы, коснувшиеся моей руки, были ледяными. Дарья стояла молча, сурово поджав губы. Она не прятала глаз, смотрела взглядом женщины, которая проводила на реку не один десяток мужиков и не всех дождалась к ужину.

— Смотри там, малёк, — сказала она спокойным голосом. — Парней не топи и сам дурную голову под топор не суй.

Она сунула руку за пазуху и достала толстый ломоть ржаного хлеба, щедро посыпанный крупной серой солью.

— На, сжуй. Чтоб вода скатертью легла.

Они не стали ждать поклонов — развернулись и быстро растворились в белом тумане, шурша подолами. Я посмотрел на шнурок. Бабьи сказки. Тряпка да камень. Но молча намотал его на левое запястье и туго затянул узел. Лишняя удача карман не тянет. Хлеб я съел в два жадных укуса — соль обожгла язык, но в груди сразу потеплело.

Я шагнул на настил. Вокруг без лишнего шума собиралась ватага. Никаких пустых смешков и грязной брани. Перед большой кровью языками не чешут — примета гнилая. Тридцать мужиков двигались как тени. Проверяли остроту топоров, тянули ремни, укладывали вдоль бортов деревянные щиты. Лица хмурые, под стать речной воде.

Я перевёл взгляд на команду. На первой банке, прямо передо мной, уже мостились Клещ и Бугай — мои загребные. Им ломать воду дурной силой и задавать такт остальным.

Гнус и Рыжий топтались у самого носа с длинными баграми. Их дело — чисто оттолкнуть нас от мели, а дальше потеть на подхвате.

Щукарь сел на рулевой подхват, в шаге от меня. Моя правая рука. Если я словлю чужую стрелу, он тут же перехватит черенок.

Простые речники из «Чёрной кости» суетились деловито, а вот Белая кость лезла на борт с ленивой вальяжностью. Десяток крепких лбов, кто в кольчугах, кто в толстых кожаных панцирях с нашитыми бляхами, расселись прямо на тюках в центре ладьи и всем видом давали понять, что деревянное весло — не их барская забота. Их пот польется, только когда зазвенит железо.

Крыв сидел на левом борту, на одном из средних вёсел. Он не смотрел в мою сторону, сверля взглядом доски под ногами, но я четко видел, как его толстые пальцы добела сдавили черенок весла.

Атаман поднялся по сходням последним. В полной броне — лучшей клепаной кольчуге на всё Гнездо, с топором за широким поясом. С непроницаемым лицом он прошел на нос, встал там и замер, вглядываясь в серое молоко тумана.

Волк встал по левую руку от него. На губах десятника гуляла вечная усмешка.

Я занял своё место на кормовом помосте. Положил ладони на стылое дерево потеси. Чутье внутри шевельнулось, заворочалось, как проснувшийся в берлоге медведь. Нервы словно проросли сквозь древесину, уходя прямо в ледяную толщу реки.

Я ждал.

Атаман стоял неподвижно еще пяток вздохов. Затем медленно повернул голову и глянул через плечо. Наши взгляды сцепились. Он коротко дёрнул подбородком.

Я набрал полные легкие воздуха. Мой голос ударил сквозь туман:

— Отдать кормовой! Нос — баграми от берега!

Гнус и Рыжий с кряканьем уперлись древками в склизкие бревна причала. Полоса мутной воды между бортом и землей начала неохотно расти.

— Правый борт — табань! Левый — полхода!

Вёсла дружно ударили в воду. Ушкуй вздрогнул, натужно заскрипел и плавно развернулся острым носом к стремнине.

— Ровно! — рявкнул я.

Ушкуй скользнул в белую мглу.

Гнездо стремительно таяло позади. Серые крыши изб, кривой частокол, печные дымки — всё это тонуло в сыром молоке, становилось блеклым призраком и исчезало без следа. Мы остались один на один с Рекой. Вокруг висела тишина, в которой гулко разносился лишь ритмичный всплеск лопастей.

Я стиснул рукоять руля. Холод влажного дерева. Тяжесть воды под килем. Дар стряхнул остатки сна. Я прикрыл веки, отсекая белесую муть тумана, и чутье развернулось в полную силу. В голове сухо щелкнуло. Река легла передо мной ясной картой. Глубокое песчаное ложе под днищем. Мощная струя течения, толкающая в корму. Берега — левый чуть ближе, правый теряется вдали.

Я открыл глаза. Туман начал нехотя рваться, поднимаясь над водой клочьями.

— Ровный ход! — бросил я вполголоса. — Держать такт!

Лопасти слаженно врубились в поток. Клещ и Бугай на передней банке навалились на черенки, их мышцы под рубахами вздулись.

И тут Бугай тихо запел низким, рокочущим басом, задавая такт замаху:

— Ой, тяни, брат, долю…

Остальная ватага подхватила, выдохнув ровно в тот миг, когда дерево рвало воду:

— … Лихую! Хр-р-р! — вёсла взрезали гладь. Ушкуй прыгнул вперед.

— Ой, проси, брат, волю… — гудел Бугай, всем своим огромным весом откидываясь назад.

— … Чужую! — выдыхали мужики, налегая на рукояти.

— Реке — пот…

— Нам — ход!

— Реке — боль…

— Нам — соль!

Этот низкий рокот был похож на биение гигантского сердца. Он пробирал до самых костей. Мужики гребли и читали заговор, чтобы задобрить Реку и сковать тридцать глоток в одну послушную стаю.

Ушкуй шел ровно, как брошенный дротик, вспарывая стылую воду.

Я продолжал прощупывать русло. Дар вдруг тревожно кольнул затылок. Впереди дно ломалось. Вода ускорялась, а справа из мутной глубины поднимался песчаный пуп. Глазами сквозь туман и рябь его не разглядишь. Почуешь только когда днищем заскрежещешь.

— Правый борт — навались! — скомандовал я. — Огибаем мель справа!

Гребцы слева вложили силу. Заговорная песня на мгновение стала громче и злее. Ушкуй плавно заложил дугу влево. Я нутром чуял, как справа дно вздыбилось до глубины в три локтя — верная западня, но мы прошли мимо, не слезая со стремнины и не сбивая хода.

И тут рваные клочья тумана неохотно разошлись. По правому борту вода злобно закручивалась пенными бурунами над скрытым желтым горбом. До него можно было веслом дотянуться.

Здоровяк Клещ на миг сбил дыхание, вперив взгляд в проносящуюся мимо погибель.

— Ай да Кормчий… — с уважением выдохнул он, перекрывая плеск воды. — Как по ниточке провел!

Бугай, сидевший с ним в паре, угукнул и ударил лопастью с удвоенной радостью. Одно дело смотреть с берега, а другое своими глазами увидеть, как малец играючи протащил их мимо смерти на полном ходу в слепом молоке.

Атаман на носу даже плечом не повел, когда лодья вильнула. Только скосил глаз, бросив на меня быстрый взгляд через плечо.

Солнце пробило белесую мглу, раскинув над водой золотые лучи. Стало теплее. Ветер стих. Река разгладилась, прикинувшись покорным зеркалом, но я знал цену этому затишью.

Мы резали воду вниз по течению. Я вёл ладью, вцепившись в чутье обеими руками, читая каждый излом дна задолго до того, как он показывался на свет.

Вдруг Дар ударил в виски спицей. Беда впереди.

Прямо по курсу, на полет стрелы, затаился топляк. Сверху ровная гладь, а под ней почерневшее от воды бревно. Оно торчало под углом прямо навстречу нашему ходу. Влетим на скорости — распорет днище от носа до самой кормы, как гнилую холстину.

— Правый борт — табань! Левый — рви воду! Заворачивай вправо! — рявкнул я.

Ушкуй натужно скрипнул шпангоутами и круто вильнул в сторону. Скрытое бревно скользнуло по левому борту всего в маховой сажени. Мужики увидели лишь странный бурун да завихрение пены, но я-то знал, как близко костлявая щелкнула зубами.

Щукарь, сидевший под рукой, обернулся с тревогой:

— Чего кинулся, Кормчий? Лесина там?

Я не ответил, лишь коротко кивнул. Береги дыхалку, старик.

Я тоже учился беречь силы. Держать Дар открытым без передышки — всё равно что пялиться на слепящее солнце: быстро выжжешь глаза и рухнешь без сил. Я приноровился «мигать». Вспышка — прощупал дно — погасил. Вспышка — довернул руль — отдыхай. Сначала выходило криво, но страх пустить стаю на дно учил лучше любой плети.

Первая четверть дня пролетела гладко. Ушкуй крался вниз по руслу, как голодная щука. Лопасти били слаженно, под мерный рык гребцов. Туман сгинул окончательно. Распогодилось — под весенним солнцем стало даже жарко.

Дно играло: песчаные залысины сменялись острыми каменными грядами. Река то подпихивала в корму, то пыталась коварно скрутить киль в сторону. Берега расходились широко, а затем снова давили русло в узкую горловину. Я вел ушкуй через эти капканы, держа стаю в кулаке.

— Правый борт — сильнее! Уходим от мели!

— Левый — полхода! Ровняй корму!

— Табань оба! Лесина под водой!

Мужики слушались беспрекословно. Клещ и Бугай держали железный ритм, остальные тянулись за ними. Щукарь, сидевший рядом, прекрасно видел, как я ломаю курс там, где вода кажется чистой и удовлетворённо кивал.

Крыв грёб зло, молча, уставившись в собственные сапоги. Я нутром чуял, как от него тянет ненавистью, но он тянул лямку наравне со всеми.

Бурилом застыл на носу неподвижной глыбой, привычно положив ладонь на топорище. Не лез, не указничал.

Волк, в отличие от Атамана, то и дело косил глазом. Высматривал, вынюхивал мою слабину.

Плевать на них. Мой Бог сейчас — Река.

Внезапно Дар снова кольнул — не так остро, как с топляком, но настойчиво. Шагах в полусотне впереди дно резко вспучивалось песчаным горбом, поднимаясь с глубины почти к самой поверхности. Сверху вода казалась ровной, без единого буруна, но я теперь знал: там, под гладкой рябью, таится брюхо мели.

— Правый борт — навались! Левый — полхода! Обходим мель широкой дугой!

Ладья послушно накренилась. Я «видел» как плотный желтый песок проносится под днищем слева, становясь пугающе близким, но мы ровно прошли по кромке глубины, не чиркнув даже килем.

Весеннее солнце полезло в зенит. Отражаясь от речной глади, оно жгло нещадно. Воздух над палубой дрожал, пахло потом и нагретым деревом. Рубахи мужиков намокли и намертво прилипли к спинам, лица пошли красными пятнами. Из глоток рвался сип. Такт начал проседать — двужильных среди нас не было.

Атаман обернулся, оценил гребцов и коротко кивнул мне:

— Кормчий. Давай смену.

Я кивнул в ответ. Первая вахта отпахала своё. Если не дать им выдохнуть, к Зубам они придут вареным мясом.

— Суши вёсла! — рявкнул я на всю ладью. — Первая вахта — бросай черенки! Вторая — на банки! Ветер меняется! Готовьте парус!

Лопасти слаженно взлетели над водой и замерли. Ушкуй продолжал скользить вперед своим ходом. На палубе началась суета, но без толкотни. Упревшие мужики, кряхтя и хватаясь за поясницы, сползали со скамей. Свежие гребцы, до этого дрыхнувшие на тюках, тут же занимали горячие места.

— Вёсла в воду! — бросил я. — Оба борта — навались! Держим ход!

Дерево снова с размаху ударило в реку.

Отпахавшие мужики растеклись по палубе. Кто сполз по борту, вытянув гудящие ноги, кто жадно припал к деревянному черпаку с водой. В ход пошли сухари и вяленое мясо. Ели молча, торопливо. После тяжелого весла жратва нужна не для сытости, а чтоб кровь заново разжечь.

Вскоре и ветерок подул, подталкивая нас в спину. Парус натянулся. облегчая гребцам жизнь.

Щукарь протиснулся ко мне на кормовой помост. Сунул в руки кусок вяленой рыбы, горсть черствых сухарей и черпак с водой.

— На, жуй. С самого рассвета брюхо пустое.

Я забрал пайку с жадностью. Рыба была жесткой, как старая подошва, и горькой от крупной соли, но слаще я в этой жизни ничего не ел. Разгрыз сухарь, смыл крошки водой. Соль намертво въелась в губы, солнце било в глаза, но я чувствовал себя живым.

Щукарь облокотился на борт, щурясь на солнце. Помолчал, давая мне проглотить кусок, а потом наклонился ближе:

— Правишь крепко. Уверенно. Мужики видят, что ты воду не гадаешь, а знаешь. Это главное. Кормчему простят любую лютость, но не простят испуга.

Я коротко кивнул. Старик понизил голос, и в нём проскользнула жуть:

— Но Зубы… это иная вода, Ярик. Там Река бешеная. Она там не течет, а кости ломает. Камни как клыки, протоки узкие, да еще и меняются с каждым паводком. Я там каждую весну седею заново.

Он повернулся ко мне вплотную, заглядывая в глаза:

— Ты молодой еще. Впервые туда сунешься. Страх возьмет такой, что собственных мыслей не услышишь. Рев оглушит. Главное — не дури и не пытайся реку ломать дурной силой. Размажет. Слушай её. Ищи щель, которую она сама тебе оставит.

Я прямо встретил выцветший взгляд старика.

— Слышу, Щукарь. Дно не пропорем.

Старик криво усмехнулся:

— Все так брешут, пока первый брызг в харю не ударит. — Он похлопал меня по плечу. — Но я в тебя верю. На Быках ты путь чуял. Вот и пользуйся этим.

Он отвалил к борту, грузно рухнул на тюк с парусиной и прикрыл глаза, сберегая силы.

Я остался висеть на руле, дожевывая жесткую рыбу. Зубы — гнилое место. Я знал это, но у меня есть Дар. Я выслежу эти камни, нащупаю струю течения и проведу ушкуй. Или сдохну, пытаясь.

Прошел еще час. Вторая смена рубила воду ровно, но я уже нутром чуял — Река меняет нрав. Берега начали медленно сближаться, как смыкающиеся челюсти капкана. Течение потяжелело, стало плотным. Оно толкало в корму всё настойчивее, словно торопилось скинуть нас в черную пропасть. Дно пошло стиральной доской, ощетинилось каменистыми грядами. Глубина стремительно падала. Вода на глазах темнела, наливаясь дурной силой.

Мы подходили.

Солнце покатилось к лесу. День перевалил за спину, свет налился тревожным, кровавым багрецом. Тени от береговых елей упали на воду длинными черными полосами, скрывая очертания берегов.

Оставалось совсем недолго до темноты.

И тут Дар ударил в голову набатом. Я «увидел» Змеиные Зубы.

Впереди дно страшно вздыбилось хаосом колотых скал. Течение там рвало с бешеной скоростью, вода начинала глухо реветь, разбиваясь о камни и вскипая белой яростью. Это была настоящая камнедробилка.

Опасно. До ужаса опасно.

Я глубоко вдохнул и выдохнул стылый воздух, сбросил оцепенение и приготовился к рубке.

— Атаман! — рявкнул я, перекрывая крепчающий шум ветра.

Бурилом, застывший на носу, обернулся в тот же миг.

— Змеиные Зубы по курсу! — кинул я. — Войдем к самому закату. Свет будет плохой, бить прямо в глаза.

Атаман кивнул и развернулся к ватаге. Его бас прогремел над палубой:

— Слушать команду! Подходим к Зубам!

Люди разом замерли.

— Первая смена — на вёсла! — заорал я. — Мне нужна дурная сила! Вторая смена — убрать всё лишнее с досок, намертво вязать груз! Убрать парус!

Началась торопливая рокировка. Упревшую вторую смену тут же сменили отдохнувшие «лоси». Клещ и Бугай снова схватили черенки. Лица мужиков окаменели — шутки с рекой кончились.

Атаман продолжал рубить:

— Гребцам — держать такт, не рвать строй, хоть камни с неба падай! Кормчий ведёт — его слово здесь закон! Кто замешкается или пасть откроет поперек — лично башку оторву и за борт кину! Работаем как один!

Я намертво вцепился в деревянную рукоять. Впереди река стремительно сужалась в каменное горло. Оттуда, навстречу нам, уже доносился вибрирующий гул. Как будто там, за слепым поворотом, просыпался огромный, голодный зверь. Из черной воды начали высовываться первые «клыки» — мокрые валуны, рвущие поток в клочья.

Змеиные Зубы приближались.

— Приготовиться! — мой крик едва не захлебнулся в нарастающем шуме воды, но стая меня услышала. — Входим!