Реплика в зал. Записки действующего лица.

И вот когда в республике все это прочитали, то впали в сильную озабоченность. Перед ними оказалась не поэма о подвигах, которую ждали, а нечто противоположное: подробно, с жестокой откровенностью было представленно гитлеровское изуверство - это с одной стороны, а с другой - партизаны были показаны грязными, предельно убогими, зачастую лишившимися человеческого облика.

В Москве считали, что поскольку картину курирует сам Машеров, то пусть, мол, белорусы сами и разбираются с возникшими проблемами. Белорусская же сторона норовила свалить проблемы на Москву, на руководство Госкино. Пошла переписка. "Я был "диспетчером", - рассказывает Борис Павленок, - слугой четырех господ, доносящим до съемочной группы претензии всех сторон - ЦК Белоруссии, "Мосфильма" и "Беларусьфильма", а также руководства Госкино".

В центре фильма должен был стоять подробно разработанный эпизод - гонка вокруг большого лесного болота. Адская круговерть: партизаны пытаются настигнуть немецкий отряд, а тот, убегая, преследует преследователей. Собака гонится за собственным хвостом. Страшные физические муки испытывают и те и другие, причем, муки одинаковые. Зрителей призывали в равной степени сострадать и тем и другим, поскольку эти пробирающиеся по болотам, теряющиеся силы, истекающие кровью, падающие от усталости противоположные силы - страдают в равной степени. Может быть, режиссер хотел развернуть на экране метафору: войны бессмысленны, они равно губительны как для проигравших, так и для победителей. Может быть... Но он не учитывал, что не на белорусской земле пристало разворачивать метафоры абстрактного свойства, они не очень уместны там, где десятки и сотни деревень вместе с жителями сожжены фашистскими пришельцами...

- Почему надо сострадать немцам, в той же степени, что и партизанам? - спрашивал я Элема, когда мы обсуждали с ним поступавшие со всех сторон замечания по сценарию. - Им, этим немцам, что им мешало сидеть дома? Зачем они приперлись к чужому болоту? Сидели бы дома и не пришлось бы страдать! Это же наше болото, чего они тут бегают?

Элем отвечал, что маленький конкретный человек, которого послали на бойню, страдает вне зависимости от того, какую историческую силу его вынуждают представлять. Это же, мол, общечеловеческая идея.

- Но с нашей стороны война-то была отечественной, не так ли? Враг пришел на нашу землю. При всей значительности общечеловеческих идей, здесь решалась проблема конкретно-историческая -быть нам или не быть.

Каждый стоял на своем.

И еще был один смысловой узел в сценарии, вызывавший ожесточенные сшибки с авторами: озверевший от перенесенных потрясений мальчик Флера в финале стреляет в портреты Гитлера, которые даны в обратной ретроспекции: от последнего, до Гитлера-младенца на руках матери. Флера стрелял и в младенца. Смысл картины мгновенно перекашивался: возможно, зло и предопределяется генетикой, но наш подросток, стреляющий в младенца, смотрелся не мстителем за попранную Родину, а прямым изувером. Нормальный человек, видящий убиение еще ни в чем неповинного младенца, испытает только ужас и отвращение к стреляющему, каким бы "пострадавшим" его ни представлять.

Но и с этой позиции Элем не желал сдвинуться. В расстреле младенца ему виделся особый смысл, который не дано было постигнуть никому, кроме как ему и Адамовичу.

Так нашла коса на камень. Тупые дуболомы из власть придержащих не давали развернуться фантазиям смелого художника, имевшего сказать человечеству свою истину о войне и белорусских партизанах. Власти настаивали, художник упирался. Когда в Госкино и на Белорусскую киностудию поступил очередной и, как всеми ожидалось, окончательный, наконец, вариант режиссерского сценария, стало ясно, что две только что описанные принципиальные позиции остались без изменений.

Нынешний продюсер, попав в подобную ситуацию с каким-нибудь норовистым режиссером, поступил бы просто - убрал этого и позвал другого. И никто бы не возмутился. Но зато, комментируя прошлое, мы почему-то все обряжаем в такие пышные кружева одних лишь идейных противостояний, что здравый смысл уже и не просматривается.

Короче, и в Белорусском ЦК, и на "Мосфильме", и в Госкино пришли к единому мнению: работу над фильмом "Убить Гитлера" надо останавливать. Режиссер никого слушать не желает, а то, что предлагает он, никого не устраивает. Не устраивает именно по причинам содержательного толка, по здравому историческому смыслу, по идейным, если хотите, соображениям.

Во множестве интервью Климов напирал на то, что добрым гением его проекта "Убить Гитлера" был хозяин республики Машеров, что с его одобрения начинался проект, - и это правда. Но Климов нигде не сказал, что и остановлен проект был по требованию Машерова! Последнее, конечно, не согласуется с апокрифами о его особой любви к Климову, но дело обстояло именно так. Однако, по порядку...

В 1996 году вышла книга В.Фомина "Кино и власть" ("Материк". Москва). Последняя обложка наполовину занята текстом Алеся Адамовича: "Сколько талантливейших произведений было изувечено цензурой, сколько было уничтожено еще в зародыше, на стадии замысла". Как же он прав! И как же, хочется добавить, важно, восстанавливая истину о прошлом, по возможности еще и не врать задним числом. А то наврет иной свидетель в мелочи, а ему и в крупном не поверят...

Откроем помещенное в этой книге интервью с Элемом Климовым, найдем то место, где про "Иди и смотри" ("Убить Гитлера"), про то, как в Минске "останавливали" работу над картиной.

К моменту данного интервью Климов давно покинул руководство союзом и долгих десять лет ничего не снимал. Может быть, поэтому его память "слетела с колков" и стала воспроизводить нечто просто фантастическое?

Вот он сообщает: "Неожиданно в Минск прикатили Павленок и Даль Орлов", чтобы "убить фильм наповал". Он рассказывает о некоем шофере "Волги", на которой нас с Павленком, якобы, возили, и мы, сильно выпившие, вслух строили планы будущего изничтожения фильма, а шофер потом все Климову и передал. "Так что сценарий казни был нам известен наперед", - удовлетворенно замечает режиссер.

Тут всему хочется поверить, но приходится сделать нешуточное уточнение: я, действительно, в Минск приезжал, но приезжал один, без Павленка! Один! Кого же мог возить тот стукач-шофер?! Если меня одного, тогда, значит, я громко разговаривал сам с собой, вслух выдавая шоферу свои коварные планы. Бред какой-то...

Когда Ермаш и Павленок сообщили, что посылают меня на худсовет Белорусской киностудии, помню, даже расстроился: мне уготовили роль гонца, приносящего плохую весть, а сами дома остаются...

Но дисциплина есть дисциплина - поехал, конечно. Утром прибыл в Минск, меня встретили и прямо с вокзала повезли в ЦК партии к секретарю по идеологии Александру Трифоновичу Кузьмину - для знакомства и, как оказалось, своеобразного инструктажа.

Кузьмин был не молод (в войну тоже партизанил), с интеллигентными мягкими манерами, с умным, этаким усмешливым взглядом. Он и поведал мне печальную историю от начала и до конца: как сначала Машеров увлекся замыслом фильма, даже пролетел с Климовым на вертолете по партизанским заимкам, и как он крайне огорчился, когда прочитал сценарий. "Он просто подавлен, - говорил Кузьмин, - В таком направлении работу продолжать нельзя. Я неоднократно беседовал с Климовым, пытался его убедить, все напрасно... Знаете, - сокрушался Кузьмин, - у меня сложилось впечатление, что он не очень образованный человек. Он не понимает важных вещей...".

Цитирую почти дословно.

Так на самом деле обстояли дела с климовским "добрым гением" Машеровым. Но дальше в том же интервью Элем Климов, без всякого учета того, что я еще жив и память мне не отшибло, фантазирует вообще без всяких тормозов.

При входе в студийный зал для собраний, помню, был сооружен небольшой стендик с незамысловатой инсталляцией: портрет Гитлера, а на него направлена партизанская винтовка. Для чего это было сделано, не очень ясно, но, видимо, для агитации: вот, мол, как стараемся донести до начальства свой замысел. Глянув мельком, прошел мимо: не до экскурсионных впечатлений в тот момент было.

Народу на худсовет пришло много. Выступающие в основном хвалили режиссерский сценарий, особенно горячо это делал Алесь Адамович. Но один из ведущих режиссеров студии Игорь Добролюбов раскритиковал его в пух и прах, даже назвал позором для республики. Последним говорил я. Собственно, этого все и ждали: позволит Москва продолжить работу над фильмом или не позволит. Еще раз пришлось перечислить имеющиеся к сценарию претензии, сказать, что авторы ничего не сделали, чтобы их снять. Поэтому, сказал я при гробовой тишине, работа над фильмов приостанавливается, пока сценарий не будет приведен в надлежащий вид.

А теперь вернемся к интервью Элема Климова и выслушаем его рассказ о тех же событиях. Оказывается, когда я выступал, - повествуется в интервью, - Адамович и Климов вскочили, чтобы схватить ту винтовку и "жахнуть в упор" в выступающего! Так прямо и признается гуманист-художник в своем намерении: "жахнуть в упор" во вполне живого человека. Но не успел. "Наступила неожиданная развязка, - рассказывает Климов. - У нас был директор картины, пожилой, замечательный дядька. Он подошел к винтовке и, не зная, что она заряжена, почему-то нажал курок. И грохнул выстрел, да еще какой!"

Тут вынужден снова прервать исповедь мэтра для очередного уточнения: не только Павленка в тот раз в Минске не было, но и выстрела. На худсовете никто не стрелял! Климов это выдумал! И этот бред опубликован!

Это сейчас каждый день телевидение сообщает, что там и сям гремят выстрелы, падают мертвыми предприниматели, банкиры, мэры, губернаторы, журналисты. От выстрелов теперь и не вздрагивают. А в те времена покоя и застоя выстрел из винтовки, произведенный на большом собрании в киностудии, срезонировал бы на всю страну. В историю кинематографа вошел бы.

Вот, например, свидетельство специалиста -известного детективщика Андрея Константинова. Он рассказывает про милицию советских времен в романе "Журналист - 2": "...Тогда любой выстрел (даже в воздух) считался событием чрезвычайным, немедленно назначалось служебное расследование и начиналась прокурорская проверка". Это даже у милиционеров. Надо было бы посмотреть на того "замечательного дядьку" - директора картины, который бы вздумал пальнуть на худсовете! Вот бы где началось расследование, сколько бы на студии голов послетало!

Но фантастический сюжет этим не исчерпывается, он у рассказчика обрастает подробностями: "Что тут было! (После выстрела. - Д.О.) Все врассыпную. Женщины завизжали. Кто-то рухнул на пол. И в этот момент я увидел лицо Даля Орлова. Он в одну секунду все проиграл и понял, к чему шло дело, когда мы с Алесем вскочили и схватили друг друга за руки. Он весь побелел".

Так совершенно случайно доктор филологических наук, пожалованный потом Климовым должностью директора Научно-исследовательского киноинститута, и будущий руководитель Союза кинематографистов СССР меня не убили. Или едва не покалечили. Кто стрелял даже холостыми, знает, как опасно оказаться перед стволом... Как-то пронесло. Только "весь побелел". Жаль, что осталось не известно, кто рухнул на пол, и персонально какие женщины визжали...

Пожалуй, в хмельном угаре или, действительно, при нарушении мозгового кровообращения можно было придумать такое и рассказывать в интервью. Теперь, глядишь, какой-нибудь историк кино включит этот небывалый эпизод в свои труды, живописуя мрачные нравы застоя и готовность передовой интеллигенции выходить на худсоветы с боевым партизанским оружием наперевес. Как видим, самый незадачливый из историков уже включил - опубликовал в своей толстой книжке.

На самом же деле все закончилось очень буднично. Отзаседались и небольшой группкой перешли в кабинет директора киностудии. Настроение , понятно, у всех было подавленное. Кто-то, желая, видимо, разрядить обстановку, предложил: "Элем Германович, а вы загипнотизируйте Даля Константиновича, он все и разрешит!" И сюда докатилась молва о Климове-гипнотизере!

- Орлов негипнабелен, - мрачно отозвался Климов.

Как только я ушел из кинокомитета и больше не был для Климова "начальником", он перестал со мной здороваться. Идет мимо - не видит.

Я же теперь наблюдал за ним издалека - как критик в кинозале, как редактор журнала, рассказывающего о кино. Мы на своих страницах достойно повеличали творчество и личность трагически ушедшей Ларисы, подробно рассказали о фильме Элема "Лариса", регулярно публиковали репортажи со съемок "Прощания", а когда фильм был закончен, то и откликнулись большой доброй рецензией. Обвинить журнал в какой-либо предвзятости по отношению к творчеству режиссера Климова, замалчивании его работы и уж тем более в нарочитой негативности оценок - невозможно. Чего не было, того не было.

Потом стало известно, что Климов приступил, наконец, к съемкам остановленного когда-то фильма "Убить Гитлера". Теперь у него было новое название - "Иди и смотри".

Карьерный кинематографист (употребляю это словосочетание по аналогии с "карьерным дипломатом") Армен Медведев приписал заслугу нового запуска моему "сменщику" в Госкино Анатолию Богомолову. Выше я прокомментировал несколько комичный ход его мысли, не буду повторяться. Важнее заглянуть в мемуарную книгу Бориса Павленка, поскольку я в то время в Госкино уже не работал, а он по-прежнему там заправлял и можно получить сведения из первых рук. Вот что пишет Павленок о новом варианте картины: "Сцена "Круговой бой" не вошла в материал, и от последнего выстрела в Гитлера авторы отказались". Вы помните, что это и были два пункта, вокруг которых кипели страсти - авторы на них настаивали, студия, комитет, республиканский ЦК - возражали. А меня, грешного, под горячую руку вообще чуть не "пристрелили".

Значит, позиция режиссера все-таки изменилась. Случись это раньше, может быть, Машеров, бывший командир партизанского отряда, не по книжкам Адамовича знавший войну, получивший Звезду Героя еще в 1944 году, и не возражал бы запустить "Иди и смотри" в производство сразу после того, как показал Элему Климова с вертолета места былых своих боев.

И ведь как славно все закончилось! Любо-дорого читать теперь на сайте "Кино-Театр.РУ" следующие, например, слова из представления этой ленты : "В финале фильма Флера исступленно стреляет в портрет Гитлера, брошенный кем-то в дорожную грязь. Еще и еще раз раздаются выстрелы, в промежутках между которыми словно оборачивается вспять история Германии. Документальные кадры возвращают нас в тридцатые, потом в двадцатые годы... Вот Гитлер в начале карьеры. Вот он - мальчик. Вот - младенец. И тут Флера опускает винтовку. Он ненавидит этого толстощекого малыша. Он знает его будущее. Но не может выстрелить. Захлебываясь слезами, пытается нажать на курок. Но не может... Такая метафора, такой емкий художественный образ доступен лишь подлинному Мастеру..."

Знал бы восторженный автор данной текстовки, какой ценой дался Мастеру его "емкий художественный образ", как подмывало его все-таки разрядить винтовку в младенца и как ему не давали этого сделать, дабы не скособочить идею в целом талантливо простроенной ленты! Ведь фашистами не рождаются, фашистами становятся, не так ли? А младенец он и есть младенец, он невинен по определению... Стрелять в младенца на руках матери даже при помутненном разуме Флеры - значило бы воспроизводить на экране одно только жуткое живодерство, что в конце концов еще бы и уравнивало нашего подростка с звероподобными фашистами. Как это просто, казалось бы, но и как сложно, если не желать с этим согласиться...

Но - лучше поздно, чем никогда. В 1985 году фильм был закончен и в то же лето получил Золотой приз XIV Московского международного кинофестиваля.

А для "Советского экрана" я попросил написать о нем известного философа, критика и историка кино Евгения Громова. Его большая статья "Набат Хатыни" была опубликована в сентябрьском номере за тот год. "Память истории - осевая тема последнего фильма Э.Климова "Иди и смотри"... , - писал Громов. - Это память Хатыни, заживо сожженных людей, "виноватых" лишь в том, что они мирно и честно жили на своей земле... Скажем прямо, картину Климова смотреть не просто, не сразу разбираешься в сложном от нее впечатлении. Но чем глубже погружаешься мыслью в стихию фильма, тем отчетливее осознаешь высшую правоту художника, решившего показать страдания людей, высоты их духа и низины падения такими, какими они были в своей неприкрашенной реальности..."

Но там же критик делился и своими трудностями в восприятии картины. "Почему все-таки временами хочется убрать глаза от экрана? - спрашивал он. - Из-за непривычки к столь пугающе-откровенному показу жестокости и страдания?.. Душу выворачивающие, страшные сцены фильма подчас слишком густо сгруппированы друг с другом... В эпизоде первой встречи Флеры и Глаши... их лицам придается подчас акцентированная некрасивость... Но не нарушается ли иногда мера в изображении этой анормальности?"

Критические соображения Евгения Громова были столь акварельно осторожны, что при желании на них можно было и не обратить внимания. Тем более, что общий тон рецензии, ее пафос был восторженным, даже апологетическим.

Эту большую, мастерски исполненную статью создатель фильма должен был, видимо, прочитать с чувством удовлетворения. Тем более, что в том же номере "Советского экрана" можно было полюбоваться и крупной цветной фотографией, запечатлевшей трех победителей Московского фестиваля - грека Христоса Шопахаса, американца Норманна Джюисона, а в центре, между ними - победно улыбающегося Элема Климова.

Втайне я надеялся, что такая веская, основательная публикация будет расценена Элемом как ясный и добрый мой жест: может быть, хватит носить злобу?.. Ведь у каждого была своя работа, каждый выполнял ее добросовестно, в конце концов, поправки оказались принятыми, фильм состоялся, - хватит шарахаться в сторону при встречах?.. Так я сигналил, но, признаться, безответно. Не на того напал... Такие не прощают. Гипнотизеры, предполагаю, должны жутко не любить негипнабельных.

Личная трагедия, общая беда. А.Яковлев

Фильм "Иди и смотри" появился в тот год, когда не стало Черненко и появился Горбачев. Мы, члены КПСС, еще платили партийные взносы, все, казалось, шло по-прежнему, но время ощутимо менялось. Сначала тектонические сдвиги стали происходить в верхних эшелонах, но гул уже докатывался до любопытствующих низов: отправлен на пенсию ленинградский Романов, плохо говорящий по-русски Шеварднадзе превратился в министра иностранных дел всего СССР, свирепый Ельцин "пришел на Москву", сменил Гришина.

Мимолетная сценка: между северным выходом из метро "Аэропорт" и зданием Автодорожного института в те дни открывали памятник Тельману - каменный немецкий коммунист стоял в полный рост с поднятым кулаком и в кепке. На временной трибуне в окружении соратников стояли рядышком Горбачев и Гришин. Телевидение их показало вдохновенно поющими "Интернационал". Гришин тогда спел знаменитую песню в последний раз. Поскольку живу у "Аэропорта", момент появления у нас "Тельмана" хорошо запомнился.

А еще знаком нового времени стал Арбат - улицу уснастили гирляндами фонарей на стойках и объявили пешеходной зоной. Пахн?уло демократией: можно было гулять, не боясь автомобилей. Дешевое сияние плафонов сразу получило народный комментарий: Арбат офонарел. Стекавшие сюда со всей Москвы алкаши сильно раздражали многочисленных милиционеров, они алкашей хватали, оттаскивали в переулки, там и разбирались, подальше от глаз приличного народа, особенно иностранного. Иностранцев сюда приводили экскурсоводы, чтобы поразить новым обликом свободной России. Гости удивлялись, покупали ушанки, матрешек и пионерские значки.

Горбачев не сходил с экранов телевизоров, вид (сегодня бы сказали - фейс) имел исключительно довольный. Видно было, ему нравится быть в центре внимания. Упивался. При этом говорил без умолку, приучая нацию к экзотическим ударениям - л?ожить и н?ачать, а заодно к новым понятиям и лексическим сращениям. "Ускорение", например. Или "человеческий фактор". Стал напирать на то, что надо срочно "расширить участие трудящихся в управлении производством", но скоро забыл за ненадобностью. И тогда же взмыло над страной самое главное, судьбоносное словцо - "перестройка"!

В контексте нашего мемуара нельзя не обратить внимание еще на одно событие, случившееся в том же 1985-м. Оно, конечно, не столь внешне эффектно, как начавшаяся по весне антиалкогольная компания с мордобоями в очередях, но и данная негоция "имела последствия для дальнейших видов России", особенно для культуры, особенно для кино. Имеется в виду назначение на должность заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Александра Николаевича Яковлева. Именно этот человек стал в тот момент по своему выбору назначать главных редакторов газет и журналов, рекомендовать и проталкивать нужных ему людей в руководители творческих союзов.

Принято называть его "архитектором перестройки". Принять это за комплимент можно лишь в том случае, если забыть, что в возведенном по его чертежам здании народ сразу принялся вымирать по миллиону в год. Скажут, что причин у демографической катастрофы много, на что останется заметить, что архитектор, затевая преобразования, умудрился, кажется, не учесть ни одну.

Встречаются такие особо удачливые люди, которые по жизни очень активны, но что ни возьмут в руки, то непременно уронят, разобьют или сломают. Причем, при самых, казалось бы, добрых побуждениях. А.Н.Яковлев, похоже, из таких.

Взялся реформировать партию, - партии не стало. Взялся перестраивать Советский Союз - не стало Советского Союза. Что стало с нашим великим кинематографом, когда он им занялся, теперь тоже известно - исчез. Двадцать лет прошло, а восстановиться не может...

Несомненно, этот человек был в высшей степени наделен жизненной цепкостью, способностью мимикрировать и выживать. Казалось бы, как он преуспел в ниспровержении Коммунистической партии и Советской власти! Но возникает здравый вопрос: если ты так все это дело ненавидел, то почему же всю жизнь выслуживался, старался понравиться, да и не упускал ничего, чем та власть одаривала своих особо отличившихся? Это как же надо было "показать себя" на партийной ниве, чтобы в 35 лет тебя отправили стажироваться в Колумбийский университет в США?! По тем-то временам! Каков должен был быть уровень доверия и доверительности!.. Защитить кандидатскую, потом докторскую, работая в аппарате ЦК КПСС, было делом не очень сложным. Там все "защищались", неостепененными оттуда уходить было не принято. Но умудриться в 1984 году стать членом-корреспондентом Академии наук ССС Р, а всего через шесть лет, побывав по пути народным депутатом СССР от КПСС и членом Политбюро ЦК КПСС, стать уже полным академиком - такое надо суметь!

Ордена Красного знамени и Красной звезды были получены молодым, за войну, это понятно, но, кроме того, - внимание! - орден Октябрьской революции, три (!) ордена Трудового Красного Знамени, орден Дружбы Народов, и уже совсем в новые времена - "За заслуги перед Отечеством 2-й степени"! Так умело ненавидеть власть, что она в ответ осыпает наградами - тут надо быть виртуозом.

Похоже, что когда делалось "для себя", получалось неплохо, когда "для других" - не очень.

Там, у них наверху, бушевали свои страсти, были свои любови и ненависти. Почитаешь сегодня, что написал Яковлев о том же Брежневе, например, или об Андропове, или о других фигурах партийно-советского ареопага, подумаешь невольно: а ведь, похоже, он жаждал еще большего, чем имел! Может быть, даже в мечтах видел себя на первой роли в стране. Но - не получилось... Не от того ли, в конце концов, отошел от Горбачева?... Но это лишь предположение, для точного суждения не хватает личных впечатлений. А вот личных впечатлений в области кино довольно много. К ним и обратимся...

В первый день V кинематографического съезда - 13 мая 1986 года в Кремле - в президиуме появились все советские вожди во главе с Горбачевым. Расселись, как положено по их протоколу, привычно надули щеки.

Маститый режиссер Иосиф Хейфиц, по праву старейшего открывавший съезд, потом рассказывал, что в кулуарах Горбачев его весело спросил: "А вы-то хоть делегат съезда?" Горбачев, оказывается, так тогда веселился. То есть реально был не адекватен ситуации, создавшейся в кинематографе, ничего веселого в ней не было - зрела катастрофа. Не так же ли он проглядел катастрофу со страной и свою собственную?

Что в кино, что в стране победил один принцип: надо было удалить загноившийся аппендикс, а отрезали ногу. И руку заодно. Голову оставили, но забыли с ней посоветоваться

Вожди посидели до перерыва и дружно удалились. В опустевших верхних рядах президиума осталась одна напряженная фигура, казавшаяся издалека маленькой, - Александр Яковлев. Еще два дня он там просидел в одиночестве, пошевеливая выдающимися бровями. Замысленный им процесс развивался, как по нотам. Автор мелодии спокойно ждал финальной коды, когда и сам выступит сольно.

Армен Медведев в "Территории кино" подтверждает, что перед съездом Климова "приглашали в ЦК", что "на первом пленуме нового правления, прямо в Кремле, А.Н.Яковлев предложил Климова в первые секретари союза".

Позже и сам Климов неоднократно вспоминал про свои предсъездовские визиты к Яковлеву. Он заранее знал, что станет первым секретарем.

Не знал только, чем это для него закончится...

Климов вышел из семьи крупного партийного босса, сделавшего карьеру в весьма специфической сфере деятельности. Упоминание о нем можно обнаружить, например, в книге генерал-лейтенанта НКВД, одного из руководителей службы разведки и диверсий Павла Судоплатова "Спецслужбы. Победа в тайной войне. 1941-1945 годы". (Москва. ОЛМА-ПРЕСС.2005). После ликвидации Лаврентия Берии Судоплатова бросили в застенок. Он вины не признал

И вот, пишет Судоплатов, "в 1960 году меня неожиданно вызвали в кабинет начальника тюрьмы... В кабинете вместо начальника я увидел высокого, статного, представительного, модно одетого мужчину за пятьдесят, представившегося следователем по особо важным делам Комитета партийного контроля Германом Климовым. Это был отец известного кинорежиссера Элема Климова" (стр.515)

В дальнейшем Г. Климов сыграл заметную роль в освобождении и реабилитации Судоплатова.

А вот что сообщает о дальнейшей карьере своего дедушки Антон в уже упоминавшемся интервью "Каравану историй": "Герман Степанович был очень влиятельным человеком: вплоть до смерти возглавлял Комитет партийного контроля ЦК КПСС". Тут надо уточнить. На самом деле этот Комитет до самой смерти, то-есть до 1983 года, возглавлял Арвид Янович Пельше. Сменил его Михаил Сергеевич Соломенцев. А с 1988 до 1990 во главе стоял Борис Карлович Пуго. Это - на заметку внуку и "Каравану историй"... Но это не значит, что Герман Климов там был последней сошкой, ни в коей мере! Он был на первых ролях. Вот, например, в каком ряду, в конце концов, упоминается его фамилия у того же Судоплатова: "Ко мне было исключительно доброжелательное отношение руководства КПК в лице А.Пельше, И.Густова, начальника секретариата КПК Г.Климова".

Быть много лет в руководителях самого сурового цэковского комитета - значило быть образцовым ленинцем, во всех отношениях безупречным, демонстрировать верность партийным идеалам и, конечно, иметь немалые заслуги. Тот комитет не комплименты и награды раздавал, а проводил расследования и наказывал. Страшной карой было - исключение из партии. Для многих это означало - полный жизненный крах. Иные, выходя с разборок, падали в обморок, а то и стрелялись.

Подняться в таком специфическом подразделении от рядового партследователя (партконтролера) до одного из многолетних начальников - тяжкая доля. Тем более для человека с совестью. Вот и внук рассказывает: "В 50-е годы дед занимался реабилитацией жертв репрессий... Когда к нему попали документы людей, погибших в лагерях, Герман Степанович был в полном шоке. Он был убежденным коммунистом и когда узнал правду о происходившем в стране, то едва не сошел с ума".

Но не сошел. Сделал карьеру.

Не знаю, правда, как отнестись к странному хобби, появившемуся у дедушки, о котором сообщает внук: "Герман Степанович вышел из этого состояния благодаря кактусам. Дед собрал огромную коллекцию карликовых кактусов. Каждый новый кактус он называл в честь посмертно реабилитированного" (?!).

Нам не дано знать, в какой степени характер работы главы семьи сказывался на психологическом климате внутри нее, влиял ли на сыновей. Может быть, никак не сказывался. Тут можно полагать лишь предположительно. Но было бы интересно все-таки понять, откуда вдруг в старшем сыне при неожиданно открывшихся благоприятных для того обстоятельствах, выплеснулась на окружающих эта неуправляемая гневливость, неприятие всех позиций, кроме собственной, не жесткость по отношению к людям, а, скажем прямо, жестокость? Казалось бы, натуре истинного художника не должна быть свойственна такая поистине большевистская ярость.

Бесспорно одно: в отличие от миллионов своих одногодков этот мальчик "вырос на шоколаде", как говорят в подобных случаях, то есть на дарах из спецраспределителей. Он высоко взлетал над волейбольной сеткой, а пасовали ему такие же обитатели правительственных спецдач - за заборами с охраной. Советская белая кость, элита. Думается, чувство своеобразной избранности, посеянное с молодости, во многом предопределило и будущий личный апломб, и упрямство, если что не по "ндраву", и излишнюю категоричность в суждениях и поступках. Такая смелость была прямо пропорциональна отсутствию страха за собственную судьбу, надежно защищенную происхождением.

Он, как известно, поступил во ВГИК поздно: закончил в 31 год. Но поступил беспрепятственно. Даже не закончив институт, он сразу оказывается на "Мосфильме", и сразу запускается с полнометражной картиной! ("Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен!") Вряд ли были подобные прецеденты... Он ведет себя уверенно, даже вызывающе. Сам рассказывает, что когда возникли сложности с утверждением Евстигнеева на роль в фильме , "я уперся: "Не хотите утверждать Евстигнеева, тогда снимайте сами". Сын Антон со слов отца, понятно, добавляет детали: "Папа, хотя был только студентом, проявил характер. "Не нравится Евстигнеев, тогда снимайте сами! - сказал и ушел, хлопнув дверью...Уже в коридоре папу догнали и предложили делать фильм с теми актерами и так, как он считал нужным".

Вот какой молодец был папа! Еще ничего не сняв, он уже хлопал дверью. А теперь спросим: могли бы подобным образом повести себя на первых фильмах, например, Илья Авербах, или Шукшин, или Леонид Быков, или даже Бондарчук с Тарковским? Сомнительно... У них-то в тылу не было защиты, только то и имели, что собственный талант.

Фильм "Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен" стал комедийной классикой. Слава богу, что режиссер спас для роли Евстигнеева. Все последующие режиссерские работы Климова, как принято говорить, оказывались заметными явлениями отечественного кино. Это бесспорно. Но в данном случае речь идет не о сделанном в профессии, а о том, что соответствующе сформировало его и подвигло ответить согласием на коварное ермашовско-яковлевское предложение, сломавшее ему жизнь.

Он сбежал с должности кинематографического лидера уже через полтора года. Но, наломав дров, и сам оказался сломлен. После "Иди и смотри" он прожил еще 18 лет и не снял ничего! Ни-че-го!

Горько. Талантливый человек, воздвигнутый недобрыми волями на непосильную для него роль, согласившись ее исполнить, сам себя и спалил, обрек на годы бесплодия. Неразумный каратель - он и себя не пощадил. На творчество сил не осталось. Коллеги вокруг барахтались, как могли, сопротивлялись безденежью, развалу студий, отсутствию проката, а иным и в этих обстоятельствах удалось сделать по несколько хороших картин. Процесс шел, как мог. Но уже без него. "Славный" же V съезд, оказавшийся, в конце концов, его жизненной катастрофой, вместе с последующими, как теперь ясно, совершенно бессмысленные трудовыми бдениями нового секретариата, все чаще стали вспоминаться людьми с иронией, сожалением, а больше с ужасом

В этом смысле Элема Климова можно считать жертвой советско-партийного режима, причем принесенной на алтарь отечества в несколько кафкианско-босховском ключе.

Ф. Ермаш говорил, что это он предложил А.Яковлеву кандидатуру Э.Климова. Говорил, правда, в свой поздний, уже пенсионный период, когда описывал в газете любовь к А.Тарковскому, то есть, доказывал вопреки наветам свою всегдашнюю продвинутость в новом и передовом. Если было так, как он говорит, то и тогда ясно, что А.Яковлев отлично понял, о ком идет речь. Согласился, потому что давно был готов к такому предложению.

Проведя десять лет послом в Канаде, только недавно вернувшийся в Москву Александр Яковлев не мог, конечно, настолько хорошо знать киношную элиту, чтобы мало-мальски осознанно вышелушить из нее фигуру, способную пройти горнило голосований и сменить Льва Кулиджанова.

Так что, пользуясь правами драматурга, имеющего свою версию, представлю на минутку, как гуляет Александр Николаевич вечерком по дорожкам в закрытой, отделенной от прочих российских земель элитной зоне, и видит на волейбольной площадке парня, лихо бьющего по мячу.

- А чей это?

- Это Германа Степановича сынок, режиссер. Слышали, наверное, "Агония"...Натерпелся от Ермаша, бедняга...

- А, понятно... - и пошел дальше член Политбюро, сильно задумавшись.

Отца Элема Яковлев мог хорошо знать. Оба на разных этапах своих карьер занимались похожими делами: тот - партийный контроль ЦК, этот - член Центральной ревизионной комиссии ЦК. Оба проверяют, следят за порядком. Один в начале своей карьеры занимался делами реабилитации, другой - в конце. Такое получается совпадение-сходство. И вот выясняется, что сынишка Германа Степановича - кинорежиссер! Не забудем, что все происходило задолго до того, когда коммунисты потянулись сдавать членские билеты и даже смело их рвать, оказавшись в телевизоре.

Когда же Яковлев "изучил вопрос", то совсем убедился, что угадал: с одной стороны, парень натерпелся при старых порядках, а, значит, будет крушить с удовольствием, с другой, - все-таки он "из наших".

Захваченный масштабной целью - побыстрее перевести отечественный кинематограф на новые рельсы, которые, правда, никто еще не уложил, Яковлеву тем более не пришло в голову приглядеться к личным особенностям того, кого он вознамерился поставить во главе погрома.

А худший вариант, чем тот, который он выбрал, придумать было трудно: одни противопоказания, если приглядеться. Причем для всех - и для огромного творческого коллектива кинематографистов, и для самого выбранного. Повышенная впечатлительность и душевная ранимость, которыми Элем был наделен - верные спутники в художественном творчестве. Но они - беда для руководителя. К тому же Климов - он и сам в этом признавался - всегда был крайней неудовлетворен всем, что делал как режиссер, и очень от того страдал. Внутренние страдания не могли не проявляться и во вне, неся в свою очередь страдания окружающим. И совсем уже трагическую печать наложила на его существование, его сокрушала - потеря Ларисы. Все это сплелось, перемешалось, по-особому прочертило его личность. К моменту выдвижения он был (стал) запредельно субъективным, категорично резким и очень не добрым.

Чтобы сберечь такого человека для кино, его никак нельзя было выдвигать "на должность". А ему соглашаться. Что и стало ясно с первых же шагов. Он начал палить себя и всех вокруг. Если не всех, то многих. Особенно, с кем можно было свести счеты. Страсть низкая, но у определенных натур способная проявлять себя очень сильно.

Выяснилось, что он не умеет делать то, за что легкомысленно взялся. Он и на высоком посту остался индивидуалистом-художником, перевозбужденным обстоятельствами. Менеджерских, продюсерских черт в нем не оказалось. Тут скорее добился бы успеха некий по-умному уравновешенный рационалист, способный при всех жизненных поворотах не терять из виду финал дела, умеющий отбрасывать по пути к конечному успеху личностное и второстепенное. То есть, нужен был не Климов...

Ему не повезло. Советские яковлевы никогда не бывали озабочены психологическими нюансами. Большевики вообще, как известно, особо не утруждались интересами гуманизма, как абстрактного, так и по-человечески конкретного.

Довольно точно, мне кажется, критик Любовь Аркус обозначила в "Новейшей истории кино" причины, приведшие к избранию Элема Климова первым секретарем: "В сложившейся ситуации, - пишет она, - ни одна кандидатура не могла получить всеобщего одобрения, однако фигуру Климова со всеми оговорками можно счесть компромиссной. "Консерваторы", выбиравшие из многих зол, посчитали его избрание злом наименьшим: во-первых, будучи сыном крупного партийного чиновника, он... неосознанно воспринимался ими как "социально близкий", что никем не формулировалось, но всеми подразумевалось; во-вторых, он принадлежал к типу "человека общественного", то есть того, кто даже и вступая в оппозицию к системе, все же ощущает себя внутри ее, а не вне. Еще больше оснований расценить результаты выборов как свою безоговорочную победу у "либералов": энергичные, талантливые, нисколько не похожие друг на друга фильмы Климова, все как один отмеченные "печатью формализма" и идеологической неблагонадежности, почти всегда вызывали официальное неудовольствие..." (Том IV, стр.69).

Тут все правильно. Забыт только "личностный фактор". Ведь власть предержащие, говоря по-простому, коварно "подставили" Климова. Одни его слабости они использовали, на другие закрыли глаза. У торопящихся все перестроить была своя корысть - весьма грозная и совершенно немилосердная. Под каток этой корысти и угодил Климов, и был раздавлен, и до срока кончился как творец. И по существу разделил судьбу тех в кинематографе, не менее знаменитых и талантливых, а даже и более, кого раздавил сам.

Если оглянуться и реально оценить сделанное членами нового ордена, собранного под свое знамя лично Климовым, выяснится, ничто из придуманного ими в организации кинематографа, в его экономике и производстве, для дела не понадобилось, оно никак не было использовано в реальной, последующей жизни российского кино. Российское кино вставало с колен, одолевая придуманные для него муки, по совсем другим правилам и законам, чем те, что прочерчивали революционные новобранцы.

Не по тому ли, увидев тщету усилий, Климов уже через полтора года ушел, спрятался дома. Поступок нормальный для совестливого человека, но если бы не последствия того, что успелось наломать! Ведь то ценное, что было уничтожено, - исчезло навсегда.

Единственное реальное дело, которое вспоминают, когда говорят о заслугах того секретариата, - ликвидация полки с запрещенными фильмами. Я об этом уже писал. Здесь повторю только, что, как выяснилось, кроме трех-пяти фильмов-страдальцев, запрет которых был предопределен охранительными спазмами идеологического толка,- все остальные ленты, основной их массив, оказались очевидным профессиональным браком, откровенными творческими неудачами. Выяснилось, что та, так называемая полка, выполняла совершенно необходимые при огромном объеме кинопроизводства "санитарные функции".

Так называемой "полки" давно, слава богу, нет, но и ничего не придумали иного, чтобы защитить экран от профессиональной беспомощности, дилетантизма, наглого примитива. Что-то тут у мудрого рынка не сработало...

Многое говорит о пришедших к власти их первый шаг. Первый шаг, первая акция, первое решение - в них всегда просматривается качество перспективы. По значимости и серьезности начала многое можно понять о сути продолжения. Так - обычно. Но с чего же начал Элем Климов?

При показательно большом стечении народа самый первый рабочий секретариат в новом составе и с новым руководителем был посвящен... работе "Советского экрана"! Так все другие насущные проблемы перестройки в кино отступили перед наслаждением безотлогательно вытащить на ковер главного редактора этого журнала и, не откладывая, посчитаться за прошлое.

Через десять лет Климов расскажет для книги "Кино и власть", как еще в Белоруссии намеревался меня "жахнуть в упор" из винтовки. Теперь же он срочно нацелился жахнуть нежданно свалившимся ему в руки административным ресурсом.

Даже ангажированные перестроечным пафосом создатели "Новейшей истории кино" почувствовали, что неприлично начинать рассказывать о деятельности Климовского секретариата с очевидно третьестепенного вопроса, ввиду грандиозности стоящих тогда задач. Это выглядело бы дискредитацией легендарного "вождя". Поэтому, от 81 страницы своего IV тома и до 149-й, они добросовестно перечисляют все последующие повестки заседаний секретариата. И только потом возвращаются к самому первому, к тому, с которого Климов стартовал: "29 мая 1986 г. состоялось заседание секретариата СК, посвященное положению дел в журнале "Советский экран".

Понятно, что с отчетным докладом главного редактора.

От измены до расправы

Осознавал ли я всю мощь наступающего на меня торнадо? Признаюсь, не очень. Предвидеть масштаб катастрофы, натиск такой силы на меня и журнал, вплоть до его уничтожения, я был совершенно не готов. До этого момента, какие бы перемены в моей судьбе ни происходили, в них все-таки всегда присутствовала реально ощутимая доля здравого смысла и какой-никакой справедливости. То, что окажусь поверженным под грудой дурно пахнущего абсурда, злобного до слепоты и бесстыдно торжествующего, этого представить тогда еще не мог. Лишь теперь случившееся видится логично встроенным во все то, что стало нашей новой жизнью.

Говорит ли во мне обида на ту травлю? Конечно. Странно, если бы не говорила. Она потому еще велика, что кажется несправедливой. Честное слово, думалось уже тогда, не с уничтожения таких, как я, следовало бы начинать перестройку. Ни по уровню профессионализма, ни по способностям, ни по элементарной честности не очень подходил я в список кандидатов, приговоренных под "каток истории". Не я один. Дефицит бескорыстных и совестливых стал ощущаться очень скоро...

Мне кажется, в моей истории, при всей ее единичности, можно разглядеть и более широкий смысл. Все-таки она добавляет еще одну важную краску в картину того, как реально осуществлялись российские преобразования. Темные побуждения и страсти, вырвавшись из подспуда, задушивали именно то, что могло быть полезным. Сплошь и рядом терпел поражение здравый смысл.

И еще одно преуведомление, прежде чем приступить к финалу этой книги.

Меня поражала в те дни картина проснувшегося страха, охватившего кинематографистов с приходом к ним новой власти. Умные, интеллигентные, образованные люди, достойные, казалось бы, во всех смыслах, вдруг присогнулись и притихли, предались заискиваниям перед новыми сильными, поспешили вершить многочисленные измены, торопиться с ними даже без всякой на то нужды, а так - на всякий случай.

Думаю,об этом тоже надо рассказать. Это ведь тоже мы, с нашей травмированной исторической генетикой, со страхами, прошедшими сквозь поколения. Общественный катаклизм мгновенно пробудил вполне низменные испуги, заместив ими достоинство, благородство, верность. Да и справедливость, в конечном счете.

Измены друзей - частный случай общего недуга. Признаюсь, в первоначальном варианте книги описания моих обид на предавших было больше. Но потом многое убрал. Горечь давно потеряла остроту, да и, как говорят в таких случаях, "я их всех простил". А то, что все-таки оставил, оставил только для того, чтобы свидетельствовать - и это было. Ни из песни слова не выкинешь, ни из памяти. Выбросишь - исказишь минувшую картину.

...Вечером накануне секретариата позвонил Семену Фрейлиху: пришла пора поднимать из-за холмов своих.

- Сеня! Завтра Климов будет меня уничтожать...

Семен даже не дал договорить:

- Дальчик, приду! Так же нельзя, в конце концов, до чего дошли!...Ты лучший редактор Советского Союза! Я им объясню, будь здоров! Ты меня знаешь... Я же войсковой разведчик! Что бы ни случилось, - на брюхе приползу. Я с тобой!

Следующий звонок сделал другому мэтру киноведческо-критического цеха - тоже профессору, тоже доктору наук - Евгению Громову. Этот сказал честно: приду, но выступать не буду, ты должен понять.

Я понял. Еще недавно на своей книге о Льве Кулешова, выпущенной издательством "Искусство", он сделал дарственную надпись: "Другу и соратнику Далю Орлову и его очаровательной Алене на добрую память". Память и осталась доброй у друга и соратника. Потому что в острый момент не стал крутиться, сказал прямо, чтобы не рассчитывал. Не обманул.

Еще одному мэтру, чью симпатию и поддержку всегда чувствовал - Марку Заку звонить не стал. Захочет - выступит, нет - нет. А просить? Мы не были с ним так близки, как с Фрейлихом...

Ночь прошла, настало утро.

В нижнем фойе на Васильевской все кипело и гудело. Не протолкнуться. На повестке дня секретариата (напомню - первого в новом составе, отчего и интерес!) вопрос о "Советском экране" значился вторым - на двенадцать часов дня. К двенадцати я и пришел.

Сразу стал высматривать Фрейлиха, мою главную надежду. Его слово, а он говорить умел, могло бы повернуть настроение аудитории в спасительном для меня направлении. Такое выступление и другим бы расковало рты - в подобных ситуациях важно, чтобы кто-то сказал первым. А дальше - еще не известно, как пойдет!

Высматриваю, значит, Фрейлиха, а его нигде нету.

- Жень, Фрейлиха не видел? - спрашиваю Громова.

- Видел. Он был и ушел.

- Ушел?!

- Он к десяти, думал, а объявили в двенадцать. Возмущался, что не предупредили. Пошумел и ушел. В порядке протеста.

- А мне ничего не передавал?

- Да нет...

Итак, разведчик отполз...

Только в этот момент до меня стало доходить, что цунами перемен гонит перед собой еще и гигантскую волну всеобщего страха, сметающую самолюбия и независимость личного мнения. Этой гипнотической волне ожидания расправ уже никто не решался не только противостоять, но хотя бы пикнуть супротив.

Семен Израилевич Фрейлих родился в 1920 году. Пятнадцатилетней разницы в возрасте ни он, ни я не чувствовали. Он для меня Сеня, я ему, ласково, - Дальчик. Для меня он был по-человечески очень вес?м, какая биография! Легендарный ИФЛИ, война, грудь в боевых наградах. В его писаниях счастливо соединялись фундаментальность теоретика и легкость, я бы даже сказал - изящество, раскованного рассказчика - ученый и писатель в одном лице.

Стоило ему появиться в редакции с новой статьей, историческим очерком, рецензией, свои дела я отодвигал в сторону и принимался читать, что он приносил. С мелкими моими поправками (о крупных и речи не шло) он соглашался легко и при этом щедро, не ленясь, фонтанировал восторгами по поводу их меткости, точности и даже глубины. Тут чувствовался некоторый перебор, но доброе слово и кошке приятно. "Теперь нет таких редакторов, - шумел он, пока я читал. - Все говорят: позвоните через недельку, лучше через две. Но чтобы сразу читать, при авторе, не бояться сказать, что думаешь, - Дальчик, ты единственный!!!"

Бывало, я прихватывал его рукопись домой и вечером вслух читал Алене. Распирало от удовольствия, хотелось поделиться.

Он со своей женой, маленькой милой Люсей, бывшим издательским редактором, стали бывать у нас дома, мы с Аленой ездили к ним на Фрунзенскую набережную. Сеня зачитывал вслух что-нибудь из вновь сочиненного, чего я, признаюсь, в застолье терпеть не могу. Но чтобы не обижать, слушали, восхищались. Словом, взаимная тяга была очевидной, получалась настоящая дружба взрослых, интересных друг для друга людей.

Разогретый этими добрыми чувствами, я даже специально бегал в Госкино, чтобы замолвить за Сеню словечко, когда приблизился его 60-летний юбилей. Дело в том, что все свои ордена Фрейлих получил за войну. За труды на мирных поприщах его ни разу не награждали. Наверху считали, наверное, что Фрейлиху и так хорошо. Как бы и сейчас не обнесли моего замечательного друга сладкой чашей во честном пиру! - думалось мне, и никому ничего не сказав, тем более Фрейлиху, я сначала сходил к начальнику управления кадрами Госкино СССР, потом к самому председателю - к Ермашу, напомнил о дате, которую не справедливо было бы не заметить, расписал заслуги юбиляра, предложил и форму возможного поощрения - присвоить Семену Израилевичу звание заслуженного деятеля искусств РСФСР. И Семен это звание получил. Возможно, и без меня бы получил, а возможно и нет, кто знает.

Все мы, понятно, дети своего времени. Но бывают дети неудачные - тупые и бездарные, а бывают яркие, щедро талантливые. Семен, конечно, был из вторых. Многолетний профессор Высшей партийной школы при ЦК КПСС, он мог произнести завораживающую речь о знаменательном явлении общественной жизни - о трилогии, написанной якобы Брежневым, "Малая Земля", "Возрождение", "Целина", и одновременно публиковал в "Новом мире" тончайшие по анализу стиха и образного строя заметки о Сергее Есенине, хотя, казалось бы, что нового можно было здесь сказать. А вот говорил...

Или принес однажды в "Советский экран" очерк "Загадка одной фотографии". Он провел занятнейшее исследование фотографии, считавшейся кадром из старого, двадцатых еще годов фильма Сергея Юткевича "Кружева". После хитрых изысканий Семен точно назвал имена тех, кто был запечатлен на фото. Очерк, заметка, страница дневника - не понятно, к какому жанру можно было причислить принесенное, но это было поистине увлекательно, напоминало классический рассказ "Загадка Н.Ф.И." лермонтоведа Ираклия Андроникова.

То, что материал надо публиковать, сомнения не вызывало. Но под какой рубрикой? Как коротко определить это соединение киноведения, истории и почти детективного изложения? А ведь у Семена в планах было сделать целую серию рассказов в том же духе, о встречах со многими знаменитыми деятелями экрана в Болшево, в этом знаменитом Доме творчества кинематографистов. Семен там был завсегдатаем.

И меня осенило: "Слушай, Семен, есть "Популярная астрономия" Фламмариона, "Занимательная минералогия" Ферсмана, его же "Занимательная геохимия", а еще "Занимательная арифметика" и "Занимательная физика" Перельмана. Давай твое назовем "Занимательное киноведение". Такого еще не было!

Рубрика, специально придуманная "под Фрейлиха", появилась в "Советском экране" и просуществовала долго. Потом Семен объединил свои очерки, сделанные в новом жанре, и они вышли самостоятельной книжкой под названием "Болшевские рассказы, или Занимательное киноведение".

В ней, правда, автор ни словом не обмолвился о том, что книжка была сначала опубликована в "Советском экране". Но на подаренном мне экземпляре написал: "Далю Орлову, вдохновителю направления в киноведении, названном по его инициативе занимательным, - с любовью к нему, а также к Алене наипрекраснейшей. 6. IX. 85 г. С. Фрейлих".

От даты этой надписи до злосчастного секретариата, о котором, собственно, сейчас речь, оставалось чуть больше восьми месяцев...

Теперь, думаю, не сложно оценить всю меру моего изумления при известии, что Фрейлих покинул игровую площадку, твердо пообещав на ней присутствовать и даже возглавить атаку на неприятельские ворота.

И - все нити, связывавшие нас, сразу оборвались. Мы изредка еще встречались в Доме кино, обменивались дежурными фразами. Алена демонстративно отходила. "Двух человек не могу спокойно видеть - Семена и Армена", - говорила она. "Но не только они исчезли из нашего круга!" "У каждого были свои причины исчезнуть. Их право. Но они не прикидывались друзьями, не приходили в дом. А этим двум мы отдавали сердце. Нас же просто использовали. И предали, как только поняли, что от тебя нет больше пользы. Такое простить не могу..."

А теперь представим некое почти квадратное пространство, по канцелярски аскетичное, с высокими деревянными панелями по стенам. У нас на Васильевской есть Большой зал, Белый зал, он поменьше, но тоже с экраном, и вот этот, где на двери значится: "конференц-зал". Здесь нет экрана, но есть замкнутый по периметру стол со стульями, а со стен за новыми поколениями заседающих присматривают классики. Их портреты тесным рядом, ухо к уху развешаны на стенах.

С улицы сначала попадаешь в нижнее фойе, где справа - гардероб, а чтобы достигнуть конференц-зала, надо продвинуться вперед и повернуть налево. В нескольких шагах дальше - начало коридора с женским и мужским туалетами. Но в данном случае нам не туда, сейчас важно протиснуться в конференц-зал и там где-нибудь присесть.

Какой сбор! Пожаловала практически вся советская кинокритика. А если и не вся, то в лице своих самых деятельных представителей. Из газет, журналов, издательств. Кто не в прессе, тот в научно-исследовательском институте числится, через одного - кандидаты, а то и доктора. Вон притих побледневший Громов, а неподалеку загрустивший Зак - не в пример другим - давно состоявшиеся светила. В полном составе, естественно, присутствует новый секретариат союза. Первое заседание после революционного съезда - попробуй пропусти! Так и кажется каждому, что именно за ним следит, не спуская жестких глаз, Элем Климов.

Вижу в зале всех своих сотрудников - лица настороженные и откровенно испуганные. Всего шесть месяцев назад в Союзе нас уже заслушивали, и только месяц прошел, как на расширенной коллегии кинокомитета обсудили и одобрили план нашей работы, и - опять?! Именно с нас, гляди ты, новое руководство начинает ломку киносистемы?! То-то будет!.. Потому и голова в плечи.

Несколько человек сюда делегировал теоретический журнал "Искусство кино", пришли присмотреться. На следующем секретариате приговорены фигурировать здесь же и они во главе с Юрой Черепановым, бывшем известинцем, поработавшем некоторое время в Госкино, еще под моим началом.

Был Юра незлобивым, обаятельным человеком, неожиданно для себя оказавшемся занесенным в киносферу, чужой в ней, никакой, конечно, не "теоретик", а просто добротный журналист-практик, совершенно внутренне не готовый принимать пинки экранной братии. Здесь он окончательно подорвал свое и без того некрепкое здоровье. Вскоре после секретариата и отставки он умрет, пополнив мартиролог жестокого перестроечного бешенства. Тогда же уйдут из жизни после секретарских головомоек заместитель министра Михаил Александров и директор совэкспортфильма Юра Ходжаев, светлейший, надо сказать, человек и профессионал высочайшей пробы. Все трое были совсем не старыми. Но своё перед Климовым на трибунке в том конференц-зале отстоять каждому пришлось, якобы отчитываясь. Пытались спасти себя и свое дело от наскока завистников. Не удалось.

Элем Климов сидел во главе этого запуганного неясным будущим сообщества и явно мнил себя неистовым Маратом, пришедшим разрушить тюремные стены и "пыточную во главе с Ермашом", как он сурово выражался. Разрушил, но взамен установил свою. В тот момент он еще не знал, какие разбудил силы!..

Сам-то он, как мог, блюл в чистоте белые одежды лидера протеста, отказался, скажем, от спецпайка, который полагался по должности. Из нравственных вольностей позволил себе только то, что за первый год своего несчастливого правления, как говорили знающие люди, он семнадцать(!) раз слетал в США. Не на свои, понятно, а на казенные. На волне горбомании его там даже сделали членом Американской киноакадемии. Но тогда в Союзе кинематографистов деньги еще были. Их скопили рачительные предшественники. И с предшественниками, и с деньгами разобрались быстро: и то, и другое вскоре исчезло...

В конце жизни Элем будет с ужасом вспомнать: "И вот рухнула стена. И открылось зеркало, в котором каждый увидел себя. То, что он собой представляет... Очень многие поняли, что они - не те, за кого себя выдают, и не те, кем себя считают...Я такого нахлебался за те два года, что был первым секретарем, что на всю оставшуюся жизнь хватит... Мне во время перестройки казалось - свобода, как взрыв, встряхнет людей, и наступит расцвет. А мы вступили в такое, что и называть-то своим словом не хочется". ("Элем Климов. Неснятое кино". Стр.232, 234).

Немилосердная атака, в тот день обрушенная на журнал "Советский экран", имела своей внутренней целью не столько "экран", сколько "советский". И, в этом смысле, она предвосхищала будущее. Журнал в конце мая 1986 года, когда, казалось бы, некие новые ветры уже задули, честно оставался еще советским. Ритуальная словесная обязаловка еще громыхала в нем вполне отчетливо.

Другое дело, что наряду с ней в журнале присутствовала сама живая кинематографическая плоть, состоявшая из рецензий, актерских портретов, интервью, репортажей со съемок фильмов и многого другого, что, собственно, и делало издание интересным для людей - "для широких слоев населения". Выяснилось, что "плоть" там вообще никого не интересовала...

Здравый смысл, в который я еще верил, все-таки не позволит, думалось мне, полностью отрицать достоинства журнала. Ну, покритикуют, дадут советы, как работать в новых условиях, но наверняка не закроют глаза на очевидное: на высокую культуру и несомненный профессионализм тех, кто делает журнал.

Выходя на трибуну, и потом, когда выступал, я предполагал, что меня не только будут слушать, но еще и услышат: думал, что разговор сложится по-деловому. То есть, я расскажу о принципах, которыми руководствуется журнал, скажу и о проблемах, о недостатках, которые хочется преодолеть, внесу свои предложения, меня в чем-то поддержат, с чем-то не согласятся, что-то предложат... Наивный!

Свою речь я написал заранее. Текст у меня сохранился. Сегодня могу отметить его вполне независимую тональность. Вот, например, как начал: "После того, как мне передали предложение Элема Германовича заслушать на сегодняшнем секретариате планы работы журнала "Советский экран", первым, естественно, возник недоуменный вопрос: как же обсуждать планы печатного органа Союза кинематографистов, когда не заявлен план дятельности самого Союза кинематографистов?.. В чем же дело? Мысль о том, что новое время оперативно используется для сведения старых счетов, я отогнал как стыдную и невозможную, ибо расцениваю новое время как деловое и благородное".

Далее сообщил, например, что "Советский экран" "прибавил в этом году 100 тысяч подписчиков. Одна прибавка составила два месячных тиража "Искусство кино", а мы ведь выходим два раза в месяц. Сто тысяч человек авансировали нас своим доверием. Между прочим, журнал выходит только на русском языке, но имеет подписчиков в 95 странах мира".

Но я зря старался, напирая на аргументы и логику. Я вообще мог не сочинять своего доклада, ни на один пункт в нем выступавшие после меня просто не обратили внимания.

Ни разу не вспомнили и розданный на руки секретарям проект плана "Основных выступлений журнала "Советский экран" (1986 г.) по реализации решений XXVII съезда КПСС". Так назывался этот документ. Сегодня его читать смешно, а тогда такое было обязательно! И ведь сидел, сочинял, играл по вмененным всем нам выморочным правилам. Да, всем, одним миром были мазаны...

Вот, скажем, из Андрея Плахова того периода: "Недавний пленум правления Союза кинематографистов СССР, отразивший наше общее стремление перевести принципиальные идеи и выводы XXVII съезда КПСС в плоскость прямых практических действий..." (Газета "Советская культура от 5.2.1987 г.)

А вот из Виктора Демина: "На XXVII съезде КПСС эта беда названа без обиняков - застойные явления в обществе и в общественном сознании..." (Газета "Советская культура" от 30.10.1986 г.).

Называю этих двух критиков, поскольку именно они были тогда на острие атаки "за новое", именно они наиболее ярко представляли свой цех, обличая "Советский экран". Но и они, как видим, вполне дисциплинированно поминали в нужных местах и партию, и ее мудрость, и ее съезды.

Оба, кстати, спустя некоторое время после секретариата, выступили с разносными статьями о журнале - Плахов в "Правде", Демин - в "Советской культуре".

В те дни оказался в кабинете Ермаша. Не помню уже, что к нему привело, но прощаясь, он задержал перед дверью: "Имей ввиду: Плахов рвется на "Советский экран". Афанасьев (главный редактор "Правды" - Д.О.) сказал, что пока ему рано, пусть еще посидит в "Правде".

Одновременно на "Советский экран" "рвался" и, в конце концов, "прорвался" Демин. В своей статье он умудрился даже рост подписчиков посчитать немалой бедой: скольких новых читателей отравило зловредное издание! Статья заканчивалась звонко: "Сегодня нам, кинематографической общественности, нужен журнал смелый и ответственный, профессиональный и деловитый, живой , умный, мобильный, надежный помощник в предстоящей череде трудных, многоярусных свершений".

Мечта Демина осуществилась: Орлова задвинули под плинтус, а он стал главным редактором "Советского экрана". Теперь мог сам, без помех, избавленный от контроля Госкино реализовывать свои "многоярусные свершения". Но одно, как выяснилось, - красиво говорить, другое - делать. Оказалось, что главный редактор - не только должность, но еще и профессия, которой надо владеть. Тут мало сочинять рецензии и произносить зажигательные речи, требуется и многое другое, о чем Демин не подозревал. Весь его пар вышел в свисток.

Союз кинематографистов в лице Климова и Демина, отстранив Госкино и полностью подчинив журнал себе, так умело повели руководство журналом, что его просто-напросто очень скоро не стало. Так бесславно закончилась жизнь уникального киноиздания, просуществовавшего без малого семьдесят лет.

Но в тот день в конференц-зале, наэлектролизованном страхом, никто не знал, что впереди. Торжествовала сила разрешенной, а, значит, безнаказанной расправы.

Выступавший Демин сообщил, что вообще не встречал человека, которому бы нравился "Советский экран". Это издание, говорил он, лишено "станового хребта". Обычно миролюбивые критики Б.Рунин и И.Рубанова, чтобы не отравлять себе жизнь, никогда не критиковавшие отечественных фильмов, предпочитая творить восторженные тексты о зарубежных, понесли уже что-то просто несусветное, видимо, "сменив с учетом современности приспособленчество ко лжи приспособленчеством ко смелости". Первый назвал "Москву слезам не верит" и "Вокзал для двоих" - голливудским кино ( не в порядке комплимента, не подумайте, а в презрительно-осуждающем смысле - Д.О.), а журнал, поддержавший эти ленты, обвинил в потакании мещанским вкусам. Вторая же, прочитав несколько номеров от корки до корки, просто "обалдела", обнаружив, что в зарубежном отделе журнала "нет ничего о социалистических кинематографиях". Последнее было откровенной ложью, но кого это в тот момент заботило!

С фактами вообще получалась беда. Так, яростный Андрей Смирнов сказал, как отрезал: "Журнал мертв, пылится по всей стране". (За час до того я называл цифры роста подписчиков). Он крушил: "Советский экран" "унаследовал принципы буржуазной прессы" и всем своим обликом и сутью демонстрирует "глубокое презрение к нашему народу". Но у Смирнова единственного прозвучало все-таки нечто вроде похвалы. Он высказался в том духе, что нельзя, мол, не признать, что черное это дело осуществляется талантливо и профессионально. Спасибо и на том!..

Почти добили меня известный по жизни хитрован, критик Валерий Кичин и незадачливый, но вечно пьяный, режиссер Л.Марягин. Эти взяли совсем высоко. Кичин заявил что здесь "надо назвать слово нравственность", поскольку ее лишен главный редактор "Советского экрана", в результате чего "журнал разрушил критику как профессию" и вообще "самоуничтожился". Марягин, явно побывавший в буфете, похвалил перестройку, а в связи с моей персоной одарил обобщением: "Если человек лишен принципов, то он наверняка развалит любое новое дело".

Марягин еще успел застать то время, когда коллективными усилиями они как раз "Советский экран" и развалили...

Как всегда на трибуне был блестящ Ролан Быков. Разогнавшись еще на V съезде, он продолжал набирать ораторские обороты: "Что из того, что у журнала растет подписка, - кричал он, - на самом деле он больше не существует. Это послушный флюгер, который ни за что не борется". Каким дешевым получается конец у наших с ним борений вокруг детского кино, - думалось в тот момент. - Как стало просто, оказывается, творческое решение подменять кадровым...

Хорошо помню то свое состояние оторопи от облыжных обвинений, на которые легко было возразить, просто открыв комплекты журнала. Но никому это не было интересно, потому что не за тем , как говорится, пришли. Горько было от злобной заданности, спланированности, очевидной нацеленности не на пользу дела, а на удар "в кость", чтобы только было больнее.

Климов слушал с каменным лицом, ни разу не открыл рта, но все понимали: нравится.

В защиту не выступил никто. Никто... Фрейлих, как сказано, ушел, Громов предупредил, что будет молчать, промолчал Зак. Потом он скажет, что был готов выступить... На самосожжение не согласился никто из моих сотрудников, безбедно просуществовавших с "распятым" здесь главным редактором почти девять лет... Такова се ля ви, что поделаешь...

В "Записках последнего сценариста" Анатолий Гребнев вспоминает тот злополучный первый секретариат Климова: "Уже рассказывал, повторюсь: сидел, вобрав голову в плечи, опустив глаза, когда мои коллеги, вызвав на ковер редакторов кинематографических журналов, сначала одного, а следующий раз другого, унижали их, как могли, и те с непривычки хлопали глазами и оправдывались, а я не знал, куда деваться от неловкости за тех и за этих, и за себя в том числе.

Оба редактора платили, конечно, по чужим счетам - они вели свои журналы в полном согласии с линией своего начальства, а как иначе... Другое дело, что и на этих, и на других должностях люди быстро перестраиваются в духе времени, чему мы все свидетели. И ревностно работают, расставшись с прошлым, как будто его и не было. И все в порядке... А тут - не дали. Отправили в отставку. Но зачем же с такой низменной злобой? Где тут права личности, толерантность и все прочее, ради чего мы, собственно говоря, и взошли на эту сцену?" (стр.301).

Человек безупречной репутации, светлая личность, безусловное литературное и драматургическое дарование национального масштаба, Анатолий Гребнев "сидел, вобрав голову в плечи, опустив глаза", не зная "куда деваться от неловкости". Там, уверен, и многие другие ощущали себя так. Никто, правда, кроме Гребнева, не признался. Ни тогда, ни позже. Но даже Гребнев не решился выйти на трибуну и остудить раскаленную атмосферу "низменной злобы" своим всегда у него спокойным и разумным словом, даже он...

Одно требуется уточнить. Не знаю, как вел себя на обсуждении "Искусства кино" Юра Черепанов, свидетелем не был, но что касается меня, то я там не оправдывался. Чего не было, того не было! Скорее, я впал даже в некоторый гнев. Черт бы их всех побрал, столько лет делался замечательный журнал, навалом шли рецензии на фильмы, порой публиковались тексты просто отменные, единственные отметили пятидесятилетие Тарковского и смерть Высоцкого, вслух называли Кончаловского, получая выволочки, да мало ли что еще было замечательного! Люди же любят журнал! А эти ни одного доброго слова не нашли?! Один гной давили? Дождались безопасного для себя момента, и все обратили в сведение счетов, в мелкую месть, в низкую злобу, за которой плохо скрытая корысть! И я должен безропотно проглотить?! Не хочу. В таком примерно настроении я произносил свое непродолжительное заключительное слово. В гробовой тишине. И, посмотрев на каменный лик председательствующего, а потом на зал, закончил ясной и короткой фразой, после которой пощады мне быть не могло: "Мы с вами враги!" И ушел с трибуны.

Тем не менее, еще примерно месяцев шесть я продолжал быть главным редактором "Советского экрана". Поскольку приказа об увольнении не поступало, я продолжал исправно приходить на работу, вел планерки и летучки, по три раза, как всегда, читать каждый материал - в оригинале, в верстке и перед сдачей в печать, - пахал, как обычно.

Как-то поинтересовался стенограммой того самого секретариата. Мне ее прислали. Внимательно перечитал, все снова пережив. Обнаружил одну неточность, совершенно, правда, принципиальную. Видимо, стенографистка настолько не могла представить, что подсудимый, растоптанный и распятый, позволит себе такое сказать, что записала фразу с лишней частичкой "не", отчего получился прямо противоположный смысл.. Она записала так: "Мы с вами не враги!"

Это "не" я жирно перечеркнул и вернул стенограмму в Союз кинематографистов СССР.

"По собственному желанию..."

Пахал-то я пахал, но и мне, и всем вокруг было ясно, что дни главного редактора сочтены. Примет этого печального обстоятельства становилось все больше. Самые чуткие к переменам сотрудники все реже заходили в кабинет, иные забывали поздороваться, а мой заместитель, тот вообще стал ездить обедать на Васильевскую, составляя компанию Виктору Демину. Молодец! Демин скоро станет его начальником.

Но не только это. Ушла из моей жизни "Кинопанорама". Ее руководитель Ксения Борисовна Маринина звонить перестала. Естественно, и я ей не звонил - получилось бы, что напрашиваюсь. Так "по тихому" разошлись.

А в Союзе кинематографистов жизнь кипела и бурлила - там сочиняли "новую модель кинематографа". Ничего путного в результате не получилось, но на первых шагах казалось, что получится. Занятый журналом, я на Васильевской появлялся редко. Когда же приходил, видел перемены. Иные, кто еще недавно были простыми, раскованными ребятами, быстрыми на словцо, на подначку, на опрокинуть рюмку, обрядились в строгие костюмы, приосанились. Спросишь о чем, прежде чем ответить, торжественно развернутся корпусом. Ходить стали неторопливо, не оскорбляя суетой собственный пафос. Стало много маленьких ермашей, если сравнивать коротко. Даже даровитый сценарист Женя Григорьев, на моих глазах как-то запустивший фужером в лицо любимой женщине, кровищи было на половину банкетного зала, даже он, всегда такой свойский, даже он теперь надулся и напрягся от навалившейся административной ответственности.

Не только я видел перемены. Вот и Анатолий Гребнев записывал в дневнике: "Заседаем... "Слушали - постановили". И те же испытанные формулировки: "предложить", "считать необходимым", "усилить". И наконец: "повысить роль"... И сами наши заседания все больше смахивают на бюро райкома - с вопросами повестки дня, персональными делами и, конечно, неприступным "первым" во главе стола".

А ближе к осени прессу позвали в отдел пропаганды ЦК для очередного инструктажа в духе времени. Там в кулуарах столкнулся с А. Камшаловым - еще немного, и он станет новым кинематографическим министром. Будучи в отменном настроении, увидев меня, он тонко пошутил: "О, тебя еще не уволили?!"

Подобные персонажи выбираются временем для решения "текущих потребностей". Похоже, таких имеют ввиду, когда вспоминают о соседе, которого зовут, когда надо зарезать курицу. Он "пришел из комсомола", заведовал в отделе культуры ЦК сектором кино, потом сменил Ф.Ермаша в кинокомитете. Когда сменил, объявил, что пришел в Госкино, чтобы его уничтожить. С чем и справился.

Мне до поры казалось, он-то знает мои профессиональные возможности, даже ценит. Недаром же звонил порой с одобрениями каких-то статей в журнале или материалов к докладам руководства, например, для Гейдара Алиева, который должен был выступить перед кинематографистами. Несколько человек позвали сочинять заготовки. Он тогда сказал: только твой текст и можно читать... Этот, прикидывал я, мог бы меня защитить или хотя бы посострадать. Ничуть, оказывается! Вовремя перестроился, уже влился в новое русло. "Тебя еще не уволили?!" - хохмач на площади с приготовленной виселицей...

Нас рассадили за длинным-длинным столом. Где-то вдалеке от меня, обок с начальством обозначился Э.Климов. По очереди высказывались, я тоже. Когда говорил, на лице Климова нарисовалось откровенное изумление: он еще жив?! Да еще выступает?!

К этому времени Климов уже "доедал" Ермаша. Трудностей с проведением акции у него не было, поскольку на самом верху давно определились: надо менять! А в ЦК Климов теперь ходил регулярно, даже держал на работе для таких случаев представительский костюм.

Было известно, что Ермашу предложили одно из двух: или он не сопротивляется, "сдает" всех своих и уходит тихо, и тогда его выводят на пенсию с сохранением всех благ, полагающихся высокой номенклатуре, либо, если вздумает сопротивляться, на пенсию все равно отправят, но как простого смертного: доедать, донашивать, доживать. Вскоре даже я понял, что он предпочел.

В своих мемуарах Павленок поведал , как был предан шефом после многих лет самоотверженной службы, в течение которой он сосредотачивал на себе ненависть недовольных, выполняя при Ермаше неблагодарную роль громоотвода. В кино ведь и таланты большие, а если бездари, то и бездари масштабные. Там сравнительно большие деньги вращаются, значит, - не до тонких чувств, там поголовный апломб. В кино недовольных искать не надо - они на каждом шагу. Павленку довелось лично узнать каждого. Буквально. И вот когда для Ермаша наступил момент выбора - поступить или поступиться, он без колебаний вычеркнул Павленка из своей жизни, не желая свою жизнь хоть чем-то осложнить ...

Ситуация со мной, при всех отличиях, по существу, оказалась сходной. Только, по-моему, несколько омерзительней. События развивались, как в совсем плохой пьесе. Сравнивая, прибегнул к штампу, конечно, но я столько прочитал плохих пьес и сценариев, что уверяю - здесь все-таки не штамп, здесь довольно точное сравнение.

После описанной встречи в ЦК, где я невольно огорчил своим присутствием Камшалова и Климова, прошло совсем немного времени, и последовал звонок из Госкино:

- Филипп Тимофеевич, - сообщила секретарь, - хочет вас видеть.

Поехал. Ермаш не стал медлить, он сказал сразу:

- Такая сложилась ситуация... Тебе надо подать заявление о переходе на творческую работу. По собственному желанию.

Как ни ждал подобных слов, а все равно получилось неожиданно! И не- приятно. Неприятно было услышать такое от человека, с которым в общей сложности благополучно проработал четырнадцать лет. "Никаких претензий у нас к Орлову нет", - говорил он, собрав сценарную коллегию Госкино, когда перевожал меня в "Советский экран". Добавил: "Нам очень важен журнал. Журнал надо спасать".

Видимо, я его спас, если еще почти девять лет претензий не было. А теперь вон как повернулось! " За все хорошее - смерть" - помню, назывался какой-то фильм в семидесятые годы.

Почему он не дал себе труда хотя бы объяснить "почему"? Хотя бы в память о том добром и доверительном, что случалось? А так вот - с порога, обухом по голове?

Впрочем, эти вопросы тогда не возникали. В тот момент они были бы, как претензия той коровы из старого анекдота, которая, будучи по-деловому, без лишних слов покрыта быком, робко молвила после циничного процесса: "А поцеловать?" Мера возможной человечности у высоких партийных бюрократов к тому времени мне уже была хорошо известна.

Не претендуя на поцелуи, все-таки сказал:

- Какая творческая работа, Филипп Тимофеевич! Мне же мгновенно перекроют весь кислород!

- Ну, не надо!.. С твоими-то талантами - кто это перекроет? Будешь писать... Надо, понимаешь!..

- У меня семья, долги, квартира-то кооперативная, надо на что-то жить. На творческой работе новая братия мне хода не даст, какие гонорары! А мне даже до пенсии еще десять лет тянуть... Здоровый мужик, надо меня использовать...

Я не осознавал в тот момент, что меня попросту "разводят". Ведь если "по собственному желанию", то даже выходное пособие не получаю. Им вообще это удобно: увольнять приказом - надо искать формулировку "за что".А у меня на счету не то что выговора, а мелкого замечания нет. Значит, если честно, надо меня трудоустраивать.

Я еще не знал, что в тот момент Ермаш вообще очень спешил, решить мою судьбу по-человечески у него не оставалось времени. Он не плохо меня изучил, и знал, что со мной его кунштюки легко пройдут. Он не ошибся.

- Перестань, не паникуй! - сказал он. - Будет тебе работа, немного погодя. Мы скоро новое подразделение открываем - телевизионное, да и не только это, работы будет невпроворот. Не дергайся, будешь доволен.

Если тебе такое говорит взрослый серьезный человек, вполне интеллигентный, министр к тому же - можно не поверить? Это же все равно, что оскорбить. Ему больше известно, чем мне. Значит, не безнадежно мое положение... Обещает работу, значит, даст!

- Что ж, Филипп Тимофеевич, если считаете, что так будет лучше, сейчас выйду и напишу. Да и навязывать непрестало...

И это проделал, сразу, выйдя в приемную, взяв бумагу у секретарши: "Прошу освободить меня от обязанностей главного редактора журнала "Советский экран" в связи с переходом на творческую работу". Оставалось вспомнить симпатичные слова Пьера Безухова: "И богатство, и власть, и жизнь, все, что с таким старанием устраивают и берегут люди, - все это, если и стоит чего-нибудь, то только по тому наслаждению, с которым все это можно бросить".

Дома Алена одобрила:

- Ну и правильно, не будем унижаться. Как-нибудь проживем...

На следующий день после нашего разговора Ермаш ушел в отпуск и больше на свою должность не вернулся. Обещая, он уже знал, что ничего не выполнит. Он вполне по-простецки меня надул. Я был последним, с кем расправились его руками: быстро, без хлопот, "по собственному желанию". А его оформили на пенсию, снабдив за безупречное поведение всеми возможными министерскими льготами

Когда такое рассказываешь, надеешься, что читатель разделит твою точку зрения. Но так ли это важно, чью сторону он займет? Ведь в очевидном для тебя он может разглядеть очевидное для него, а не для тебя. Он же другой, чем ты. И все-таки, думаю, рассказывать о подобном стСит. Из личных сюжетов каждого собирается, как из пазлов, общая картина времени, что важно. При условии, конечно, что не переведутся те, кто захочет эту картину себе представить.

Армен и "много Сулькиных"

Перебирая в памяти былое, прихожу к выводу, что примерно до пятидесяти лет меня никто не предавал. Во всяком случае, по-крупному. Любимые женщины, насколько помню, оказывались подругами верными, а о мужских дружбах нечего и говорить: выручали, поддерживали, всегда бескорыстно и порой самоотверженно. Каждый такой случай сохранился в сердечной памяти как праздник, сильно подкреплявший веру в человечество.

Не случись перемены в кинематографе, а если брать шире, то и в стране, так бы и не узнал, что на самом деле может тебя подстерегать, когда придет истинная проверка твоего, так называемого, дружеского круга...

При этом не хочется выглядеть ретроградом, хочется всей душой поддерживать перемены, говорить даже о полезности случившейся исторической встряски, но слишком многое мешает ликовать. Подозрительно легко слетели с мест многие опоры нравственности, сорвалась резьба, неплохо, казалось бы, крепившая основы частного бытования. Без какого-либо заметного сопротивления прекраснодушные либеральные мечтания и посулы переуступили свои позиции деньгам, корысти, растлению. "Желтый цвет" нагло расползся по нашей палитре, грязь стала благодатью для проявлений самых ничтожных черт человеческой сути.

Обесценились, почти ушли из лексикона сострадание, честь, совесть, верность слову, дружбе, любви... Смешны и незаметны стали сами эти понятия. Вместо совести - прагматизм, верности слову - целесообразность, любви -всеядные удовольствия. Сам себе смешон, произнося старые прописи как откровения. Да меняться поздно. И желания нет. Пусть меняются другие, коли считают, что без прописей они ближе к счастью.

Анатолий Мариенгоф вспоминал, как Есенин восхищался словами о жизни, которые обнаружил в одном письме Тургенева: "Нужно спокойно принимать ее немногие дары, а когда подкосятся ноги, сесть близ дороги и глядеть на проходящих без зависти и досады: и они далеко не уйдут".

Поскольку вы держите в руках мои воспоминания, а не, скажем, моего соседа, то, согласитесь, никакими другими потрясениями, кроме собственных, поделиться не могу и даже не вправе. А среди самых впечатляющих впечатлений, так уж произошло в моем случае, были отнюдь не потеря должностей и статуса, а частное, личное, "на самом себе" испытанное, узнавание измен. Переживание оказалось тем более острым, что случилось на общем российском переломе, внутри бессмысленной и грандиозной кинематографической свары.

Армена М. я узнал задолго до того, как он принял нынешний свой облик баклажана на выброс. Он был бодр и свеж, когда появился в журнале "Искусство кино" в качестве еще одного заместителя главного редактора. Я уже там обретался как бы в роли первого зама. Общий язык нашли сразу. После работы выходили вместе, пешком двигались по Красноармейской до Бутырского вала, где я тогда жил, - не могли расстаться.

Он признавался, что быть критиком - это "не его". Главный, мол, кайф для него, когда приходит очередной Московский фестиваль, и он в качестве начальника пресс-центра начинает распределять блокноты, пресс-релизы и ластики: "Вот это мое любимое".

Дальнейшая административная карьера Армена подтвердила точность того самоанализа.

Он был, что называется, обаятелен и всегда заряжен на юмор. Вскоре ни одно мое домашнее событие не обходилось без Армена: ни я за словом в карман не лез, ни мой друг фельетонист Юра Золотарев, ни знаменитый театральный директор Илья Коган. Когда собирались вместе, от хохота дрожали стены. Армен в этой компании был очень хорош.

С шестидесятых годов запомнился афоризм, проброшенный однажды человеком, который немало для меня сделал: "Истина мне дорога, но друг дороже". Этим правилом и руководствовались. Время шло советское, циничное. Вспоминается и другая максима тех же лет: "Главное - не терять равнодушия". Так и жили: не подпуская близко к сердцу несуразности и аляповатости странного своего времени, но неизменно оставаясь верными друг другу, корпоративной журналисткой солидарности, дружбе - в самом прямом смысле этого слова.

Поэтому не приходится удивляться, что все арменовские дела и заботы стали для меня как свои собственные. "Внутреннюю" рецензию для издательства? Да пожалуйста! Характеристику для вступления в Союз журналистов? Сажусь и пишу, удивляюсь в тексте, что такой замечательный журналист, оказывается, еще не член союза! Выступить на защите кандидатской диссертации? Что за вопрос! Еду и выступаю. Защита - как по маслу. У дочки трудный возраст, дурит? Ищем специалиста, посоветоваться и помочь...

Дальше - больше. Как у главного редактора Госкино СССР у меня нет зама. Предлагаю Ермашу взять Армена. "Нет, его нельзя, он хочет всем нравиться!" Тогда "не прошло". Но именно я бросаю последний камушек, склонивший чашу весов в пользу моего друга, когда решался вопрос, кем заменить Суркова на должности главного редактора журнала "Искусство кино".

Мы переехали в кооператив "Драматург" на улицу Усиевича. Редакция "Искусство кино" через дорогу. По утрам забегает Армен: "Коньячку не нальешь?"

Если бы меня спросили: ваш главный недостаток? Сейчас, после многого, как бы подводя итоги, могу ответить: "Наверное, доверчивость". Каждый встреченный мне априори кажется хорошим. Так что, отвечая про свой главный недостаток, скажу точнее: тупое неумение разглядеть за видимостью человека его реальную суть. Все те годы, что меня связывали с Арменом, я считал, что мы дружим. А он, оказывается, элементарно использовал меня "в темную", делал свои дела.

Не слишком ли сурово? - можно спросить. - Да нет, придется ответить, не слишком. Что с того, что я помогал человеку не корысти ради, а сам получал от этого удовольствие? "Друг дороже истины" - помните? Я бы так и остался при своем заблуждении, не пришел бы к суровому выводу, не случись то, что случилось. А то, что случилось, стало приговором.

И вот в моей жизни складывается ситуация, пиковая, как говорится: Климов с Ермашом оставили меня без работы, "Кинопанорама" скрылась, на студии Горького остановили фильм, денег нет, зато есть огромные долги. Мы же с Аленой не знали, что все это с нами произойдет, и год назад купили половинку старого дома недалеко от Быково. Половину суммы заняли у друзей. При этом я полон сил, до пенсии еще десять лет. А пока со своей телевизионной "узнаваемостью" я даже боюсь выходить из дома: кажется, что все показывают пальцем - "Вон идет тот, которого смела победившая революция!". Почти впадаю в панику.

Есть только один человек, который реально может выручить. Нет, это не Горбачев, которому я по-наивности написал письмо, потратив на сочинение две недели. Горбачеву не до меня, он перекраивает карту Европы. Помочь может Армен! Он сейчас главный редактор Госкино СССР, то есть тот, кем я был когда-то. Я знаю возможности этой должности, ему стоит шевельнуть пальцем, и дело сделается: пусть скромную, но какую-то зарплату мне назначат.

Мы сидим в его (бывшем моем) кабинете. Мы говорим о ситуации в кино, наши взгляды, как всегда, совпадают.

- А теперь, Арменчик, давай поговорим обо мне...

- Что за дела, не надо мне ничего объяснять! Давай так, впереди праздники (были первые дни ноября - Д.О.), праздники пройдут, я вызову кадровика и все порешим, как надо. Не волнуйся, что-то придумаем.

- Тебе звонить?

- Да я сам позвоню! Алене привет!

- Кланяйся Людочке!

Звонка не последовало. Почти четверть века прошло, я уже и ждать перестал.

Когда у предательства есть серьезная причина, это еще как-то объяснимо, даже как-то с ним примиряет. Никто, скажем, с уверенностью в своей правоте не бросит камень в тех же страдальцев 37- года, пытками и смертью понуждавшихся к ложным доносам и отчаянным изменам: страшные были времена, и гомерические были масштабы низменных вызовов.

У наших страстей середины восьмидесятых оказался совсем другой посыл и колер: мелкотравчатый, убогий, примитивный. Уже по этому было видно, что система пришла к упадку, даже страхи измельчали.

Чего боялся Армен, решивший не помогать товарищу? Всего лишь возможной мгновенной гримасы неудовольствия на физиономии нового кинематографического лидера: чего это он Орлову решил помочь? Всего-навсего, только этого. По большому счету он абсолютно ничем не рисковал. Но не мог победить - на всякий случай - всегдашнего желания "нравиться", особенно начальству. Сначала это был Ермаш, теперь Климов. О малейшей жертве ради восстановления справедливости по отношению к товарищу даже речи не шло.

Дальнейшая карьера Армена подтвердила выигрышность для него такой жизненной линии. Вплоть до внезапной "дружбы" с Роланом Быковым. Дружили-дружили, как когда-то и мы дружили, а в результате возглавил фонд его имени и обеспечил себе безбедную старость.

Правда, недавно случилась неприятность. В один из февральских дней 2009 года в средствах информации появилось сообщение: "Фонд Быкова обвинили в хищении госсобственности". Оказывается, 90 процентов своих площадей фонд сдавал в аренду, а деньги клал себе в карман. Государству был нанесен ущерб в 1 миллиард рублей.

Вот-те раз! А я, дурной, толкую о призвании распределять блокноты, пресс-релизы и ластики...

У Цветаевой была такая фраза: если чего-нибудь много, это всегда смешно. Людей, отпрянувших от меня в трудную мою минуту, оказалось не просто много, а до смешного много. Включая, конечно, тех, на кого было немало "души положено".

Не буду затягивать копошение в этой малосимпатичной трухе, но еще одну историю коротко все-таки поведаю: о талантливом молодом человеке, так и оставшемся для меня загадкой...

О его отце - ходячей кинематографической энциклопедии Михаиле Семеновиче Сулькине я рассказал, когда вспоминал работу в журнале "Искусство кино". Там на редакционных кинопросмотрах частенько появлялся Мишин сын-школьник - Олежек. Занимался он в спецшколе, поэтому неплохо знал английский, порой даже переводил с экрана.

Стоило мне перейти в "Советский экран", как возник Сулькин-старший:

- Возьми Олежку к себе! Он мечтает о кино. Сделай ему биографию! Он способный, не подведет

- А сейчас что делает?

- В АПН мучается.

Агентство Печати "Новости" - организация была серьезная: пропаганда на зарубеж. Там работали и журналисты, и те, для кого журналистика была "крышей".

- Пусть зайдет, побеседуем. Что-нибудь для нас напишет...

Мы встретились с Олегом, потом опубликовали что-то им написанное про зарубежное кино. Когда свободная единица в штате появилась, я ему сказал: "Выходите на работу!"

И после этого он исчез ровно на полгода! Не появляется и не звонит! Только такой простофиля, как я, мог согласиться, оставаясь верным дружескому обещанию Сулькин-старшему, шесть месяцев крутиться без работника, сохраняя вакансию для Сулькина-младшего.

В конце концов, звоню Михаилу: "В чем дело? Где твой парень?"

- Даль, извини, его из АПН не отпускают, говорят, должен отработать до съезда партии, он же повязан- кандидатский стаж проходит - в члены партии. Мы с женой тебя умоляем, потерпи, еще чуть-чуть...

Имелся ввиду приближающися XXVI съезд КПСС, тот самый, на котором Брежнев сообщил, что "экономика должна быть экономной". Без услуг Олега Сулькина партия обойтись не могла.

Но интуиция подсказывала, что Олег будет хорошим работником. Место я для него сохранил. Он влился в кинематографическое племя, о чем и мечтал.

Ни он в кино никого не знал, ни его не знали - он, как и я когда-то, пришел со стороны. Чтобы юноша быстрей врос в среду, стал посылать его на совещания, пленумы, семинары, круглые столы, возил с собой на всесоюзные фестивали, включал в бригады на Московский и Ташкентский, посылал в зарубежные командировки. Благо, с закордонными звездами он мог общаться без переводчика.

На московских кинофестивалях всегда издавалась специальная ежедневная газета в цветной обложке - "Спутник ММКФ". Традиционно ее возглавлял кто-то из "Советского экрана". Я стал пробивать на эту заметную должность Олега. Два раза не получилось. "Очень много Сулькиных", - недовольно бурчало начальство. С третьего захода удалось, Сулькин-младший понравился, и еще несколько раз возглавлял потом "Спутник".

Начатая с моей легкой руки карьера Олега Сулькина успешно продолжилась. В перестройку его забрали из "Советского экрана" и назначили главным редактором международного рекламного журнала "Советский фильм". Пишущая братия охотно в нем печаталась, поскольку там были двойные гонорары. Много лет до всех пертурбаций печатался там и я.,

Когда же остался без работы и, понятно, лишился средств к существованию ( мы даже продали скрипку, на которой играл в отрочестве; хорошая была скрипка - из немецких, полученных по репарациям), стал себя спрашивать: "Что же это Олег не предлагает мне что-нибудь написать ему? Ведь как бы выручил давнего наставника!.." Так я себя спрашивал, а сам знал ответ: молодой человек тоже мимикрировал под новый пейзаж. Боялся.

И надо же случиться, что именно в те дни столкнулся с его папой - с Сулькиным-старшим! Произошло это во внутреннем дворике за домом с мемориальной доской Константина Симонова, что у метро "Аэропорт". Там помещалось издательство, возглавляемое Всеволодом Ревичем, который заявлял, что книгу Даля Орлова о "Кинопанораме" он все равно издаст, что бы ни происходило. Издал. И такие были люди... И вот я выходил из издательства, оставив там вычитанную верстку.

Надо отдать Мише должное, встретив меня, он искренне испугался. Испугался, что кто-то увидит, как он разговаривает с Орловым. Озираясь по сторонам, Миша произнес следующее:

- Ты должен знать: наша семья никогда не забудет, что ты для нас сделал, для нас с женой, для Олега. Ты же ему сделал жизнь! Спасибо за все!

- Ладно, Миша, все понятно... Но чего же он ни разу не предложил у него напечататься? Так боится?..

- Другое поколение, понимаешь, ну, такие они ... Но я должен был тебе сказать, чтобы ты знал... - После чего Миша заторопился вон из дворика.

А дальше проходит ровно десять лет. Я оказываюсь в Нью-Йорке: на месяц приехал в редакцию известной русскоязычной американской газеты "Новое русское слово", московским корреспондентом которой я в то время являлся. Главный редактор - Георгий Вайнер. Поскольку место встречи изменить нельзя, живу в его доме на Лонг-Айленде. С утра приезжаем в редакцию, наторчавшись в пробках. Разглядываю сослуживцев, сплошь эмигрантов, размышляю: чего их сюда принесло, в чужой мир на нищенские оклады? Впрочем, не мне судить...

В застекленных клетушках на одном из верхних этажей большого дома с американским флагом на 5-й авеню, прильнув к компьютерам, трудятся люди. Одна из этих согбенных фигур оказывается Олегом Сулькиным! Сначала не поверил глазам, но это был он.

Мое появление в напряженно живущем коллективе "Нового русского слова" было маленькой сенсацией: все-таки из Москвы, достаточно известная личность. Все хотят поговорить, идут расспросы, совместные курения на улице - в помещениях нельзя, треп с чашечками кофе у автомата - со всеми нормальное общение. За одним исключением: Олег Сулькин не просто меня избегает, похоже, что прячется.

Жора Вайнер рассказал, - а я-то и не знал! - что все Сулькины (у Олега был еще брат), и младшие, и старшие, давно перебрались в США, что Олег живет где-то в дальних пригородах, четыре часа на дорогу в одну сторону, числится внештатником, пишет про кино и телевидение. То-есть, верен призванию.

День на десятый мы все-таки столкнулись, лоб в лоб.

- Как дела? - спросил Олежек так, будто мы расстались в пятницу, а сейчас понедельник.

- Все лучше и лучше.

И разошлись.

А чего ждал? Неужели "спасибо за все, что вы для меня сделали"? Нет, конечно. Ждать благодарности вроде бы не достойно. Но ведь возможно было хотя бы легкое сожаление: "Эх, "Советский экран" погубили, а у меня с ним так много связано!". Любое проявление внимания было уместно, даже формальное. Нет, не появилось у человека желания, хоть чуточку потратиться на проявление подходящей случаю элементарной эмоции.

В последние годы довелось поработать в двух современных газетах. Редакции были многолюдные, молодые. Вкалывали на совесть, таланты там обнаруживались изумительные, но удивляло одно у всех общее: друг с другом не здоровались. Никогда, никто и ни с кем! Будто не подозревали, что существует такая ерунда, как сказать "здравствуйте". Будто в темноте живут, никого, кроме себя, не видят.

Так бы и решил, что у нового времени и молодежь соответствующая: иные представления кастрированы. Но вот частенько захожу в МХТ имени Чехова, стою, курю у служебного входа. Пробегают по отдельности и стайками мальчики и девочки из театрального училища. И ни одна юная особь не пробежит мимо, не сказав "здравствуйте" седому незнакомому дядьке, забредшему с сигаретой в их пределы. Научили. Здесь явно берегут традицию замечать встречного живого человека.

Не потому ли, кстати, те две газеты исчезли, как дым, а МХТ имени Чехова, где даже дети здороваются, существует уже больше 100 лет и процветает...

Неужели вечность начинается с такой ерунды?..

Какие ничтожные поводы для огорчений! - подумает, пожалуй, кто-то: сказали "спасибо" - не сказали, поздоровались, - не поздоровались. О том ли страдать, когда миллионы стариков недоедают, две трети детей рождаются больными, нация сокращается с такой скоростью, что на родных просторах скоро жить будет некому - вот проблемы! И правильно - наши кризисы все при нас.

А все-таки гложет некая версия: не начинаются ли все, в том числе глобальные, несчастья с первичного - с неуважения к личности, с измены другу, с забвения чувства благодарности и понятия "спасибо", да и просто с небрежения возможностью пожелать встречному счастья, здоровья, - сказать ему "здравствуйте!"

"Спасай, Никита!"

"Искусство вечно, жизнь коротка", - считали древние. В принципе согласиться с ними можно, но все-таки не полностью. Жизнь, действительно, коротка, но не настолько, чтобы не успеть разглядеть происходящих в ней перемен.

Значительные перемены случились в нашем кино за первые десять- двенадцать лет после V съезда - они, собственно, были его прямым следствием. Причем перемены оказались кардинальными и окрашенными в весьма печальные тона. Надежда на лучшее появилась только в самом конце. На этом стоит задержаться и вспомнить некоторые подробности. Оно еще и потому будет интересно, что следствиями своими протянулось даже в сегодняшние дни, обретя по пути черты некоей абсурдистской пьесы. Но - по порядку...

Тогда, в 1986-м, взрывали тоталитарное, советское status qvo, просуществовавшее долгий ряд десятилетий под лозунгом "из всех искусств для нас важнейшим является кино". Ну, а, взорвав, принялись обвыкаться в новом статусе, постсоветском. Попутно заметим, что при установлении любого статуса одним всегда оказывается хорошо, другим - плохо. Даже когда почти всем плохо, кому-то непременно получится хорошо. Тут был как раз такой случай.

Большинство киношников, видя, что работы не стало, студии опустели, а кинотеатры преобразились в мебельные салоны, затосковало и даже закручинилось. Но отдельные, далеко не первого ряда, но наделенные особой расторопностью, стали очень видны, особенно по телевизору: они явно брали реванш за недоданную им раньше радость публичности. Эти приспособились, быстро пообтерлись в обстановке распада основных кинематографических профессий, обзавелись бабочками, распустили животы и затеяли активно встречаться друг с другом на придуманных ими фестивалях, фестивальчиках, показах и разного рода тусовках с кинематографическим уклоном, дурача правительство и спонсоров уверениями, что их натужно-развеселые кучкования - это и есть единственно возможная форма существования родного кино сегодня. Нет, мол, фильмов, так хотя бы себя покажем, чтобы вспомнил мир - есть еще в России интеллигенция, не сгинула.

Если суммировать халявно полученное и тогда же весело потраченное, хватило бы на сотню-другую полнометражных фильмов.

Получалось у них славно и приятно. Процесс пошел и заходил все дальше и дальше.

От обилия "мероприятий", скажем, окончательно утратил узнаваемый облик отраслевой министр. Им тогда стал А.Медведев. Может, оно и резко сказано, но по телевизору в адекватном состоянии ему, кажется, не удалось показаться ни разу. Былая способность с юмором поговорить о серьезном, примиряя противоборстувующих, куда-то испарилась. Вынужденный по должности выходить к микрофонам, он нередко с трудом выговаривал несколько фраз ("Сейчас нам хорошо". Веселое оживление в зале) или сжевывал даже простую мысль, обессиленный вдруг неадекватной слезливостью. Как при этом он распределял отпускаемые государством на кино крохи, одному Богу известно. Известен был результат.

Новые активисты не пропускали тусовок, где присутствуют телекамеры, хохмили на всякого рода открытиях и закрытиях, конкурсах и презентациях, в ресторанах и бассейнах, на лужайках и побережьях, в небесах, на земле и на море. Цена всем этим штукам была - пятак в базарный день, но они производили-таки впечатление на лопоухих спонсоров, коим по наивности казалось, что, давая деньги таким раскрученным (не по пятаку, естественно, а больше), они вкладывают средства в отечественную культуру. Только постепенно самые сообразительные из них стали замечать, что, скажем, аляповатое оформление сцены при очередном мероприятии ну никак не тянет на ту сумму, что они пожаловали? Кому же пошла разница?..

Странным образом пустопорожнее самоупоение это поразило не юных (юные как раз колотились в поисках дела), а седых мужей под шестьдесят и более.

Такое не могло продолжаться бесконечно. За двенадцать лет в сознании большинства отечественных кинематографистов, собственноручно разрушивших родное кино до основания, медленно, со скрипом, произошел поворот на 180 градусов. Постепенно киношный народ убедился, что возведенные им на пьедестал временщики "не тянут", еще немного и наше несчастное экранное искусство вообще аннигилирует. Срочно надо было что-то предпринять. И предприняли: в самом конце 1997 созвали III съезд, теперь уже кинематографистов только России, а не СССР - "похудели" на 14 республиканских кинематографий.

На новом съезде то, что успели натворить, признали ошибкой, а того, кого прежде отовсюду погнали, стали умолять вернуться и даже их возглавить.

"Итоги проделанной работы" подводил первый секретарь правления Сергей Соловьев. (Он сменил Андрея Смирнова, который до этого сменил Элема Климова). Талантливый, образованный и несравненный в гладкоречии, он спрятался в трибуне и оттуда два часа описывал бедственное положение кино. И то плохо, и это, и пятое, и десятое. И производство, и прокат, и образование молодых, и содержание стариков-ветеранов. В истекшем периоде сочиненные вместе с Госкино законы, долженствующие были возродить родное искусство экрана, получились очень умными, во всех деталях предусмотрительными, но, правда, с одним недостатком - совершенно были не способны работать. Пользы от них киношникам не вышло никакой. Продержаться некоторое время еще можно, размышлял докладчик, если одну половину имеющейся у союза недвижимости продать, а вырученное направить на ремонт второй половины. Вывод напрашивался очевидный: "кина" не будет. Если не поможет государство. Но просить правительство надо обо всем, потому что налицо нехватка буквально и совершенно всего.

Люди в зале воспринимали излагаемое с обреченностью альпинистов, которые поняли, что увернуться от лавины не успевают. К тому же все знали о тайном: не подсоби Никита Михалков займом от Фонда культуры, съезд вообще бы не состоялся. Банкроты съездов не проводят.

А Никита, кстати, был здесь, оба дня провел на галерке, никак себя до поры не выказывая: коварный Паратов!.. Несчастным ларисам в президиуме оставалось петь грустные романсы под его гипнотизирующим взором.

На трибуну Никита Михалков взошел вечером заключительного дня съезда, когда завершились прения и начали выдвигать кандидатуры в новые первые секретари. Он появился по просьбе трудящихся и "скандальозу наделал ужасного".

Вызывающим оказался даже внешний контраст с основным докладчиком - трибуна доставала ему едва до пояса. По антикварному сухой и крепкий, был он к тому же неукротим, как сопло реактивного двигателя. И то сказать: у него и "Оскар", и венецианский "Золотой лев", и каннское что-то, и такое убедительное свидетельство деловой хватки, как буквально из пепла поднятый к тому времени Фонд культуры.

- Что значит, вы меня выдвинули?! - напористо начал он с ернической хрипотцой в голосе. - Вы сначала должны меня попросить! А я решу - соглашаться или нет. Мне сначала хочется понять, что же все-таки произошло тогда, больше десяти лет назад, на том, революционном съезде... А если соглашусь, то начну с аудиторской проверки. Куда все деньги-то подевались? Почему богатейший союз стал таким нищим?

Зал притих и даже, как говорится, похолодел от ужаса. Все отлично помнили, что произошло тогда и к чему, в конце концов, пришли.

Тогда собравшиеся в Большом Кремлевском дворце кинематографисты шикали, улюлюкали и топали, сгоняя с трибуны мэтров и самого молодого среди них - Никиту Михалкова.

Никиту тогда покарали за вполне пророческие высказывания, часть из которых можно вспомнить. Ну, например...

"...Только дело есть знак нового времени, только дело есть признак истинного оздоровления..."

"...Можно по-разному относиться к фильмам и личности Сергея Бондарчука - это дело индивидуальное. Но неизбрание делегатом съезда советских кинематографистов того, кто сделал "Судьбу человека", "Войну и мир", "Они сражались за Родину" - и уже только этими фильмами вошедшего в историю отечественной культуры, - есть ребячество, дискредитирующее все искренние, благие порывы оздоровить унылую, формальную атмосферу, царящую в нашем Союзе кинематографистов..."

"...Пагубное заблуждение считать, что новое - это лучшее время для сведения старых счетов... С этой позиции нет и не может быть художника, потому что для настоящего художника чужое поражение - это еще не есть собственная победа... Нам не нужно обнадеживаться, что сейчас мы ухватим то, чего нам не было возможности ухватить раньше. Нужно делать дело, а не считаться. Сочтемся славою..."

"...Основа любого участия в общем деле - это уважение друг к другу..."

Вот за такие суждения, противостоявшие тогда конъюнктуре ажиотажа - "разрушить все до основанья", - и врезали ему доброжелательные коллеги. А чтобы мало не показалось, не избрали ни в один из руководящих органов: ни в правление, ни в секретариат, ни в ревизионную комиссию.

Избавились. Но точно к концу 12-летнего цикла, если вспомнить восточный календарь, обратились к нему же за спасением...

Кстати, ребячеством, повторимся, было неизбрание на съезд не только Сергея Бондарчука, но и тогдашнего первого секретаря Льва Кулиджанова ("Дом, в котором я живу", "Когда деревья были большими", "Преступление и наказание"). Явная нелепость никого не смутила: неизбранный выступал с отчетным докладом!

Во времена мифов и лозунгов считалось, что при революционном движении кто-то непременно должен двигаться впереди: то ли "юный Октябрь впереди", то ли Мальчиш-Кибальчиш верхами, то ли вообще время в целом - "Время, вперед!"

Кандидата на роль Мальчиша-Кибальчиша кинематографическому сообществу тогда, напомню, подсунул Центральный Комитет коммунистической партии Советского Союза. Съезд дружно проголосовал за Элема Климова. Отходящая в небытие партия успела сделать подножку своему верному служаке многонациональному советскому кинематографу. Очень скоро, как уже говорилось, производство и прокат рухнули, кинотеатры преобразились в бутики, автомобильные и мебельные салоны, ночные бары с рулетками, загнулся самый массовый в мире журнал про кино, и еще разное рухнуло - крупное и по мелочам, не считая многих творческих судеб.

И вот теперь колесо фортуны завершило полный оборот. Теперь Союз кинематографистов не мог обойтись без Никиты Михалкова! Беда, мол, барин, спасай!

Какой же я вам барин, объяснял Михалков и с трибуны, и в последующих интервью. Все минувшие годы работал, как вол, по шестнадцать часов в сутки, ставил фильмы, создал свою киностудию, более успешную, чем даже знаменитый "Мосфильм". Может быть, барин - Элем Климов, спрашивал он, который все двенадцать лет отдыхал, или Алексей Герман, семь лет неспешно ваяющий всего-навсего один фильм? Кто, спрашивается, барин?

Итоги тайного голосования были предрешены.

Прежний первый секретарь правления снова вышел на трибуну и объявил, что снимает свою кандидатуру с голосования. Он поднял сжатую в кулак руку и выкрикнул в сторону галерки:

- Я остаюсь с тобой, Никита! Если буду нужен - зови...

Остальные выдвинутые тоже выпали в осадок, взяли самоотвод.

Пока готовили бюллетени, многие в зале стали вдруг кардинально менять выражения лиц и даже линии поведения. Обнаружилось немало подсогнутых спин, заискивающих, но честных, как правда, глаз, запорхали наперед поздравляющие Никиту цепкие рукопожатия, все как-то забулькало, зашелестело, запорхало вокруг отечественного крутого Уокера. А одна немолодая, но с неугасшим общественным темпераментом критикесса, славная тем, что в период фавора барина Климова слыла фавориткой (пожалуй, назову: Ирина Рубанова - Д.О.), прильнула к микрофону в зале и рубанула непосредственно в лицо воздвигнутому на трибуне Михалкову: "Только вы, Никита Сергеевич, нас не бросайте! А то мы вас изберем, а вы потом уйдете, как из Думы ушли". На что тот всерьез ответствовал: "Войти-то легко, что в Думу, что сейчас в секретари. Но я каждый раз себя спрашиваю: а с чем выходить буду?.." Даме этот ответ по-существу был не нужен. Просто она отметилась, жить-то надо.

Так, на ночь глядя, двадцать третьего числа зимнего месяца декабря 1997 года самым главным избранным лицом в российском кино стал Никита Михалков.

Дом на пепелище

Никита Михалков получил в свое распоряжение развалины. 70 миллионов долларов, оставленные советскими временами климовскому секретариату, к моменту избрания Никиты на главный пост исчезли бесследно. Славно погуляли революционно настроенные товарищи на презентациях и по заграницам, летая VIP-классом и селясь в пятизвездочных отелях. Дорвались.

К этому же времени половина подмосковной недвижимости в виде славных некогда домов творчества оказалась распродана, а другая половина пришла в полное запустение и требовала восстановления.

Гигантский киноцентр, построенный в последние годы советской власти особыми стараниями оргсекретаря киносоюза Григория Борисовича Марьямова, по прежнему стоял на своем месте, но волшебным образом преобразился: в нем открылись рестораны с восточной кухней, сауны, бары и прочие дворцы радостей. След от кино остался только в виде кинематографического музея, но и его дни были сочтены.

Казалось бы, доходы от сдачи в аренду гигантских площадей в центре Москвы должны были бы озолотить российских кинематографистов, но этого не случилось. Озолотились только некоторые субъекты, а именно те, кто, пока Климов со товарищи хлопал ушами и лудил перестройку в кино, оформили всю необходимую документацию и объявили Киноцентр собственностью специально, видимо, для того созданной организации, красиво названной Конфедерация Союзов Кинематографистов.

Было объявлено, что данная Конфедерация объединит профессиональные кинематографические союзы стран СНГ и Балтии. Отличная мысль, сама по себе. Только странное какое-то получилось объединение, совершенно дискриминационное по отношению к российским киношникам. Казалось бы: если понастроенные за советские годы в разных республиках дома творчества и дома кино (понятно, что в основном на московские деньги) полностью перешли под крышу республик, без какой-либо "компенсации" центру, то стоящий в центре Москвы Киноцентр, очевидно, должен целиком принадлежать кинематографистам России! Так было бы логично и честно. Ничуть не бывало!

Киноцентр был объявлен собственностью Конфедерации, так сказать, коллективной собственностью. А россияне, мол, могут рассчитывать только на небольшие отчисления от доходов, получаемых со сдачи в аренду обширных площадей.

Всяческие долгие судебные тяжбы результата не дали. Первичные документы были составлены так изобретательно, что суды не находили возможностей их оспорить. Стало ясно, что климовский секретариат еще и Киноцентр прошляпил.

В порядке протеста Михалков объявил о выходе Российского союза кинематографистов из конфедерации, но этот шаг мало кого впечатлил.

В конце концов стали получать от Киноцентра скромную сумму, которая пошла на доплаты больным и ветеранам.