Реплика в зал. Записки действующего лица.

Но я, конечно, взялся. Из патриотизма, а также ради Купченко. Она впервые член международного жюри, ей нельзя проигрывать. Хотя, если разобраться, в поражении "Двадцати дней из жизни Достоевского" она бы никак не была повинна. Недаром наверное с этого проекта в свое время демонстративно ущел гениальный Олег Борисов - не нашел общего языка с режиссером. А из кувшина, как известно, "может выйти только то, что было в нем". Что вышло, то жюри и отмело.

После того, как вместе со знаменитым режиссером наша небольшая, но целеустремленная компания "добрала" очередную прихваченную из Москвы бутылку коньяка, я залег на диване и принялся сочинять формулировки, изводя бумагу: "за творческое проникновение в мир гениального писателя", "за постижение мира гения", "за любовь и сострадание", "за память о том, что вечно", "за современное кинематографическое прочтение истории" и т.д., и т.п. Не будучи ни в чем уверенным, так, на всякий случай, среди прочего помянул и актерскую работу Солоницина в главной роли, и режиссерскую работу, и операторское мастерство, и костюмы - все шло в дело, лишь бы за что-то жюри зацепилось...

На следующий вечер тайная операция в моем номере продолжилась, с теми же участниками и в той же последовательности. Сначала три мужика допивали привезенный коньяк, потом Зархи с Ярославцевым довольные уходили, а на ночь глядя, появлялась Ирина, рассказывала, что было на заседании жюри, какие формулировки отвергли, какие еще будут рассматривать, я вручал ей новые, и она уходила. К сожалению.

Впрочем, последнее "к сожалению" написалось для красного словца. Такие, как она, - не для интрижек.

Обычно наш брат командированный прихватывал с собой парочку бутылок крепкого, больше провозить не разрешалось: подарить или самим употребить под настроение. Настроение появлялось каждый вечер и припасенное с удовольствием выставлялось на общий стол.

Так было и сейчас: выпили мое, потом Купченко, что касается Ярославцева, то он никогда без бутылки не приходил. А вот Зархи, неизменно участвовавший в застольях, ничего не выставлял. Но какие тут могли быть претензии? Спасибо, не брезгует компанией, классик все-таки.

В последний день, заглянув к Александру Григорьевичу в номер, успел увидеть, как, укладывая вещи в обратную дорогу, он быстро убрал в чемодан непочатую бутылку. Сберег.

Купченко аки львица боролась за честь Александра Зархи, за его киносочинение: хотя бы что-то дали! Она даже придумала пригласить весь состав жюри на обед в шикарный ресторан, потратив на эту пиар-акцию добрую половину того, что получила за свое членство в жюри.

И своего добилась! На заключительной пресс-конференции, о которой я упомянул в начале, объявили: серебряный медведь за лучшее исполнение мужской роли присуждается Анатолию Солоницину в фильме "Двадцать шесть дней из жизни Достоевского".

На заключительном приеме Зархи выглядел эффектно - белая копна волос, в белом костюме. При входе в зал недовольно буркнул Ярославцеву: можно было получить и больше, если бы делегация лучше занималась фильмом...

- Пойдемте в кафе, посидим, без него, - предложил Ярославцев, - я угощаю...

На следующий день уже в Восточной зоне, откуда через три часа предстояло улетать в Москву, в офисе "Совэкспортфильма" был накрыт прощальный стол. Настроение у всех было приподнятое: поработали славно, скоро будем дома, говорили, шутили, произносили тосты. Ирина Купченко тоже захотела сказать. Высокая, ладная, глаз лукавый. С юморком прошлась по каждому, а в конце обратилась к Зархи:

- Александр Григорьевич, поздравляю, это - победа Солоницына, и ваша, конечно. Вы наверняка счастливы. Но, знаете, мы гораздо счастливее вас. Знаете, почему?

Зархи смотрел, не понимая, к чему она клонит.

- Мы потому счастливее вас, что вы все дни переживали только за себя, а мы переживали за другого.

Какими же умными бывают иной раз красивые женщины!..

На орбите - Евгений Матвеев

В 1979 году шумно отмечали 60-летие советского кино. Тогда же впервые официально объявили, что, в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР, 27 августа объявляется праздником - Днем советского кино.

Заблаговременно к 60-летию стал готовиться и журнал "Советский экран". В это время в космосе летали Владимир Ляхов и Валерий Рюмин. А что, если взять у них интервью? А, может быть, даже получить от них приветствие всем кинематографистам? Было бы лихо! Коллеги-журналисты просто позасыхали бы от зависти!

Предварительно я заручился поддержкой Евгения Матвеева: попросил всенародно любимого артиста исполнить роль нашего специального корреспондента.

Потребовалось не мало всякого рода организационных усилий, чтобы такая необычная беседа состоялась, но в конечно итоге все сладилось.

Если открыть 15-й номер "Советского экранао" за 1979 год, то в нем можно прочитать: "В одну из суббот конца июня специальный корреспондент "Советского экрана", народный артист СССР, лауреат Государственной премии РСФСР, секретарь Правления Союза кинематографистов СССР Е.С.Матвеев и главный редактор журнала Д.К.Орлов вышли на прямую связь с космическим комплексом "Салют-6"-"Союз-34"... Стрелки часов на мониторе в одной из студий Останкинского телецентра напротив столика с микрофонами отсчитывают время: минуты, секунды... Все вроде обычно, но как велико волнение! В студии находятся сотрудники Института медико-биологических проблем Министерства здравоохранения СССР (директор института академик О.Г.Газенко). Предстоящая встреча космонавтов с кинематографистами - это один из участков их большой и многогранной научной работы, связанной с изучением рационального использования свободного времени космонавтов в экстремальных условиях длительного полета. В наушниках слышится: "ЦУП вызывает "Протоны". ЦУП - центр управления полетом, "Протоны" - позывной наших космонавтов. На экране появляется цветная "картинка" - мы видим В.А. Ляхова и В.В. Рюмина!... Предлагаем вниманию читателей запись беседы с героями космоса".

Евгений Семенович оказался партнером великолепным: легким и находчивым. Мы сообщили космонавтам о новостях кино, о предстоящем празднике, они в ответ назвали киноленты, которые имеются на борту, вспомнили фильмы, которые любили с детства, сказали и о том, что сами сейчас много работают с кинокамерой, готовя репортажи для Земли.

- Володя, Валерий! - обратился к ним Матвеев. - Что бы вы пожелали читателям, всем нам, кинематографистам?

В эфире зазвучал голос В.А.Ляхова:

- В день 60-летия советского кино нам хочется пожелать всем работникам этой прекрасной области искусства творческой удачи. А всем читателям - большого, огромного счастья и исполнения всех мечтаний. Создавайте больше фильмов, которые бы прошли проверку временем, чтобы они и через десятилетия смотрелись так же, как и в наше время.

Я был счастлив: лучших слов, лучшего приветствия для украшения праздничного номера журнала и желать было нельзя!

Но беседа пошла дальше. Матвеев поведал о своей новой тогда роли Емельяна Пугачева в фильме А.Салтыкова, и о своих недавних поездках по стране, и о встречах со зрителями, и о том, что приступил как режиссер к съемкам картины "о героическом подвиге нашего народа в тылу во время войны, там речь пойдет об авиационном заводе, где делались знаменитые "штурмовики", от которых трепетал наш враг". (Речь шла о будущем фильме "Особо важное задание" - Д.О.). После чего Матвеев глянул на меня очень выразительно и выдохнул, отворотясь от микрофона:

- Все! Я иссяк... Говорите вы!..

Свою программу он выполнил блестяще. С полной, как говорится, выкладкой. Оно и понятно. Недаром сказал тогда космонавтам: "Там, где вы находитесь, я еще никогда "не звучал"...

Время летело. Аппарат с космонавтами стал уходить из зоны видимости и слышимости. Сеанс связи закончился. Мы достали носовые платки, чтобы вытереть разгоряченные лица. Все позади. Но тут подошла милая девушка из группы "психологического обеспечения" и, поблагодарив сердечно, сообщила, что космонавты очень довольны общением. Если, добавила, они вам не надоели, нельзя ли продолжить еще и на следующем витке, они очень просят.. ЦУП тоже доволен и присоединяется к просьбе. Новая связь - через полтора часа.

Отказать, понятно, было невозможно. Тем более, что от лестной оценки силы прибавились.

Пока Ляхов и Рюмин в неведомых далях огибали планету Земля, мы с Матвеевым в буфете пили кофе. Затем вернулись в студию, снова вышли на связь и разговор продолжился. Матвеев прочитал монолог Нагульнова из "Поднятой целины", на орбите хохотали. Потом затеялся обмен мнениями о важности создания большого фильма о труде космонавтов. Здесь к нам по радиосвязи подключился заместитель руководителя полетом В.Д.Благов, которого, оказывается, эта тема тоже волновала. Так нас в эфире стало пятеро. Словом, все мы друг другу понравились, всласть наговорились, и всерьез, и весело, и, пожелав друг другу счастья и удачи, расстались.

Между прочим, тот полет в космос у Владимира Афанасьевича Ляхова был первым и продолжался он 175 дней 35 мин 37 сек - на тот момент самый продолжительный космический полет в истории человечества. Примерно час с небольшим из этого времени был отдан нашему непринужденному трепу (включая монолог Нагульнова). Возможно, что рекорд общения с высоким космосом на земные кинематографические темы не побит до сих пор.

Запись беседы несколько раз показывали семьям космонавтов, они тоже остались довольны.

В телепавильоне, откуда мы с Матвеевым выходили "в высокие сферы", было много народа - работающего и любопытствующего. Как оказалось, были там и представители "Кинопанорамы". Они мне потом об этом рассказали и признались, что сильно корили себя за то, что не им первым пришла мысль поговорить о юбилее кинематографа с космонавтами...

Втроем с Высоцким

Летом 1980-го года не стало Высоцкого. Сегодня трудно в это поверить, но тогда его имя почти не упоминалось в официальной прессе. Не то, чтобы не было принято упоминать, а не рекомендовалось, где-то наверху такое "существовало мнение" - не надо! Со своим песенно-поэтическим репертуаром, хриплым голосом, с этим его, считавшимся "блатным", надрывом, с гитарой, с таганковской аурой и французской актрисой - он не вписывался в представления об образе советского артиста, а также и поэта. На сцене он играл, в кино так или иначе, снимался, а тексты его вообще не публиковались.

Поэтому, когда Высоцкий умер, при всем том, что на Таганской площади была грандиозная толпа, пришедшая с ним проститься, в печати не появилось ни строки. Может быть, где-то одна-другая и промелькнули, но в целом, можно сказать, скорбное то событие было замолчано.

С этим смириться не хотелось...

После смерти Высоцкого у него объявилось несметное количество новых друзей - причем, оказывается, близких и доверительных, с кем он делился последней рубашкой, а они с ним последним рублем. Причем все не поскупились на воспоминания и всяческие признательные публичные показания. Над этим уже достаточно иронизировали. Так что не без колебаний решаюсь добавить крохи и своих впечатлений в давно сложившуюся картину. Эти крохи ничего не меняют и не добавляют, но вот вспомнились вдруг, когда дошла очередь рассказать об одной из самых нашумевших акций "Советского экрана"...

На заре газетной юности мы с приятелем оказались в гостях у секретарши главного редактора "Труда". Имя этой рослой девушки вспомнить затрудняюсь. "Заходите как-нибудь на кофеек", - сказала она однажды. Мы и пришли.

В самый разгар вполне чопорного нашего сидения появились еще двое: начинающие артисты из театра имени Пушкина - Гена Портер с большим родимым пятном на шее и ничем внешне не примечательный Володя Высоцкий. С Геной мы потом сблизились, когда он стал артистом Московского тюза - разбитной был, шумный парень. Рано умер.

Из разговора за кофе выяснилось, что эти двое, еще с кем-то третьим, сочинили пьесу и сейчас ее проталкивают, но пока безуспешно. Потом Гена с Володей стали развлекать компанию анекдотами. Гитары, замечу, с ними не было. Артист, не веселящий публику анекдотами, - не артист. Так считает большинство артистов, ибо в большинстве своем они не могут не быть в центре внимания.

Анекдоты можно рассказывать по-разному: смешно и не смешно. Бывают истинные таланты в этом жанре, вспомним хотя бы Юрия Никулина. Но он был солист, - он один рассказывает, все вокруг смеются. Молодые Портер с Высоцким почему-то рассказывали свои анекдоты дуэтом: разыгрывали в лицах, подавали в форме диалогов. Получалась какая-то искусственность, а, главное, совершенно было не смешно.

Так познакомились.

Через некоторое время оказываюсь в будуарного типа комнатке (вокруг огромная коммунальная квартира, где-то в районе Маросейки). Занимаюсь тем, что правлю заметку для всё той же газеты "Труд". Заметку сочинила хозяйка комнаты, начинающая журналистка, хочет печататься. Ее имя хорошо помню, но не назову. Ей сейчас в районе семьдесяти, но я по-прежнему берегу ее девичью честь. Мы же не только для литературной правки собрались.

У нее ласковые теплые глазки и огромная грудь, просто удивительная. Но в данном вопросе довелось разобраться в ходе уже следующих визитов, потому что в тот, о котором речь, мне помешали.

В глубинах квартиры прозвучал входной звонок, начинающая журналистка ушла открыть, а вернулась, смущенная, с Володей Высоцким. Он явился без предупреждения.

Мы стали сидеть втроем, без выпивки, между прочим, только кофе, калякая о том, о сем.

"Как-то он меня засек некстати, решит, пожалуй, что, кроме правки, мне еще чего-то надо", - примерно так крутилось в моей голове, озабоченной не бросить тень на нравственность несостоявшейся пока партнерши. В сторону просторного не разобранного ложа старался не смотреть.

Что в тот момент думал Высоцкий, предположить было трудно, поскольку мне не было известно прошлое их отношений, и цель его прихода я мог рассматривать только как версию.

А дальше было, что было: мы оба поднялись, попрощались с хозяйкой и вдвоем вышли на улицу. Мирно беседуя, проследовали до метро "Дзержинская", а там расстались.

Может быть, он потом вернулся? Теперь не уточнишь.

Когда над пляжами Судака, где мы своей компанией каждое лето резвились дикарями, из магнитофонов и динамиков разносился зычный хрип с какими-то словами, я не врубался: ну, Володя Высоцкий, ну, все с ума сходят, у нас запрет - самый верный путь к известности, а чего там может быть особенного, если он анекдоты в лицах разыгрывает?! И я не вслушивался, отстранялся, претила удручающая массовидность этого увлечения.

Но как-то был позван на что-то семейное в дом к сыну ну очень высокого партийного деятеля. Очень. Женой этого сына оказалась моя однокашница. За столом - сплошной бомонд, несколько народных артистов, даже звезда из звезд - Татьяна Самойлова, уже, правда, располневшая. Пригласил ее на танец. Двигаемся. "Вы замечательно танцуете!" - сахарно кривлю душой. В ответ слышу: "А на каком, собственно, основании вы считаете себя вправе так со мной разговаривать?!"

От столь не совсем адекватной реакции ушло желание двигаться. Стало даже чуть жутковато. Вернул даму на место, а сам переместился к магнитофону, который стоял на полу и начал как раз воспроизводить Высоцкого.

Из главного партийного дома его запрещали, но в частных партийных домах крутили напропалую.

"Надо же когда-нибудь вслушаться в тексты!" - решаю для себя, опускаюсь на корточки и впервые начинаю воспринимать слова. И, говоря языком, искусствоведов, опупеваю! Оказывается, не самодеятельность! Очень похоже на настоящее!

Дальше - только мимолетности.

...Сталкиваемся в проходе между столиками в ресторане старого ВТО.

- Привет!

- Привет! Как ты?

- А я серьезным человеком стал: второй сын родился!

...Стоит вдалеке, у прозрачной стены тогдашнего Дворца съездов, за стеной - брусчатка, здесь пустынно - публика ушла в зал. Он в обтягивающей бежевой замше - будто статуя из старой кости. Машем друг другу руками.

И вот он умер, а все молчат. Я имею в виду прессу, радио и телевидение. Не справедливо.

А что, если все-таки дать материал? Помянуть по-человечески? Читатели наверняка скажут спасибо. У нас только одних подписчиков миллион. И еще миллион экземпляров расходятся в рознице.

А кто напишет? Кто рискнет? Первая кандидатура, которая приходит в голову - сценарист Эдуард Володарский. Он сам по себе крупный русский писатель и драматург, я это понял, когда имел с ним дело еще в Госкино, он был дружен с Высоцким, дружен по-настоящему, без трепа.

Звоню: "Эдик, напишете?"

Володарский сочинил быстро, и сам принес текст в редакцию. Текст был блистательным.

Мы отвели под эту публикацию полтора журнальных разворота. Вокруг эссе Володарского распределили фотографии: знаменитый портрет с гитарой, выполненный Валерием Плотниковым, кадры из фильмов "Вертикаль", "Место встречи изменить нельзя", "Плохой хороший человек", "Сказ про то, как царь Петр арапа женил", "Служили два товарища", "Единственная дорога" - Высоцкий в ролях. Получилось обильно, броско, в контексте момента даже нагло.

Чтобы обезопаситься, сделали вид, что не нам лично надо до зарезу написать о Высоцком, а что, мол, нас читатели об этом просят, просто умоляют. А читателям не откажешь! Поэтому тексту Володарского была предпослана такая сочиненная мною проза: "Дорогая редакция! Прошу вас рассказать о талантливом актере и поэте Владимире Семеновиче Высоцком, о его творческом пути, о работах в кино и театре. Скорблю о его раннем уходе из жизни, и хочется узнать о нем как можно больше. Сколько бы он мог сыграть ролей, написать хороших песен! А.М.Ефременко, 43 года, мастер вагонного депо, Ленинск-Кузнецкий Кемеровской обл."

Кандидатуру для подписи добывали работники отдела советского кино. Могло статься, что такого человека и не существовало вовсе. Но вполне мог быть, а это главное.

Дальше я прижал уши и стал ждать, что скажет цензура. Проглотит?

Нет, не проглотила! Меня срочно вызвали в Китайгородский проезд в Главлит к заместителю самого главного начальника. Пока ехал, думал: вообще снимут материал или что-то начнут исправлять? С учетом общей обстановки, скорее снимут вообще...

Перед пожилым человеком с серым лицом и в сером костюме лежала верстка "Советского экрана", развернутая на полосах с Высоцким.

- Вот мы здесь прочитали... Вы что, считаете, это интересно? - скучно спросил меня человек.

- Мы - массовый журнал, интересуются читатели...

- Ну, вот зачем вы тут пишете?.. - и он зачитал, не помню уже какую, фразу.

Можно было ликовать: если придирается к словам, значит материал оставит!

Я выхватил из кармана ручку и протянул ее человеку за столом:

- Вычеркните сами!

Моей ручкой он вычеркнул еще какие-то слова в середине текста, а над последним абзацем задумался. В нем Эдик вспоминал похоронную очередь на Таганке, описывал всеобщую печаль, упоминал милиционера, который стоял с непокрытой головой, и космонавта, который плакал.

- Вот здесь, в финале - очень с перебором! Даже космонавт у вас плачет! Давайте лучше последний абзац уберем!

- Давайте! - согласился я радостно. А сам подумал: так стало еще страшней, если мыслить в их логике! В первом варианте заключительный абзац Володарского переводил заметку в мягкий минор, как бы утишал предшествующий взволнованный настрой материала, теперь же вся трагедия потери неугодного, бунтующего, страдающего поэта обнажалась в его собственных строках, которые цитировал Володарский:

...Поэты ходят пятками по лезвию ножа

И режут в кровь свои босые души...

С таким финалом и было опубликовано.

Говорят, этот номер "Советского экрана", имевший официальную цену 45 копеек, расходился с рук за 15 рублей.

Скрипка Окуджавы

Однажды в редакции от кого-то услышал: "Исааку Шварцу уже за шестьдесят, а он никакого звания не имеет..."

В те времена получить звание - не то, что сегодня: дело обставлялось со всей серьезностью, каждая кандидатура где-то наверху тщательно изучалась, собирались разные документы, весь процесс мог затянуться на год, на два, а то и дольше.

Шварца я никогда в глаза не видел, но всегда им восхищался. Когда Сергей Соловьев сдавал в Госкино картину "Мелодии белой ночи", впечатленный концертом для фортепиано с оркестром, который в фильме исполняет герой Юрия Соломина, спросил режиссера: "А чья музыка?" "Шварца!" - сказал он так, как если бы назвал Чайковского. И это была справедливая интонация, класс прозвучавшего примерно так и воспринимался.

О том, что к тому времени уже было шварцевское участие в "Белом солнце пустыни", в "Звезде пленительного счастья", в "Дерсу Узала", в десятках других фильмов - говорить не приходится, все было на слуху, и было - наслаждением.

Но, видимо, там, в сумрачной северной столице кому-то из властей предержащих был не симпатичен или даже не угоден этот солнечный музыкант, коли упрямо обносили его давно заслуженной почестью! Шутка ли - за шестьдесят! Этот возраст мне в те годы казался солидным. Не справедливо, думалось, надо человека поддержать. Чем черт не шутит: может, публикация в массовом журнале станет последней каплей для решения "дать" звание или "не дать"...

И тут в свой рассказ я должен ввести новый персонаж - находившегося в расцвете славы Булата Окуджаву. Я ему позвонил и попросил написать об Исааке Шварце - все что угодно, все, что захочет, и так, как захочет, напечатаем, не изменив ни запятой. Булат охотно согласился.

Может быть, кто помнит, был такой фильм - "Мы с вами где-то встречались". Вот и мы с Булатом "где-то встречались". Я еще застал время, когда о Булате Окуджаве никто не знал. Нет, кто-то, конечно, и тогда его знал, но не все, как стало потом. Первое узнавание у каждого случалось по-своему. "По-своему" было и у меня.

В редакцию "Труда" - было это, наверное, году в 1958-м, примчался сильно взволнованный Стасик Куняев, сам в то время торивший тропу в поэтический цех, и сообщил, что сегодня в Доме железнодорожников, в литобъединении выступит какой-то новый поэт, но будет не читать свои стихи, а петь их под гитару!

Зальчик ЦДКЖ был набит под завязку - сплошь стихотворцы и их поклонницы. Выяснилось, что и у Стасика они уже есть. Но было не до них. Перед всеми на отдельном стуле объявился человек с гитарой - худой, большелобый, с темными усиками, подчеркнуто спокойный. Не сразу запоминающееся имя - Булат Окуджава. Видимо, то было одно из его первых публичных выступлений в Москве. Была, напоминаю, "оттепель", страхов убавлялось, поэзии прибавлялось, всяческие струны начинали петь.

Того, что принес с собой Окуджава, люди ждали, он оказался одноцентренным с ними, если воспользоваться словечком Толстого. Они, как и он, когда "невмочь пересилить беду", устремлялись в последний троллейбус, пассажиры которого "приходят на помощь", как и он они "носили на крыльях то, что носят на руках"... Окуджава попал в нерв времени с меткостью амура, поражающего готовое влюбиться сердце. Мы все влюбились в него сразу, безоговорочно, в каждую строчку, в каждую вроде бы простоватую, но покоряющую интонацию. Никто, кажется, об этом не говорил, но мне кажется, что Булат оказался сразу признан теми, кто вступал в зрелость после Сталина, потому, что он в гораздо большей степени, чем другие воевавшие поэты - Винокуров, Луконин, Слуцкий, Ваншенкин - соединил военное поколение с поколением тех, кто в войну были детьми. У него оказались одинаково слышимы и солдатские "грохочущие сапоги", и "безмолвный разговор" красивых и мудрых, как Боги, молодых влюбленных, чьи "тени качались на пороге"...

До магнитофонных записей, а тем более до первых публикаций песни-стихи Окуджавы уже передавались из уст в уста, как сказки в деревнях. Мелодии и слова легко ложились в память. Кстати, Александр Свободин сказал мне как-то, что спрашивал о музыке Окуджавы у Шостаковича. Тот ответил, что в музыкальном смысле она совершенно корректна и оригинальна. В те времена я, как и многие, быстро усвоил булатовский репертуар, в связи с чем был неоднократно приглашаем в разные дома именно потому, что там хотели "послушать Окуджаву".

К тому времени, когда публика уже искала Окуджаву, а он еще искал публику, относится приглашение его выступить в кафе "Артистическое", что располагалось в Камергерском переулке напротив старого здания МХАТа. Мы, молодые, там пропадали часами, по-нынешнему - "тусовались", наблюдая, как мхатовские мэтры - Белокуров, Ливанов, Станицын и другие вальяжно пересекали помещение, у буфетной стойки опрокидывали в себя фужер коньяка и, прожевывая конфетку, твердым шагом удалялись в сторону своего театрального храма.

Кто организовал ту встречу с Булатом, сейчас и не припомню; возможно, Игорь Ицков, будущий сценарист, лауреат Ленинской премии. Но - собрались. Старый швейцар, у которого всегда можно было взять в долг, запер дверь на медную задвижку. Булат запел. И вот в самый разгар пиршества нашего духа, противостоявшего запретам, на пороге возникла внушительная фигура в кожаном пальто, а за ней вторая.

Певец замолк. В тишине кто-то произнес: "Пришли брать!"

Но мужчины, ни на кого не глядя, прошли к буфету и через пару минут удалились. Оказалось - инкассаторы: не нас пришли брать, а деньги из кассы.

Оттепель оттепелью, а и те времена простыми не были. Комсомольская и прочая печать, придя в себя после первого впечатления, принялась разносить Булата в лучших традициях идеологической травли. Ленинградская газета "Смена" напечатала, а "Комсомольская правда" воспроизвела такой, например, "разбор": "...В творческой лаборатории Окуджавы есть беда более злая. Это его стремление и, пожалуй, умение бередить раны и ранки человеческой души, выискивать в ней крупицы ущербного, слабого, неудовлетворенного... Позволительно ли Окуджаве сегодня спекулировать на этом? Думается, нет! И куда он зовет? Никуда". Группа писателей собралась и вынесла по поводу Окуджавы специальное постановление: "Большинство этих песен не выражает настроений, дум, чаяний нашей героической молодежи".

А моим чаянием было позвать Окуджаву к нам в редакцию "Труда": пусть бы послушали, порадовались, может, написали бы... Я и позвал, но получилось "в духе времени". Только Булат закончил петь в нашем старинном, так называемом Красном зале, помнящем еще Сытина и Дорошевича, как поднялась ведущая очеркистка Вера Ткаченко, потом ее взяли в "Правду", и так пристыдила барда за упадничество, что не только солисту, но и всем слушавшим впору было бежать в партком каяться. Мне же пришлось сгорать от стыда перед гостем. Пригласил, называется... Надо сказать, что Булат в этой мало уютной обстановке сохранял олимпийское спокойствие. Видно, не первая была зима на волка. В озабоченности показать, что "не все здесь такие", предложил поехать ко мне домой: попеть и послушать без помех.

- Тогда надо что-то прихватить, - отвечал он, и мы спустились на первый этаж - в гастроном. Сейчас того гастронома нет, за просторными его витринами поблескивают иномарки. Взяли водки и яблочного с газом сидра, он продавался в бутылках из под шампанского и стоил 1 (один) рубль. Последнее - по предложению поэта. "Если смешивать один к одному, хорошо идет", - пояснил он.

Помчались на трех такси. По дороге я сказал Булату: "В песне о Леньке Королеве вы поете: "потому что на войне хоть и вправду стреляют". На слух воспринимается - стреляют "в правду". "Да, это плохо", - согласился он. Позже он стал петь не "вправду", а "правда", так стал публиковать и в сборниках. А я, с учетом моего предложения Юлиану Семенову назвать повесть "Майор Вихрь", вполне мог теперь рассчитывать на лавры того райкинского персонажа, который, застав Симонова за сочинением "Жди меня", посоветовал добавить "Только очень жди". Что тот и сделал...

В ту ночь Булат пел до рассвета. Круг слушающих был довольно пестр - тогдашний мой круг. Были, например, молодой физик-теоретик, известный балетный критик, юрист из Московского речного пароходства, два милиционера-криминалиста, оба, как и юрист, прошедшие войну. Был Саша Асаркан. Официально его можно считать театральным и джазовым критиком, писал он божественно, а неофициально - ссыльный без приговора. Как только в Москве планировалось нечто значительное - приезд Никсона, скажем, какой-нибудь всемирный фестиваль или международный конкурс, его заблаговременно высылали за 101 километр или помещали в психушку. Свои рецензии и заметки он никогда не подписывал собственным именем, а только псевдонимами: Налитухин или Тамаев. Это были, как он объяснял, фамилии его следователей. Иногда Налитухин и Тамаев спорили друг с другом, выступая в разных газетах, имея разные точки зрения на один и тот же спектакль. "Саша, - спрашивали мы Асаркана, - почему никогда не подписываешься собственным именем?" "А вот когда советская власть кончится, - отвечал он , - никто не сможет сказать, что Асаркан на нее работал".

Под утро, насладившись в двадцатый, наверное, раз повторенным "Бумажным солдатиком", "Часовыми любви", хором попев "Шарик улетел" и "Три судьи, три жены, три сестры милосердных", мы услышали Асаркана. "Знаешь, Булат, - молвил он искренне, как бы орденом награждая, - у нас в бараке ты бы первым человеком был!"

- Около меня таких много, - заметил потом Окуджава, когда я вышел проводить его до такси.

А дальше, как принято говорить, прошли годы, почти четверть века прошло. Булат Окуджава издал много книг стихов и прозы, написал сценарии к нескольким фильмам, его песни стали петь не только в домах и у костров, но под них теперь маршировали полки на парадах. Именно он, мне кажется, надоумил своим примером стать бардами Новеллу Матвееву, Александра Галича, Юлия Кима, Владимира Высоцкого, Визбора, целый сонм подобных, кто больше, кто меньше талантливых. Он стал поистине знаменит.

Судьба обходила почестями только его друга, как было сказано выше, - замечательного ленинградского композитора Исаака Шварца.

Булат, повторюсь, сразу согласился о нем написать и вскоре прислал текст такого качества, что хотелось вслух зачитывать близким, - столько в нем было таланта, изящного юмора и трогательной признательности другу-композитору.

Но это было еще не все. В конце Окуджава добавил к основному тексту следующие слова: "Недавно я написал стихи. Из них нельзя сделать песню, и они не о нем, но я решил посвятить их Шварцу, так много значащему для меня человеку".

То стихотворение, которое, таким образом, впервые было опубликовано в "Советском экране", сегодня хорошо известно:

Музыкант

И.Шварцу

Музыкант играл на скрипке. Я в глаза ему глядел.

Я не то чтоб любопытствовал - я по небу летел, -

Ну и т.д.

В одном Булат ошибся: посчитал, что из этого стихотворения нельзя сделать песню. Он ее сделал.

P.S. Очерк Булата Окуджавы об Исааке Шварце (как горько, что недавно этого чудо-композитора не стало!) был опубликован в "Советском экране" в июле 1983 года. В 1984 году композитор Шварц получил звание "Заслуженный деятель искусств РСФСР". Связь между этими событиями не установлена.

Миша Левитин. Ранний уход

Уже лет пятнадцать молодым московским кинокритикам вручают премию имени Михаила Левитина. Настоящая его фамилия была Левитес. Миша пришел проситься на работу в "Советский экран", когда ему было лет 25. Он заочно заканчивал ВГИК, а пока сидел на мизерной зарплате в одной из районных контор кинопроката. Его опекала заведующая отделом советского кино Елена Владимировна Бауман, авторитетный кинокритик, человек, удивительно разумный и весьма достойный. Под ее руководством Левитин опубликовал в журнале несколько рецензий, после чего она сказала, что "мальчик старается, похоже, будет толк", и мы взяли Левитеса в штат.

И нисколько не пожалели. Он, действительно, старался. Поначалу его материалы еще требовали правки, но скоро стиль окреп, даже приобрел индивидуальность. Его рецензии стали содержать точные суждения, он обосновывал их вполне убедительно.

Видеть на твоих глазах "растущего" молодого - всегда отрада.

Ему ничего не надо было повторять дважды: он схватывал налету и выполнял в срок. Смотрел умными глазами сквозь толстые очки, весь такой тонкий, с черной копной на голове, говорил "Понятно!" и удалялся делать. Дело в его руках спорилось.

Я стал включать его в наши редакционные бригады, когда приходила пора ехать на какой-нибудь фестиваль - чтобы смотрел, осваивался, пробовал себя в репортажах, а не только в рецензиях. И тогда все проходило ровно, без осечек.

Довольно скоро стало ясно, что его можно повысить в должности. Повысили: он стал у Бауман заместителем

Когда он попросил дать ему рекомендацию в партию, у меня не было никаких причин отказать. Написал в самых комплиментарных выражениях.

А после этого стало происходить нечто странное.

Как только документы на Левитеса дошли до нашего Фрунзенского райкома КПСС, оттуда последовал звонок. Звонила милейшая женщина, заведующая отделом культуры. Я всегда чувствовал, что она относится ко мне по-доброму, вот и теперь она как бы заботилась обо мне.

Тут следует несколько отвлечься, чтобы стало понятно, насколько ко мне хорошо относились в райкоме, а, значит, совершенно искренне меня хотели в тот раз предостеречь...

Парторганизация "Советского экрана" никогда никаких проблем райкому не выкатывала, когда они просили меня выступить на очередном партактиве "от работников культуры", я со своим телевизионным лицом никогда не отказывал, выручал. Выражением их симпатии ко мне было, например, хотя бы то, что вывесили мой большой портрет на сваренной из труб конструкции - "Лучшие люди района". Конструкция возвышалась неподалеку от гостиницы "Советская", на Ленинградском проспекте. Я был запечатлен за редакционным столом, а в ряд со мною красовались портреты лучшего рабочего, учительницы, медсестры, директора какого-то завода - тоже на рабочих местах.

Однажды эта красивая райкомовская женщина, приглушив голос, пожаловалась на жизнь, которая началась в городских партийных сферах с приходом в Москву Ельцина. "У нас кошмар, - делилась она. - Невыносимо. В одном районе первый секретарь, молодой парень, выбросился из окна. Потом еще были суициды...Мы все ходили хоронить, столько народу приходило! Замечательные были ребята!"

На таком доверительном уровне были наши отношения. И вот теперь она говорила: "Вы дали рекомендацию Левитесу, но лучше ее взять обратно! К нам поступило письмо, оно, правда, анонимное, но это не важно. Сообщают, что ваш Левитес у себя в доме дебоширит на лестничной площадке, соседи вынуждены обращаться в милицию. Пишут, он вообще аморальный тип".

- Но это клевета! - возразил я. - Знаю его по работе три года, тихий, интеллигентный человек, растущий профессионал, прекрасно воспитан, отменно трудолюбив, кто-то явно ему завидует и хочет напакостить.

- Ну, зачем вам это надо? Лучше будет, если заберете...

Упорство, с которым райком настаивал, было удивительным. Они не верят моей рекомендации? Но такого просто не может быть, если иметь ввиду наши отношения. Или они знают еще что-то, но не решаются сказать?..

- Нет, за свои слова отвечаю, - уперся я рогом. - Тогда создам комиссию и пошлю проверить.

Комиссия из нескольких человек, - в нее вошли секретарь парткома и председатель месткома, - поехала проверять. Как я и предполагал, донос оказался абсолютной клеветой. Соседи сообщили, что более вежливого человека, чем Миша, они не знают, а в отделении милиции сказали, что по этому поводу к ним никто не обращался. Итоги проверки отправил в райком. С некоторой задержкой, но в партию Михаила все-таки приняли, что было важно: при его способностях и добросовестности это становилось дополнительным условием служебного роста. Так и оказалось. Уже после моего ухода из журнала он стал ответственным секретарем и членом редколлегии "Советского экрана".

Но неужели в жизни Михаила Левитина была невидимая сторона? Тогда, возможно, оттуда донос? Поэтому-то меня предостерегали из райкома, ведь были еще не нынешние либеральные времена? Не из той ли тени и те, кто решился на страшное?..

Мишу зверски зарезали в его квартире. Ничего не взяли. Я стоял в сквере перед редакцией, когда вынесли гроб. Так попрощался. Потом спрашивал: нашли ли убийцу? Нет, не нашли...

Спустя много лет, разговаривал с бывшим сослуживцем по журналу. Вспомнили Левитина.

- А вы не знали?! - поразился собеседник. - Да это все знали! Эти люди бывают, ох, какими жестокими, когда выясняют отношения...

Что бы ни было на самом деле, в людях я разбирался плохо.

Серый восход

Моя книга - вольное изложение вольных наблюдений. Она может оказаться интересной для киноведов, но сама по себе киноведением не является. Не претендую и на лавры профессионального историка кино, хотя для истории кино в ней, смею надеяться, найдется кое-что, что заинтересует специалистов.

В силу разных обстоятельств мне, человеку из журналистики и театра, пришлось как критику, редактору, сценаристу надолго погрузиться в поток советского кинематографического бытия. Смею думать, что стал здесь профессионалом. Не хуже, наверное, многих. А то и лучше.

И вот, оглядываясь на те свои бурные кинематографические годы, спрашиваю себя: что было самым интересным, что запомнилось по-особому, что в первую очередь захотелось сохранить на бумаге? И сам себе отвечаю: нет, не анализ увиденных фильмов, не история их создания (за исключением некоторых), даже не социальный или политический климат тех лет в преломлении к искусству экрана (хотя это важно, и частично я этого касаюсь). По-настоящему оказались любопытны человеческие типы, встречавшиеся на пути, их интересы и страсти, те конкретно наблюденные благородства и подлости, что свидетельствуют о непредсказуемой сути человеческой природы. "Человеческий фактор" - вот что оказалось самым интересным...

Все дело в том, видимо, что даже и занимая должности, я оставался все-таки существом пишущим и сочиняющим, оставался в широком смысле этого слова драматургом. И сейчас остаюсь. Пусть не самым успешным, богатым и знаменитым, но неизменно добросовестным. Неизбежное следствие таковой природы - быть пристрастным и субъективным. А каким еще быть, если все прошло сквозь тебя?!

Каков склад, таков и лад. Каков человек, такова и его песня.

Человек молод, пока не утратил способности удивляться. С годами ко многому успеваешь приглядеться и заметно реже, чем когда-то, предаешься восторгам или впечатляешься ужасами. Но по-прежнему вздрагиваешь, свежо и непосредствнно, или хотя бы разводишь руками, когда одаривает тебя очередным явлением то, что условно и сухо обозначают словами "человеческая природа". На нее наглядеться невозможно. К ее неожиданным выбросам и гримасам совершенно нельзя привыкнуть. В этом смысле молодость продолжается. Правда, оговоримся, если она совсем затянется, то придется звать доктора...

Любопытно, что к собственной природе и сути с годами интерес существенно притупляется. Как-то пригляделся, даже поднадоел сам себе. Все почти ясно: налицо этакий сплав фундаментального советского воспитания, увлеченно заложенного еще родителями, и собственного честолюбивого желания выделиться, выглядеть лучшим на любой жизненной кочке, даже не имея порой достаточных для того оснований. Не в оправдание, а в объяснение остается добавить, что следствием указанных обстоятельств стала занудная добросовестность в делах, порядочность в людских отношениях, "спортивность" в прямом и метафорическом смысле, ну и, конечно, недопустимость одаривания себя за чужой счет. Иначе говоря, честность, будь она не ладна.

Всегдашней пыткой для меня было идти к начальству и что-нибудь просить. Они, начальники, чувствовали, что я не достаточно искренне растворяюсь в просьбе, и обычно отказывали. Или совали гуся?? вместо порося??. Просишь бесплатную квартиру, как у всех нормальных начальников, в лучшем случае оказываешься в кооперативной, платишь "из своих". Просишь продать ондатровую шапку, которую у тебя сперли, между прочим, при выполнении служебного задания, выпишут кроличью. Ондатровую нужно просить лучше. Про постоянное прилипание ко мне именно общественных работ, то есть таких, которые не оплачиваются, можно и не говорить, - кто везет, на того и грузят. Словом, халява что-то знала про меня такое, что позволяло ей мною не заниматься.

Но и это не все. Мне долго нравилась фраза Сомерсета Моэма в его книге "Подводя итоги": "Я, конечно, не гений, - признавался он, - но я чертовски умен. А это не так уж мало". Здорово сказано, успокаивает. Долго мнилось, что и о себе могу так сказать. То, что не гений - очевидно, но поначалу у меня не было претензий хотя бы к своему уму. Сейчас и в нем сильно разочаровался. Так ли уж и умен, если здраво посмотреть?

Умных я вижу в телевизоре, когда в очередном ток-шоу показывают тех же шестидесятников, например. Вроде бы и меня можно к ним причислить, не на -много они старше. Но что-то мешает. Вот слышу, одному венгерские событий 56-го года открыли глаза на агрессивную суть советского монстра. Другого танки в Праге заставили задуматься и прозреть. А мне, тупому, ничего подобного даже в голову не приходило. И никого рядом не было, кто бы подсказал. Ну не сомневался я, что это все империализм пытается подорвать социалистический лагерь, а могучий Советский Союз дает отпор коварным проискам. Верил, безусловно. И с увлечением продолжал заниматься своими делами.

Приходится с прискорбием констатировать, что не наделил, значит, меня Бог сильным и самостоятельным умом, что позволил бы своевременно примкнуть к продвинутым и прозорливым.

Поскольку после танков в Праге Советский Союз простоял еще больше двадцати лет, можно предположить, что подобных мне, недалеких и не гениальных, было много. Возможно, большинство.

Копаюсь на даче в старых книжках, вижу поистлевшие политиздатовские брошюры тех давних лет. В них и про Будапешт, и про Прагу, и про "коварные происки" - с фактами, датами, именами, и про наше упорство "в отстаивании свободы и независимости братских социалистических стран" и тоже - с фактами, датами, именами. Значит, покупал, интересовался, хотел понять, что происходит, считал, что понимаю, верил. Надо бы выбросить, а рука не поднимается. Жизнь - не телевизионное ток-шоу. Из нее не выбросишь лишнее при монтаже. Такой она задумана, что тащит себя сквозь время целиком, без купюр.

Этим, пожалуй, завершу комментарий к выдвинутому выше тезису о причинах всегда возбуждающей непостижимости чужой натуры и постепенного падения интереса к своей собственной, по причине ее понятности.

"Все довольны своим умом, и все недовольны своей внешностью". Сказал бы мудрец так, как он сказал, в наше время? Много ли у нас теперь причин быть довольными собственным умом?.. От большого ли ума, помню, бегал по Москве, там и сям пристраивая четыре семейных ваучера, рассчитывая за каждый получить по две "Волги"! Только вложил, стал ждать, как в мгновение ока со сберкнижки исчезли даже те невеликие деньги, что на ней были.

От большого ли ума наши лидеры так повели дело, что именно стариков, самых беззащитных среди нас, ограбили первыми, приговорив бедолаг к быстрому уничтожению, определив такую пенсию, что протянуть на нее можно, разве что, до ближайшей помойки в интересе подкормиться... А потом еще и отберут мизерные льготы, что остались им от свергнутой Советской власти.

Ум как таковой стал решительно не ладить с совестью, они стали разбегаться, все решительнее и безнадежнее друг от друга отдаляясь. Видимо, самые умные рванули в Думу и положили там себе такие оклады, которые в нищей стране можно было положить только при полном отсутствии совести.

Офисный и прочий служивый планктон стал получать зарплату в конвертах. И брал, не протестуя, поступаясь уже своей совестью, добровольно и массово погружая себя в кущи вольно расцветающего криминала.

А врачи перестали лечить без легальных, а того более нелегальных оплат, милиционеры - защищать, но зато приступили грабить на больших и малых дорогах, вузовские преподы там и сям ввели таксу за отметки, - много чего еще можно вспомнить, оглядываясь на времена безголово осуществленной смены формаций. И без того измочаленный своей новейшей историей народ нашел единственную посильную для него форму протеста: стал вымирать. По миллиону в год.

Чтобы сотворить такое и так, нужно было, конечно, сильно не дружить с головой, или хотя бы с той ее частью, где полагается быть здравому смыслу. В далеком, 1986-м, многое только начиналось. Впереди прогресса побежали кинематографисты. Они первыми порушили то, что имели. Подали пример. Сегодня это уже так ясно, как простая гамма.

Осмысление случившейся катастрофы, приведшей к исчезновению великой империи, - работа надолго. Исчезновение кинематографа этой империи - только часть общей картины. Но очень выразительная часть - со своей механикой, сюжетом, включенными в действие персонажами. Уничтожение массового журнала "Советский экран" - часть развала кинематографа и тоже - со своей механикой, сюжетом, персонажами. Возможно, свидетельство участника тех событий, - автора этой книги, а он был включен в самую их сердцевину, многое видел собственными глазами, все пережил и в определенном смысле даже "пострадал", окажутся интересными и для читателя сегодня, и для тех, кто когда-нибудь потом займется тем самым "осмыслением"...

Все восемь с половиною лет, что был во главе знаменитого кинематографического издания "Советский экран", его популярность не убывала. Не исключаю, что определенную роль играло и то, что главный редактор был в эти же годы ведущим единственной тогда на телевидении передачи о кино - "Кинопанорамы". Тебя показывают по телевизору, а ты тем самым еще и пиаришь журнал...

Каждый месяц, как я уже говорил, выходило два номера, то есть на прилавки ложились и поступали подписчикам почти 4 миллиона экземпляров. Причем тираж расходился полностью. Объединение "Союзпечать" со своими тысячами киоскеров охотно работало именно с "Советским экраном. В отличие от "Огонька", который, как известно, мог писать о чем вздумается, а не только про кино, тем не менее в тот период переживал не лучшие времена. Люди брали его не охотно, большая часть тиража отправлялась под нож, а свои убытки "Союзпечать" покрывала процентом от реализации "Советского экрана".

Зная, что один номер стоил 45 копеек, легко подсчитать доход, который приносил журнал: около 21 млн рублей в год! Часть его, естественно, уходила издательству "Правда", то-есть государству и в партийную кассу, а выручка с 750000 экземпляров каждого номера шла Союзу кинематографистов. Таким образом, в год Союзу доставалось больше 8 млн. рублей! На эти деньги строились дома творчества, оплачивались премьеры, командировки, семинары, содержались штатные работники.

Придя в журнал, с удивлением обнаружил, что в реестре органов печати он проходит по так называемой четвертой, самой низшей категории. Моих предшественников на редакторском посту это не заботило. Возможно потому, что сами они сидели на персональных окладах. После немалых усилий - сочинения справок, нанесения визитов, согласований, агитации в начальственных кабинетах - удалось перевести журнал во вторую категорию. Могли бы получить и первую, но в орготделе ЦК КПСС посчитали, что было бы слишком: с самой низшей - на самую высшую! И так, мол, хорошо: перешли во вторую, перескочив третью.

Что из этого следовало? Из этого следовало повышение окладов всем сотрудникам примерно на четверть, если не на треть. Кроме главного редактора, впрочем. Мой персональный оклад с надбавкой, установленный при назначении на должность, точно совпал с окладом по новому штатному расписанию.

Получается, что я колотился за других, не за себя. Но как у руководителя корысть все-таки была: люди станут больше получать, значит, будут лучше работать, думалось мне. Не подтвердилось. Наивный был...

Массовый журнал о кино, издание для всех, конечно, полагалось бы выпускать полностью цветным. Ведь к тому времени и фильмы в черно-белом варианте уже не выпускались. Однако, кроме обложек, в "Советском экране" цветным был только один внутренний разворот. Не описать всех оргусилий, пока издательство "Правда" расщедрилось дать нам "второй цвет" - еще один красочный разворот. Но все-таки и это получили.

Словом, уже с самого начала немало полезного для журнала, а, в конечном счете, для читателей, сделать удалось.

"Советский экран", повторюсь, был печатным органом двойного подчинения: государственного и общественного, а конкретно - Госкино СССР и Союза кинематографистов СССР. Лидеры "кинематографического прогресса" стали яростно отстаивать идею подчинения журнала только себе, то есть только союзу. И своего добились. Уже без меня...Проделано это было с той же степенью умелости, что и все остальные преобразования в кино. Сначала позволили трем частным лицам, один из которых, впрочем, был секретарем союза и тогдашним главным редактором, приватизировать журнал. Эти трое подтвердили свою "квалификацию" тем, что, руководя журналом по-новому, привели его к краху, к исчезновению.

Преобразования хороши, когда после них становится лучше. Если же после них открывается пустыня, то это не преобразования, а уничтожение. Получился абсурд. Даже отбросив заботы идеологического толка, остается непостижимой нелепость поведения нового, "революционного" руководства. Зачем надо было бороться за монопольное владение журналом, если, получив его, вскоре самим же лишить творческий союз очевидного и очень немалого дохода!?

Возможно, кому-то покажется излишней авторская горячность при воскрешении тех давних страстей. Но кто теперь, кроме меня, о том вам расскажет? Вот и Бунин Иван писал в дневнике в 1918 году: "Но настоящей беспристрастности все равно никогда не будет. А главное: наша "пристрастность" будет ведь очень и очень дорога для будущего историка. Разве важна "страсть" только "революционного народа"? А мы-то что ж, не люди что ли?"

Недавно телеканал "Ностальгия" пригласил в прямой эфир, рассказать о "Советском экране". У них там симпатичный слоган: "Телеканал для тех, кому есть что вспомнить". Разговор с ведущим продолжался около часа. Хорошо, подробно поговорили. И надо было видеть потом, когда выключили камеры, с каким интересом все, работавшие на передаче, разглядывали те несколько номеров журнала, которые я принес показать. Одним они напомнили детство, другим юность - вспоминали, как ждали каждый новый номер, как зачитывали до дыр.

Нужно было очень постараться в свое время, чтобы такой "товар" - самое массовое по искусству издание в мире, превратить всего лишь в сюжет для "Ностальгии"!

Печально я гляжу на свое поколенье. Вымирает. Уходит. Уносит с собой детали правды о том, что было и как оно на самом деле тогда происходило.

Вот, скажем, Армен Медведев в книжке "Территория кино" (Вагриус. 2001) считает, что "в общем-то, мирно с точки зрения личностных отношений" прошло в Москве собрание критиков, избиравших весной 1986 года делегатов на V съезд кинематографистов. Но я-то там был и могу свиделельствать: не мирно оно прошло, а коварно! Именно критики показали тогда пример и дали старт забегу нашего кинематографа в никуда.

Руководил процессом представитель "верхов" союза - Александр Васильевич Караганов. Он зачитал список предлагаемых на съезд кандидатур от критического цеха. Их было ровно столько, сколько полагалось по квоте. Набравшие половину голосов плюс один голос - проходят.

Этот принцип существовал спокон веку и всегда всех устраивал. Меру его демократичности, кстати, особенно осознаешь сегодня, когда процент явки на выборах в ту же Думу или при голосовании за президента вообще ничего не решает. Какие там пятьдесят процентов плюс один голос - и одного голоса достаточно: пришла чья-то бабушка - и выборы состоялись! Но до нынешних усовершенствований предстояло еще дожить, а тогда реформы только начинались.

Естественно, в объявленном списке присутствовали все так называемое "начальники": главные редактора двух кинематографических журналов, а, значит, и ваш покорный слуга, и директор научно-иследовательского киноинститута, и ректор ВГИКа. А как без них? Им обязательно надо быть на съезде: им же придется отражать это событие в своих изданиях, анализировать, обобщать. Так - согласно здравой логике. Но уже проявлялась логика другая.

Поднял руку и встал киновед Виктор Божович. Невысокого росточка, голос тихий, бородка с проседью. На тот момент в его ученом багаже числилась небольшая книжка про Рене Клера да комментарий к сборнику Бергмана. Не густо. Так что, ни в науке, а тем более в общественной жизни Божович к тому моменту особенно замечен не был. А тут встал... И предложил добавить к объявленному списку столько кандидатур, сколько захочется. Кто при тайном голосовании наберет больше голосов, тот и пройдет на съезд.

Публика, и без того разогретая атмосферой текущей эпохи, нацеленной, если помните, на всяческие ускорения, переделы и развалы, восторженно поддержала тихого Божовича, переживающего свой звездный час. Теперь у каждого появлялся шанс прорваться вперед взамен тех, кто давно вызывал зависть и ненависть, поскольку впереди уже находился.

Интересно, что Караганов ни на мгновение не смутился. Будто знал, что такое предложение поступит. Стали вносить в список все новые и новые имена, выкрикиваемые с мест, порой явно взятые с потолка.. Так знал он или не знал?

И почему именно Виктор Божович, этот скромный кинотеоретик, ни до, ни после, ни в чем активном не замеченный, вдруг здесь проявился? Будто его подставил кто... Кто, если так?..

Вот как "мирно" прошло то собрание.

В результате произошло то, что не произойти не могло. Никого из "занимавших должности" делегатами на съезд не избрали. И меня в том числе. И это меня сильно обидело. Это в конце концов выглядело просто не справедливо. Практически все из голосовавших печатались в "Советском экране", групповщина мне претила, весь спектр вкусов и интересов присутствовал на наших страницах. Даже "сокрушитель стереотипов" Виктор Демин регулярно печатался. Даже когда в прессе было запрещено упоминать Кончаловского или Тарковского, мы это делали. Ну а то, что журнал "проводил линию Госкино", то какую другую, собственно, линию он должен был проводить, являясь его официальным печатным органом?

Сразу после "мирного" собрания написал заявление, что ухожу из секции критиков - перехожу в секцию сценаристов. Чтобы числиться сценаристом, полагалось иметь два поставленных фильма. У меня к тому времени было гораздо больше.

Мой протест, надо признать, мало на кого произвел впечатление. Последовал звонок от секретаря объединения: "Даль Константинович, ну зачем вы так, да подумайте, как же мы без вас", тем и закончилось.

Добавлю, что исчезновение "Советского экрана"- своей постоянной и видной ото всюду трибуны, критики благополучно проглотили, не издав ни единого возгласа удивления. О голосе протеста и говорить не приходится...

На V съезд пошел "гостем", и те три дня, которые потрясли отечественный кинематограф, провел в Кремле.

А опыт ниспровержения, обкатанный на критиках, был подхвачен и в других секциях. Особенно громкий резонанс имело, конечно, собрание режиссеров. Там не избрали на съезд, забаллотировали всех "великих". Перечислять не буду - имена хорошо известны.

В результате на самом съезде даже руководитель союза Лев Кулиджанов делал отчетный доклад не будучи делегатом!

Голосование и здесь провели "по Божовичу". Из 599 голосовавших 269 сказали Кулиджанову нет. А пять лет назад, на предыдущем съезде у него не было ни одного голоса против. Просто чудеса! Ни дать ни взять - явление массового гипноза под конъюнктурным напором... Революционный буйный зал - таким он смотрелся со стороны, по сути оставался все той же "советской общественностью", всегда охотно впадавшей в массовый раж тогда, когда это ей разрешало начальство.

А начальство к тому моменту уже высказалось.

Только что на XXVII съезде КПСС Михаил Горбачев оборвал ритуально подобострастные излияния в его адрес Льва Кулиджанова - оборвал во всеуслышание. Все поняли - данный персонаж верхам не угоден. Значит, можно топтать. И вытоптали.

А вот доклад на съеде КПСС самому генсеку готовили, понятно, спичрайтеры. Кто мог вписать туда слова о серьезных претензиях партии к кинематографу? Тот, кто курирует идеологию. А кто ее тогда курировал? Всем известно: Александр Николаевич Яковлев. Он тогда еще не изменил Горбачеву, помогал ему на скорую руку ваять перестройку, действуя по принципу: сначала врежем, порушим, а там посмотрим, что делать дальше.

Так что, V всесоюзный съезд кинематографистов со всеми его катастрофическими результатами не с неба свалился, а готовился заранее и, как видим, готовился издалека и тщательно.

Талантливая Майя Туровская, думаю, сильно заблуждалась, сообщая: "Когда нас потом спрашивали, не была ли эта революция спущена нам сверху, это был смешной вопрос. Все это для нас самих было полной неожиданностью".

"Для вас самих", хочется сказать, может быть, и было неожиданностью, но задаваемый вопрос совсем не столь смешон, как может показаться. Ведь тот, кто "спускал революцию" сверху, чуть позже сам откровенно признался, что "спускал"...Все было учтено, даже непременная ставка на тех, "кто был никем". Понятно было, что эти-то всё снесут на своем пути, прорываясь к власти, чтобы, если повезет, стать хоть "чем-то". "Массовка" добросовестно и с полной самоотдачей отработала заказ.

Сценарист Анатолий Гребнев, успешно прошедший горнило тех голосований, тем не менее спрашивал себя в дневнике, осмысляя случившееся: то было "задумано или стихийно?" И отвечал: "Пожалуй, и то, и другое...". То-есть уже по горячим следам не отрицал, что задумано было тоже.

Так что, к числу многих утрат, понесенных от стараний Александра Яковлева, можно смело причислить и отечественное многонациональное кино. Видимо, в памяти тех, кто выжил после перестройки, он так и останется в роли архитектора действительно назревших перемен, но проведенных ошеломляюще бездарно. А, может, и преступно бездарно.

Нет необходимости в очередной раз описывать топот зала, вопли из рядов, шумные захлопывания и сотрясения стен Большого Кремлевского зала к ужасу охраны - многими уже рассказано о том, как озвучивала себя безответственно спущенная с верхов "свобода", ошалевшая от разрешенности.

При всем при том, на съезде кинематографистов так ничего и не было сказано про то, как все-таки реорганизовать киносистему, чтобы подвигнуть ее к небывалам свершениям. В основном состязались в обличительном красноречии, держа в уме так выделиться, чтобы потом тебя не забыли при распределении ролей в новой пьесе. Запомнились В.Меньшов, пришедший в ослепительно белом костюме и грозно всех предупредивший, что главное случится завтра - при голосовании, а еще - взвинченный Э.Лотяну, рассудительный Владимир Наумов - они говорили вроде бы "в духе момента", но тоже никуда избраны не были, хотя явно хотели. Но того же хотели не только эти - талантливые, сделавшие замечательные фильмы, но и неудачники, серые, истосковавшиеся по регалиям и льготам, по фестивалям и поклонению. А их в зале было намного больше. Они и ломили. На радость подстрекателям.

Описывая съезд, Любовь Аркус и Дмитрий Савельев в энциклопедии "Сеанса" констатируют: " Ни по одному из основополагающих вопросов дальнейшего существования отрасли - форма собственности, структура подчинения, цензура, авторское право etc. - конструктивных решений на съезде не принимают". Тот же А.Гребнев подтверждает, что не о будущем кино и своей профессии думали, не об "искусстве в себе" говорили, а о персональных жердочках в нем, которые теперь освобождались и которые стремились занять: "Конечно, это бунт. Неуправляемая стихия..., единая, пожалуй, только в одном - в общем каком-то вопле: "Вы нам надоели! Все, все! Хотим - новых". Говорили - "хотим новых", а подразумевали - "хотим себя".

На третий день съезда цель была достигнута.

Приступили к отработке списка для голосования в секретариат и в правление. По рецепту, проверенному на критиках, добавили 31 имя - ровно столько, значит, не пройдет в новое правление Союза. Так за бортом оказались Никита Михалков, который с трибуны отстаивал честь Бондарчука, сам Бондарчук, Ростоцкий, Кулиджанов, Юрий Озеров, Караганов, Капралов, Юренев, не прошли многие настоящие профессионалы, работой доказавшие преданность отечественному кино.

Сегодня даже несомненные творческие авторитеты, Карен Шахназаров, например, во всеуслышание заявляют, что "русскому кино пришлось возрождаться практически с нуля". К позиции "околонуля" наше кино привел тот замечательный съезд.

Восстанавливая в памяти те времена, важно быть точным. Даже за мелким искажением рискует потеряться неподдельная, обжигающая правда.

Вот, скажем, проходной, казалось бы, пассаж в мемуаре Армена Медведева: "Еще до съезда кинематографистов ушли Б.Павленок, М.Александров..." Названы два заместителя Ф.Ермаша. Что касается первого - Б.Павленка, то он, действительно, дослужился до пенсии и покинул Малый Гнездниковский. Может быть, это и спасло ему жизнь. Говорю так, поскольку известна трагическая судьба его коллеги.

Михаил Владимирович Александров был компанейским, совершенно лишенным начальственной чопорности человеком. Не напускал на себя грозности, не давил авторитетом, умел слушать. Решал дела быстро, конкретно, по существу. Мне он и потому запомнился по-доброму, что пытался помочь в трудную минуту.

Когда достигли тягостного апогея отношения с Элемом Климовым, Михаил Владимирович вдруг позвал для разговора:

- Там на тебя, оказывается, нападают! - сказал он. - Я и не знал... Слушай, бросай ты этот журнал, предлагаю возглавить Союзинформкино! Это же для тебя дело: будешь вести пресс-конференции, проводить премьеры, там издательская деятельность, журналы, буклеты - все твое! Пойдешь?

- Да с радостью!

- Прекрасно! Вот сейчас схожу в отпуск, вернусь, и все оформим.

Вопрос, похоже, был предрешен. Мне вдруг то и дело стали звонить из Союзинформкино Раньше эти же люди никогда не звонили, а постоянный фотограф организации знаменитый Валерий Плотников со своей симпатичной женой даже оказался у меня на даче и ел с куста смородину. Прежде только по делу встречались.

И вдруг Александров - крепкий, темпераментный, в самом, как говорится, соку мужчина, - скоропостижно умирает. И вот уже стою на его панихиде в Кунцево. Через неделю узнаю, что новый руководитель Союзинформкино назначен, и это не я.

О жестоких обстоятельствах, сопутствовавших кончине Михаила Владимировича Александрова, узнал лишь много лет спустя.

Анатолий Гребнев подарил мне свою мемуарную книгу "Записки последнего сценариста". На титульном листе написал: "Далю Орлову в память о том, что прожито вместе, с дружескими чувствами Анатолий Гребнев. 24. VIII. 2000"). И вот там прочитал: "После одной такой выволочки на нашем секретариате, в тот же день, умер от разрыва сердца Михаил Александров, один из замов нашего министра, ведавший международными связями. Ему досталось на орехи... Кроме того, что он ведал "связями" и проводил "линию", был он еще и свойским парнем, не чванился, любил семью и друзей, а уж "линию" проводил в те годы постольку-поскольку, как и многие другие. За что ж мы его-то так?"

Одно лишь уточнение детали "до съезда ушел Александров" или "после", открывает взору реальную трагедию, порожденную методами работы климовской команды.

Первое время V съезд кинематографистов называли историческим, потом истерическим, а сейчас, кажется, вообще стали забывать.

Готовясь писать эту главу, зашел в редакцию журнала "Искусство кино". Хотел приобрести номер, посвященный двадцатилетию V съезда: интересно же, как в нынешних условиях "теоретики" комментируют то событие. Оказалось, такого "тематического" номера вообще не существует! Журнал кинематографистов эту дату проигнорировал. Отмечать не стал. Специалисты, историки кино, даже они не захотели напрягаться. Или не хотели врать? Или не хватило смелости сказать, что раньше ошибались?..

Пока развернутыми воспоминаниями поделились только, так сказать, "победители", кто даже сделал карьеру "по результатам съезда", тот же Армен Медведев, например, или Александр Камшалов. Дневников последнего, правда, я так нигде и не обнаружид, сколько ни искал, но на них активно ссылается энциклопедия "Сеанса". Даже совестливый А. Гребнев уверял, что ему довелось пережить "счастливое время".

В "Новейшей истории отечественного кино" новое поколение кинокритиков и теоретиков местами талантливо и с энтузиазмом изложило череду фактов. Жаль только, что они оказались зачастую обернуты в покровы таких мифологем и предвзятостей, что суть событий почти не просматривается.

Мемуары Бориса Владимировича Павленка "Кино. Легенды и быль" ("Галерия".Москва.2004) стоят особняком. Они единственные, кажется, написаны от лица в определенном смысле "пострадавшего": его грубо, с оскорбительно пьяной развязностью, хамски выгнали с последней работы. Эти воспоминания написаны с сарказмом, яростно, с горечью. И с совершенно ясных позиций. " V съезд стал первым отрытым оппозиционным выступлением творческой интеллигенции против партии и Советской власти, - пишет он. - Я был на этом съезде и со стыдом смотрел, как "захлопали" доклад Кулиджанова, не дали закончить выступление Ермашу, согнали с трибуны вовсе не робкого Никиту Михалкова, пытавшегося воззвать к благоразумию, как поносили великих режиссеров... А после выступления делегата от Грузии Эльдара Шенгелая я ушел со съезда... Я понял, что это безответственное сборище, если возьмет власть в свои руки, приведет советский кинематограф к краху. Однажды кто-то из мосфильмовских крикунов, претендующих на руководящую роль, решил подкрепиться мнением американского авторитета - крупного продюсера - и с надеждой спросил: как он смотрит, чтобы управление на студиях отдать творческим работникам? Тот ответил коротко:

- Это все равно, что управление сумасшедшим домом отдать в руки сумасшедшего".

Наверное, со стороны и я могу быть принят за "пострадавшего". Нас, таких, уже и в живых почти не осталось. Надо торопиться вспоминать. Хотя бы для пользы "матери истории". Уже нет Ермаша, Баскакова, Александра Караганова, ректора ВГИКа Виталия Ждана, оргсекретаря Союза кинематографистов Григория Марьямова, главного редактора "Искусство кино" Юрия Черепанова, нет режиссеров Бондарчука, Озерова, Ростоцкого, Лотяну, Згуриди, Кеосаяна, документалиста Гутмана, народного художника СССР Михаила Богданова, актеров Всеволода Санаева и Лидии Смирновой, критика Ростислава Юренева... Тут, пожалуй, остановлюсь, дабы не затягивать мортиролог. Но и не грех повторить имена этих людей - талантливых, достойных, в большинстве своем даже выдающихся, и - отвергнутых, но не просто так, а под улюлюкание.

Оказавшись под колесами паровоза, поздно спрашивать, почему он не пошел по другой ветке. Можно ли было V съезд кинематографистов провести так, чтобы он не стал фактическим суицидом для кинематографической отрасли? Можно, если бы и вся страна с меньшими для себя утратами нашла дорогу от социализма к капитализму.

Трагедия, думаю, состояла в том, что для насущных перемен не нашлось достойных, чтобы возглавить. Система настолько сама себя измотала, истончила, измочалила, что давно на высшие свои посты была способна выдвигать только тех, кого она выдвигала. Для большого дела не находилось адекватного масштаба мастеров.

Кадры решают все, заявлял когда-то тиран и уничтожал лучших. Во главу угла надо поставить "человеческий фактор", поучал в свою очередь велеречивый дважды последний - последний генсек, и последний президент СССР. От одного до другого - годы взлетов и катастрофических утрат, но неизменной была тенденция к уменьшению личностного масштаба лидеров. Дошло до того, что народ стал стыдиться их и над ними потешаться.

Один с потусторонним каким-то энтузиазмом увешивал себя орденами и заставлял журналистов писать за себя книги о себе, а потом торопился получить за них медали и премии; другой под байку о "новом мышлении" пустил по ветру европейские плацдармы, не им завоеванные, но принял за это Нобелевку от лукавого комитета. Третий по пьяному делу забыл про Крым, а пока крепло его рукопожатие от работы над документами, самые расторопные рассовали по карманам все прочее народное достояние.

Человеческий фактор - всегда конкретный человек, хотя и обзови его фактором. Фактор Горбачева был сброшен и смят фактором Ельцина. В остатке получился фактор народной беды.

Мы пережили увлечение и Горбачевым, говорившем без бумажки, что, после сериала из старцев, ошеломляло, и Ельциным, ходившем по Москве в туфлях за 29 рублей и ездившего в "Москвиче". Чудилось, что где-то там, наверху, есть некий, глубоко продуманный план действий, который приведет нас к жизни лучшей, чем была.

Но утекало время, а нищенство не иссякало, а множилось. Старики и всяческие бомжи зарылись в помойки, больные коротали свои последние жизненные сроки по очередям в поликлиниках, на месте пионерских лагерей возросли чьи-то крепости за трехметровыми заборами... Долго казалось, что нельзя же это было произвести просто так, как говорится, сдуру. Наверное, кем-то просчитаны, казалось, ближайшие последствия от такого рода действий. Пусть не по уму, то хотя бы из сострадания. Нет, не нашлось кому продумать стратегию. Оказалось, что осознанные планы есть только у жуликов и хапуг. А у кого их не было, те строили дворец в "Форосе" или парились в бане после тенниса.

Двадцать лет ушло у нас, глупых, на то, чтобы более-менее разобраться. Теперь человек следующего поколения, политический писатель Андрей Колесников в книге "Спичрайтеры" (Издательство АСТ.2007), как само собой разумеющееся, замечает: "Горбачев и его команда на самом деле шли почти вслепую, как случайным образом рождался и знаковый вербальный знак эпохи - сначала "ускорение", потом "перестройка", "новое мышление" и "гласность".

Вот, поистине, слепота, которая хуже воровства. А точнее так: слепота, породившая воровство.

Произошедшее с нашим кино в 1986 году - хоть и локальный, но в принципе точный сколок того, что произошло в стране и со страной. Со всеми нами. Vсъезд таким, каким он случился, другим и не мог быть. Вплоть до проявившего себя в нем "человеческого фактора".

Люди, пришедшие к руководству кинематографом, оказались не способны повести дело так, чтобы их "новое" превзошло по результатам "старое". Или было бы не хуже. Опять сошлюсь на А.Гребнева, наблюдавшего за всем с короткого расстояния: "Мальчики наши во главе с новым лидером грозят перевернуть кинематограф, поставить все, наконец, с головы на ноги, это, конечно, утопия, серьезных идей у них нет, да и людей не густо. Где эти произведения или хотя бы замыслы, ради которых вся эта революция? Я вижу пока что не очень умных, не очень талантливых или вовсе неталантливых людей... Подозреваю, что и сам лидер - человек неталантливый,,,"

Новый лидер, которого Гребнев подозревает в неталантливости, - Элем Климов. Климов напоминает ему "Ельцина эпохи Московского горкома", поразившего тогда жестокостью, непримиримостью, амбициозностью. .

Как же случилось, что во главе кинематографического союза оказался человек, по самой своей человеческой сути не созданный руководить людьми, причем, людьми творческими, объединенными в большой коллектив?

Тут теперь нет загадки.

В своей книге "Лиза Бричкина -навсегда" Елена Драпеко описывает события, состоявшиеся сразу после выборов на съезде: " Андрей Смирнов, беря всю вину за кинодеятелей и как бы извиняясь перед руководством партии, запричитал перед Александром Яковлевым: "Это надо же, что мы наделали... Что наделали!" А тот многозначительно усмехнулся из-под мохнатых бровей: "Это вы наделали? Это мы сделали!"

О том же пишет Армен Медведев: Яковлев "спросил меня как-то, улыбаясь, в свойственной ему хитроватой манере: "Ну что, здорово мы вас обошли с Элемом Климовым?" Здорово, оставалось только признать... На первом пленуме нового правления, прямо в Кремле, А.Н.Яковлев предложил Климова в первые секретари союза". Вот и вся отгадка загадки.

Тот пленум, на котором решалось, кому войти в руководство, сильно затянулся: список выдвинутых в состав правления, напомню, был на съезде полностью перелопачен, количество голосов требовало тщательного подсчета. А гости в это время уже собрались в банкетном зале, скучали у столов, не решаясь приступить к трапезе. Ждали результатов голосования, ждали новых членов правления и самого главного ждали: кого объявят первым секретарем? В кулуарах среди возможных кандидатур называли Юрия Озерова или Михаила Ульянова. Но вот, наконец, в перспективе между столами нарисовалась мрачно победная фигура Элема Климова. За ним сбивчивой группой поспешали те, кто только что возвел его на пост нового лидера.

- Кто, Климов?! - не поверил я своим ушам. Рядом были люди из редакции. - Мне - конец, ребята! - сказал я им.

- Почему?

А вот это надо рассказывать по порядку...

Элем = Энгельс, Ленин, Маркс

Особенно трудно писать о тех, о ком полагается, когда рассказываешь, . закатывать глаза и восторженно придыхать. Причем, сделанное ими в искусстве, действительно, порой значительно или, как минимум, заметно. А ты вылезаешь с собственными впечатлениями, мешаешь людям забыть то, что они давно предпочитают не вспоминать. Как тут быть? Подобные сомнения посещают, наверное, любого добросовестного мемуариста. Вспоминать или не вспоминать? Вот в чем вопрос.

Как литератору мне в течение жизни довелось выступать практически во всех литературных жанрах. Не было только романов и мемуаров. До романа, предполагаю, дело так и не дойдет, а вот мемуары перед вами. Трудное оказалось дело. Выяснилось, что проблема не в том, что что-то забыл (хотя и такое, к сожалению, случается), а в том, что слишком много помнишь.

Минувшее проходит предо мною, но как его "организовать" на бумаге?

Одно меня, безусловно, устраивает в собственных мемуарах. Знаете, что? То, что они мои.

Другие расскажут о другом и по-другому, а я - о том, что видел и что пережил сам. Кому-то изложенное покажется любопытным, кто-то отмахнется, а иной и разгневается. Что делать! Вспоминающий должен быть готов к любой перспективе. Не можешь молчать - будь готов...

Итак, Элем Климов и я...

Представьте раннюю осень в Риге. Листья желтые над городом кружатся, отрываются, планируют на брусчатку. Крутые ганзейские крыши, узкие улочки перебиваются скверами с лавочками, какой-нибудь скульптуркой забытому гению, очередным кафе, где подают взбитые сливки и кофе в маленьких чашечках. Советская Рига всегда виделась нам почти заграницей.

Сейчас я здесь не один. У нас компания хорошая такая: Бэлла Ахмадулина, Элем Климов и два представителя от журнала "Искусство кино": кроме меня, молодой критик Дима Шацилло. Идем на очередное выступление.

Осень для печати - страдная пора: начинается подписка. Журналистская братия напрягается в поиске путей к сердцу читателей, агитирует. Распространенная форма - "Устные выпуски".

Мой новый главный редактор Евгений Данилович Сурков придумал послать меня в Ригу. Город культурный, там кино интересуются. "Возьмите какой-нибудь новый фильм, подберите группу и поезжайте. Свяжитесь с Бюро пропаганды советского киноискусства, они обеспечат площадки, аудиторию", - такое получил задание.

Уточню, что с моего прихода в "Искусство кино" прошло всего-то месяца три. То есть мои познания в кино близки к нулю. От одной мысли, что придется выходить на сцену, рассказывать о тенденциях мирового и отечественного кинематографа, впадаю, естественно, в сильную оторопь.

Но дело есть дело, да и учиться никогда не поздно. В календарях творческих домов высмотрел два выступления Александра Караганова - идеологического секретаря Союза кинематографистов, доктора наук, профессора и вообще большого эрудита и умницу. Думаю, он сильно удивлялся, когда обнаруживал в первом ряду на своих выступления перед драматургами в Доме литераторов, а потом и перед членами киноклубов в Доме кино, заместителя главного редактора теоретического журнала "Искусство кино" без устали за ним записывающего.

Так в моих руках оказался аккуратный блокнот, в котором содержалось все, что можно было бы повторить в Риге. Я много узнал для себя нового, и теперь был готов поделиться.

Но какой взять фильм, чтобы показывать рижанам?

Как раз к тому моменту закончил работу над художественно-документальным фильмом "Спорт, спорт, спорт" режиссер Элем Климов. "А вот спорту я не чужд! Может, эту ленту и взять?" - так подумалось, за глаза, - картину посмотрел уже в Риге.

Позвонил Элему и быстро договорились. И еще я тогда сказал:

- В делегации получаются одни мужики, скучно. Может, какая-нибудь актриса там у вас есть?

- Актрис нет, - ответил Климов. - Там хроника, а в игровых эпизодах только мужики... Впрочем, за кадром Белла Ахмадулина читает стихи - может ее?..

- Блеск! Она согласится?

- Не знаю. Предложите...

Ахмадулину уговаривать не пришлось. По писательской линии ей тогда выступать не давали, а тут приглашение от киношников! Конечно, "да" сказала она.

На первом же показе посмотрел "Спорт, спорт, спорт". Оказалось, сильно, необычно. Не просто спорт, а метафора жизни. И старая, и новая хроника осмысленны образно, зовут увидеть в красоте человеческого тела, в беспощадных спортивных ристалищах нечто большее, чем только старты и финиши. На экране - борения человеческого духа с несокрушимыми, казалось бы, обстоятельствами - с земным тяготением, с коварствами случайностей, слабостями воли. И все это под музыку Альфреда Шнитке, а в самых ответственных местах ленты за кадром возникал восторженный голос Бэллы Ахмадулиной, звучали хрустальной звонкости поэтические строки.

На мой вкус, несколько выпадали из стилистики целого игровые эпизоды, когда в раздевалке "выдавал" байки старый массажист - но это кому как.

В целом, бесспорно, работа была добротной. С выбором картины не ошиблись.

Живем в одном гостиничном номере - три кровати. Я, Элем, Дима Шацилло. Элем лежит, выставив большие ступни, то ли баскетболиста, то ли волейболиста, читает толстый сценарий. Нусинов и Лунгин, "Агония". - Это о чем? О Распутине?! Будете снимать о Распутине?! - Вроде буду...

Так впервые услышал про "Агонию".

Был на прикроватной тумбочке и другой сценарий, тоже толстый: "Фантасмагория". - А это что? - По русским сказкам... Фантазии. Пока не разрешают.

Выступаем по два раза в день, в городе афиши, народ валит нас послушать и на нас посмотреть. Участие Беллы Ахмадулиной взвинчивает рейтинг.

Сценарий проверен: после фильма выходим на сцену, рассаживаемся за журнальным столиком. Сначала к микрофону иду я и рассказываю о журнале, напираю на его уникальность ( единственный в своем роде, толстый, теоретический и весь - про кино). Дальше распространяюсь о характерных чертах современного мирового кинематографа. Окажись в зале Караганов, он бы поверил, что передача мыслей на расстоянии существует. Во всяком случае, его мыслей...

До того выступления перед большими аудиториями были мне в редкость. Рижский опыт основательно продвинул по пути освоения публичного вольного ораторства.

Отговорив, объявлял Элема. Климов рассказывал, как проходили съемки, как удавалось тайно протаскивать на главный стадион XIX Олимпийских игр в Мехико кинокамеру и работать, не имея на то специального разрешения - обошлось бы в копеечку. Сценарий, как выяснилось, был написан на пару с братом Германом, мастром спорта, прыгуном в длину и десятиборцем.

Последнее было симпатично - и я ведь входил как прыгун в авторитетные сборные, только на шесть лет раньше Германа Климова. Когда я покидал большой спорт, он начинал.

Следующий - Дима Шацилло. Диме дано задание повествовать о разлагающей роли секса, которым заражен буржуазный кинематограф. Даже разоблаченный порок почему-то притягивает. Диму слушали хорошо. Он был убедителен, при всем своем худосочном и предельно асексуальном облике..

Ну и на финал - Белла Ахмадулина. В узком платье в пол, в длинном шарфе, витком пеленающим тонкую шею и ниспадающим вдоль тонких рук, она не подходила, а снисходила к микрофону. И еще до того, как она вскидывала нежный подбородок, чтобы послать пространсту гибкие модуляции звонкого голоса, в зале уже понимали, что в жизни каждого сейчас случится нечто очень важное.

Начинала всегда со стихотворения "Мои товарищи".

Когда моих товарищей корят,

Я понимаю слов закономерность,

но нежности моей закаменелость

мешает слушать мне, как их корят.

Читала другие стихи. Потом ее долго не отпускали.

Обычно у настоящих поэтов - хорошая память на стихи, могут читать часами, причем не только свои, но и чужие. Так музыканты держат в голове сотни клавиров.

Пока мы по очереди солировали перед микрофоном, в ящиках, поставленных на рампу, накапливались бумажки с вопросами из зала. Странно - эта часть вечера, - ответы на вопросы, - сразу далась мне легко. Драматургу диалог привычнее...

А Белла в каждодневном общении оказалась человеком удивительно простым и обаятельным. Но так можно сказать о многих. А в ней еще постоянно чувствовалась нетривиальность, во всем просвечивал талант - в реакциях на окружающее, в метких, изящных словесных импровизациях, - общение с ней было этаким протяженным по времени легким праздником.

Идем своей группой через старый сквер, я впереди, с зонтом- тростью, в привозном пижонском тканевом плаще - можно носить на две стороны. Не захотел ходить в черном - вывернул, - оказался в белом. Сейчас я в черном. Слышу Беллу: "Даль у нас самый элегантный!.."

Она добра к товарищам. Это слышно и в ее стихах.

Спасибо Элему, подавшему мысль пригласить это чудо в нашу странную поездку.

Когда я еще колупался с заметками для газеты и отбивал пятки, испепеляя себя желанием стать мастером спорта, она, двадцатилетняя, уже умела расставлять слова вот так, например:

Припоминается мне снова,

что там, среди земли и ржи,

мне не пришлось сказать ни слова,

ни слова маленького лжи.

Короче, взирал на нее с восторгом, упивался возможностью быть рядом.

У того моего плаща большая пуговица болталась на нитке. "Так вы потеряете, - сказала Бэлла. - Придем в гостиницу, - пришью". И пришила. Ловко и накрепко.

Плащ давно стал узок, висит на даче вместе с той пуговицей, на память...

За обедом - коньячок. Как иначе, когда такая замечательная компания! Правда, Шацилло даже не пригубливал Мы же с Климовым знали норму. Что касается Беллы, то она в первый день не отказалась, на второй предложила сама, а дальше я не без ужаса стал наблюдать приближение проблемы. О ее существовании судачили еще в Москве, но не очень верилось...

Местная творческая интеллигенция своим вниманием нас не оставляла: кто присоединялся в обед, кто вместе поужинать, несколько раз большой компанией допоздна прошумели в гостиничном номере. В основном это были сценаристы и режиссеры с Рижской киностудии. Но вскоре Белла стала ходить в сопровождении сначала стайки, а потом и стаи местных поэтов. Эти наливали, не рифмуя.

Раза два Белла являлась на вечерние выступление в таком раскованном состоянии, что приходилось спрашивать: "Вы в порядке? Выступать можете?" Она собиралась с силами, мобилизовывалась, и все проходило благополучно.

Афронт случился под занавес, на последнем выступлении. Дело было в просторном зале - этаком амфитеатре - Дворца культуры знаменитого тогда на всю страну завода ВЭФ.

Свободных мест нет, люди сидят на ступенях в проходах.

"Сможете?.." - пришлось поинтересоваться и на этот раз у Беллы перед выходом на сцену. - "Все прекрасно!" - был ответ.

Расстояние от журнального столика до микрофона она одолела не очень уверенно, но все-таки не промахнулась. Переждала аплодисменты. И по традиции начала со стихотворения "Мои товарищи". Только здесь, в Риге, она не менее пятнадцати раз начинала с него. Звонко произнесла первые две строчки - "Когда моих товарищей корят, я понимаю слов закономерность" - и - замолчала. Не пошло. Начала снова и снова не пошло. Как бы давая понять, что все это значения не имеет, Белла сорвала с шеи свой длинный шарф и бросила перед собой. Вот, мол, я как! Уже без шарфа она в третий раз произнесла "Когда моих товарищей корят" и в третий раз не вспомнила продолжения.

- "Но нежности моей закаменелость", - попытался подсказать, поскольку со слуха давно выучил это замечательное стихотворение. Поэтесса не отреагировала. Она упрямо вернулась к началу, и вновь замолкла.

Мне живо представилась телега , которую накатает в Москву любой из здесь сидящих: как не стыдно москвичам в таком виде выходить к рабочей аудитории, ну и т.д.

Подошел к Белле, как бы поднять шарф, и шепнул: "Все нормально, идите садитесь..." Она послушалась с явным облегчением.

Пока Дима с Элемом отвечали на записки, я тихо успокаивал: " Ничего страшного, Белла! Стихотворение ваше - хотите помните, хотите - нет, кому какое дело". Ее прекрасное лицо было белым, будто неживым. Она вряд ли меня слышала...

Через три года у нее появится стихотворение "Взойти на сцену" - очень грустное. О цене присутствия пред миллионами глаз. Может быть, тот выход на сцену ВЭФа стал для него первым толчком? Почему бы нет...Вчитайтесь в первые строфы:

Пришла и говорю: как нынешнему снегу

Легко лететь с небес в угоду февралю,

Так мне в угоду вам легко взойти на сцену.

Не верьте мне, когда я это говорю.

О мне не привыкать, мне не впервой, не внове

Взять в кожу, как ожог, вниманье ваших глаз.

Мой голос, словно снег, вам упадает в ноги,

и он умрет, как снег, и превратится в грязь...

Спустя некоторое время мы встретились еще раз, на показе какого-то начисто теперь забытого фильма в доме американского посла в Спасохаузе. Поскольку легкая выпивка с подносов только раззадорила, было решено всей писательской компанией переместиться в Дом литераторов и там "добрать". Позвали заодно и работника посольства Джона Лодейзена. Имя восстанавливаю по недавно изданным мемуарам Анатолия Гладилина, он, помню, тоже там был.

Белла Ахмадулина тогда была замужем за детским драматургом Геннадием Мамлиным. Он ее сопровождал. Рассказывали, что Мамлин, оставляя жену с ребенком, успокаивал: "Ты должна меня понять - я же ухожу к самой Белле Ахмадулиной!" Кстати, его мальчик, когда вырос, стал режиссером и в перестройку успел создать прорывный по тем временам и знаменитый до сих пор фильм "Нога". И вскоре умер.

Три сдвинутых стола в дубовом зале Дома литераторов уместили много народа. Веселье нарастало с каждой минутой. Оказалось, что Гена Мамлин умеет лихо играть на рояле. Он принялся дерзко стучать по клавишам, многие пустились в пляс. Рослый представитель американского посольства Джон, широко расставив ноги, возвысился в центре зала. А дальше я увидел, как великая русская поэтесса на четвереньках поползла между этих ног, выписывая восьмерки. Веселиться так веселиться!

Кто-то скажет, что непристало бы так ронять свою честь. А кто-то взглянет и по-другому.

Когда рассказывают, что в давние советские годы все боялись лишнее слово сказать, избегали иностранцев и каждый поступок выверяли по кодексу строителя коммунизма, не нужно думать, что запуганными были все. Были и свободные люди, внутренне свободные. Они жили и поступали так, как считали нужным.

Гостями одной из передач "Апокриф" Виктора Ерофеева были Белла Ахмадулина и ее соратник, давний теперь уже муж, знаменитый художник Борис Мессерер. Ерофеев прямо спросил Ахмадулину: "Белла! Тебе приходилось выдавливать из себя раба?"

Белла Ахатовна подумала мгновение и уверенно ответила: "Нет, не приходилось. Я родилась свободной".

После пережитого в Риге, смею думать, мы с Элемом прониклись друг к другу определенной симпатией. Он даже предложил тайно показать мне свой запрещенный фильм "Похождения зубного врача" по сценарию Александра Володина. Что и проделал, усадив меня на "Мосфильме" в маленьком просмотровом зале.

"Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен" я вызвал в редакцию и тоже посмотрел с полнейшим удовольствием. По откровенному сарказму, с каковым была показана тогдашняя наша реальность, препарированная на безобидном, казалось бы, плацдарме одного пионерского лагеря, думаю, эта лента предвосхитила сатирический ряд, продолженный затем картинами "Тридцать три" Георгия Денелии и "Загзаг удачи" Эльдара Рязанова.

Еще в Риге Элем мне рассказывал, что "Добро пожаловать", также как до этого "Похождения зубного врача", хотели прикрыть. Но лента попалась на глаза Хрущеву, он был в хорошем настроении, она ему понравилась, и все закончилось благополучно: фильм вышел в прокат. Помню, режиссер рассказывал о своих горьких перипетиях спокойно, не горячась, будто всего-навсего попал под дождь. "Железный парень, - думалось, глядя на него... - Одно слово - спортсмен!"

Из сказанного видно, что климовские беды вообще начались задолго до моего прихода в кино. Он шел своим путем, я своим, пока не пересеклись сначала на "Агонии", потом на "Иди и смотри". И эти его ленты мучительно проходили к зрителям, их производство то останавливалось, то снова начиналось, уже законченные, они долго не выходили в прокат. Поскольку мне довелось оказаться участником этих мучительных для автора мытарств, то остановлюсь на них подробнее, а самое главное - уточню некоторые важные детали. Уж больно много здесь понакручено домыслов и создано мифов...

Кинематографическое руководство понимало, что если оно не предложит стране и миру фильмов высоких художественных параметров, то, в конце концов, дождется, что его спросят: а зачем вы тогда вообще нужны? Поэтому самые талантливые в кино художники были обречены на повышенное внимание к ним начальства. Их опекали, с ними носились, старались вникнуть не только в содержательную компоненту их произведений, но и в собственно художественную. Творцы, как могли, старались вывернуться из заботливых объятий, которые могли и задушить, но и нередко пользовались своим привелегированным положением, и уж, конечно, не задерживались с тем, чтобы ставить перед начальством проблемы, умножая ему головную боль.

Внимание к творцам "первого эшелона" выражалось еще и в том, что принципиальные вопросы, связанные с их работой, решались в самых высоких кабинетах Госкино, зачастую у председателя, в крайнем случае - у его замов. Другое дело, что бумаги с заключениями по сценариям и фильмам создавались в сценарной коллегии, там же на них ставились и подписи. Сплошь и рядом содержание этих бумаг повторяло сказанное высоким начальством, но за стены особняка в Малом Гнездниковском документы выходили от имени сценарной коллегии.

Возможно, этот краткий экскурс в некогда существовавшую бюрократическую кухню кое-что добавит к представлениям новых историков кино и киноведов, да и просто любителей экрана о том, "как это делалось", пояснит и причины побед того кино, и проигрышей, иных его человеческих и творческих радостей, а также неудовольствий.

Элем Климов был в числе творцов авторитетных. Поэтому только что сказанное относилось и к нему.

Итак, об "Агонии".

Из книги Семена Лунгина "Виденное наяву" выясняется, что подвигнул их с Ильей Нусиновым на сценарий о Распутине еще Иван Пырьев , бывший в шестидесятые годы директором "Мосфильма". "Жанр сценария, - писал Лунгин, - получился своеобразный, резко отличный от всех фильмов на историческую тему прежнего "замеса", и Пырьев непрестанно нахваливал нас... до того самого дня, как кинематографическое начальство вдруг разгромило сценарий на одном из своих заседаний... Что же случилось?.. Никто нам толком объяснить не мог".

Объяснение можно обнаружить в другой книге: В.Фомин. "Кино и власть" (МАТЕРИК. 1996). Фомин обнаружил в архивах внутреннюю рецензию на сценарий "Агония", который тогда назывался "Антихрист", написанную известным киноведом, профессором Ростиславом Юреневым. Рецензент, подробно разобрав сценарий, посчитал его бессюжетным, назвал неудачей талантливых людей. Мало этого. Он посчитал, что вообще не надо "вытаскивать на экран эту грязь даже в целях разоблачения царизма. Царизм били не по альковной линии". И далее: "Зрителя ведут от одной мерзости к другой, а какая мысль, какая цель все это объединяет - я не понял".

Видимо, примерно в этом круге претензий таилась причина тогдашней остановки сценария. "Прошло несколько лет, - вспоминал далее Лунгин, - и также необъяснимо, как нашу работу "закрыли", ее снова "открыли".

...Перелистываю брошюрки с годовыми планами киностудий.. В какой же впервые упоминается выпуск "Агонии"? Вот - нахожу: 1974 год. По срокам получается, что сценарий был окончательно одобрен и запущен в производство именно при мне - через два года после моего появления в комитете.

Мог бы занести сей факт в свой редакторский актив!. Мог бы, да не буду. Не хочется следовать логике Армена Медведева, который, как бы ставя мне в пример Анатолия Богомолова, - следующего после меня главного редактора, - замечает: "Ведь это А.В.Богомолов запустил "по второму кругу" в производство фильм Э.Климова "Иди и смотри".

Медведеву ли не знать, поскольку сам посидел в том же кабинете немало, кем и на каком уровне решались подобные вопросы. Про свое участие в мучительных перипетиях с "Иди и смотри" еще расскажу, а пока замечу, что если и есть на документе о запуске "Агонии" моя подпись, то отнюдь не моя в том основная заслуга. Судьба проекта с такой сложной предысторией, скажу по секрету от Медведева, могла решаться, как минимум, "на уровне министра". Лавровый венок, полагающийся тому, кто разрешал к производству обе только что названные картины, было бы честно сразу передать председателю Госкино Филиппу Ермашу.

Но в таком случае теряет смысл и высокомерный пассаж мемуариста Медведева по адресу своих предшественников: в жизни они, мол, "были лучше, тоньше, чем в деле, которому служили. С разной, впрочем, степенью рвения". Надо понимать, именно рвение автор осуждает. Он его, видимо, не проявлял, когда служил. А чем же он тогда занимался? Альтернатива рвению, читай - принципиальности, да и простой честности по отношению к тем, кто тебя позвал и тебе доверился - это, наверное, выживание любой ценой. То-то избегавший рвения так и проплавал всю жизнь с немалой бытовой и финансовой выгодой...

Помню, что первый просмотр материала "Агонии" произвел в Комитете сильное впечатление, профессиональная хватка режиссера была очевидна. Да и Алексей Петренко будто родился для роли Распутина.

Сначала посмотрела сценарная коллегия, потом министр с замами. Из наиболее существенных замечаний запомнились те, что касались царя Николая. Николай, талантливо воплощенный Анатолием Ромашиным, выглядел этаким милейшим субъектом, который и комара не обидит. Но при нем были Ходынка, Ленский расстрел, революция 1905 года, были виселицы, по поводу которых Лев Толстой разразился яростной статьей "Не могу молчать". Авторов и режиссера попросили подумать об этом - приблизить общее эмоциональное впечатление от образа к объективной исторической правде.

Надо сказать, они подошли к делу не формально: сняли новую сцену, весьма, кстати, выразительную - Николай с холодной расчетливостью палит из ружья по птицам. Отдельные замечания касались монтажа, некоторых конкретных планов. Кроме того, в начале и в конце фильма появились титры, призванные уточнить общую историческую ситуацию. С одной стороны, это было сделано для непонятливых, а с другой - для самых понятливых, для верховных судей, сидящих в ЦК.

В окончательном виде фильм "Агония" был снова просмотрен, одобрен и принят сценарной коллегией и руководством Госкино. Наши, комитетские, отношения с фильмом на этом благополучно закончились.

Но на экраны фильм не вышел!

. Распутинские разгулы не глянулись партийному начальству. Это же было время пуританизма. Правда, рождаемость тогда росла. Сейчас, в эпоху Анфисы Чеховой, почему-то наоборот, но это мимоходом... Голая женская грудь на экране тогда была в диковинку, Климов и на эту диковинку решился - показал.

Специалисты считают, что в искусство кино как такового ничего нового "Агония" не внесла, да и зарубежный зритель отнесся к ней вполне равнодушно. Но в родных пенатах она, конечно, не могла не произвести впечатления активной по тем временам эпатажностью. Потому руководство и взяло "на караул", причем, самое высшее, гораздо повыше киношного. Кто-то заподозрил и аналогию: на экране - развал царского режима, а вдруг это намек на нынешний!

Даже Лубянка восстала против фильма Климова. Ф.Д.Бобков, бывший начальник 5-го Управления, ориентированного на работу с интеллигенцией, признает: "Мы воспротивились выходу на экран фильма "Агония" (Бобков Ф. Д. КГБ и власть. М., 1995).

Тем не менее, в 1981-м, кажется, году Ермаш изловчился показать все-таки ленту за рубежом, сумел продать ее для западного проката. За что сразу получил выволочку на Политбюро. К отечественному зрителю "Агония" вышла только в середине восьмидесятых.

Не надо обладать большим воображением, чтобы представить, что мог переживать Климов, когда ему не давали показать зрителям им созданное, какие муки его терзали! Режиссер жаждет отличиться, он все сделал, чтобы поразить, показать всем, какой он молодец, а какие-то злые дядьки встают на пути и не разрешают! И это при его-то амбициозном спортивном характере, при красавице жене, тоже режиссере, обладающей гораздо большим, чем у него - он не мог этого не чувствовать - художественном даре. Поистине трагическая ситуация!

И будто жестокий, неумолимый рок висел над этими красивыми, искренне любящими друг друга людьми. Что-то было, видимо, в них, что приманивало беду.

Судачили, что Климов интересуется телекинезом, что может загипнотизировать, что в его ближнем окружении есть некто Боря Ермолаев, врач по образованию и кинорежиссер по второй профессии, очень "продвинутый" во всем "непостижимом". Якобы, он взглядом поднимает тапочки. Мне даже показывали фотографию, сделанную в той компании: человек, похожий на Ермолаева, расставил ладони, а в пространстве между ними сама по себе висит баскетбольная кеда.

Однажды случилось познакомиться с этим человеком. Поскольку он входил в круг Климова, коротко расскажу.

Одно из тяжких впечатлений той поры - просмотр привезенного для сдачи комитету фильма Бориса .Ермолаева "Мой дом - театр" - о классике русской драматургии Александре Островском. Показанное оказалось не просто беспомощным - это была беда. Безвкусная претенциозность во всем - в монтаже, в мизансценах, в актерских состояниях, - говоря коротко, тут была явлена полная режиссерская беспомощность. Причем Б.Ермолаев еще и собственной персоной периодически возникал на экране, загримированный под Гоголя: искоса "со значением" смотрел на зрителей. Словом, провал, стыдно показывать людям. И никакие поправки не спасли бы, их было просто бессмысленно предлагать.

Тем не менее, из просмотрового зала переместились в мой кабинет и распределились по обе стороны длинного стола: члены сценарной коллегии, представители студии, кто-то из съемочной группы и, конечно, сам режиссер-постановщик. Я, понятно, - в торце, веду. Пока мои красноречивые коллеги-редакторы не оставляют от ленты камня на камне, замечаю, что один из сидящих за столом высунулся из ряда и прямо-таки испепеляет меня взглядом. Как только что Гоголь с экрана. Да это же режиссер Ермолаев, - догадываюсь. - Меня гипнотизирует!( Вспомнились тапочки...) Не знает, что меня такие штуки не берут...

В заключительном слове среди прочего обратил внимание создателей фильма на неточность: один из персонажей астму назвал грудной жабой, а грудная жаба, как известно, - это стенокардия. Тут мой гипнотизер встрепенулся: "А я вам как врач говорю, грудная жаба - это астма".

- Вы такой же, видимо, врач, как и режиссер, - пришлось ответить художнику нелюбезно.

Читатель удивится: неужели автор дословно запомнил? А вот запомнил! Слишком болезненной оказалась для меня ситуация, оттого и врезалась в память. Ведь авторами сценария фильма "Мой дом - театр" были два уважаемых мною человека: Сергей Ермолинский и, что особенно мне было неприятно, - Владимир Лакшин. Замечательным литераторам катастрофически не повезло: их сценарий, с удовольствием одобренный в свое время сценарной коллегией Госкино, попал в совершенно беспомощные режиссерские руки.

Фильм получил низшую категорию по оплате и минимальный тираж копий.

Ваяя сей режиссерский образ, решил заглянуть в Интернет: а вдруг там есть что-нибудь про Б.Ермолаева? Есть, оказывается, - во всей красе интернетовской всеядности. Во-первых, сообщается, что "биополе Ермолаева в 10 тысяч раз превышает биополе обычного человека". Вот, оказывается, какая энергетика подключалась порой к созданию даже самых слабых советских фильмов! А как я умудрился в живых остаться?! Но это не всё. На другом сайте уже сам Ермолаев объясняет почему "Мой дом - театр" фактически лег на полку. Оказывается, из-за идеологической обстановки в стране, приведшей к высылке Солженицына! В Госкино, мол, разглядели в его фильме некие подозрительные аллюзии. Поистине, куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Политические аллюзии вкупе с образом Солженицына там не могли возникнуть даже под гипнозом! А вот сожаление по бездарно потраченным государственным деньгам возникало.

После V съезда кинематографистов все "полочные" фильмы были пересмотрены, но и тогда "Мой дом - театр" на экраны не вышел. Исчез. Так и не нашлось добровольцев его показывать.

На обнаруженном мною сайте Ермолаев признается: "Я всегда работаю с актерами в состоянии гипноза, всегда. Это мне дано от Бога".

Зачем, как говорится, поминать всуе?.. Не проще было загипнотизировать еще и зрителей, глядишь, они и не поняли бы, что режиссер просто не умеет профессионально работать с актерами, вот и пыжится вгонять их в доморощенный транс?..

Когда со съемочной площадки "Иди и смотри" приходили слухи, что Климов использует в работе с актерами психологов и психиатров, я долго не верил. Слишком унижало бы это режиссера-профессионала, наверняка умеющего добиваться актерского результата, не прибегая к помощи медиков. Но после того, как исполнитель роли Флеры актер Алексей Кравченко в своих интервью именно об этом рассказал, пришлось поверить.

Не знаю, насколько подвержена была "непознанному" и экстраординарному Лариса Шепитько, но, думаю, ее талант был все-таки большей защитой от увлечения подобными крайностями, чем было у мужа.

Вижу ее на сцене в Доме кино, на вечере, посвященном очередной довженковской дате. Она у него училась. Хорошо говорит, держит в руке большое яблоко. Это символ яблоневого сада, когда-то высаженного великим мастером на киностудии. Она перекладывает яблоко с ладони на ладонь - стройная, красивая, очень серьезная. Вспоминались строчки Евтушенко: "Пусть будет слово явлено, простое и великое, как яблоко, с началом яблонь будущих внутри".

"Куст" военных фильмов в Госкино тогда вела Джемма Фирсова - она тоже красавица, снималась как актриса, потом стала лауреатом и Государственной, и Ленинской премии как режиссер-документалист. Все месяцы, что делалось "Восхождение" - от сценария до последнего монтажного варианта - она как редактор была рядом с Ларисой, что-то они обсуждали, о чем-то наверняка спорили, но непримиримых конфликтов не было. Когда фильм сдавался сценарной коллегии, по-моему, Джемма волновалась больше, чем Лариса.

Фильм ошеломил. Глаза Бориса Плотникова переворачивали душу, а неистовое саморастерзание Гостюхина буквально повергало в ужас. Евангельская высота и мудрость жили в каждом кадре.

Лариса в работе была неистовой, добиваясь художественного результата, не щадила ни себя, ни актеров. Однажды оказался на Кубе вместе с Борисом Плотниковым. Там проходил кинофестиваль латиноамериканских стран. Как-то брели между жарких стен старой Гаваны, и актер спокойно так рассказывал, что на съемках ему закапывали в глаза уротропин, чтобы на экране получился тот самый ошеломляющий взгляд на эшафоте. Полноценное зрение вернулось только через полгода.Или: он лежал на земле, а волосы ему поливали и вмораживали в лед. С тех пор стал лысеть...

Ничего "кровавого", связанного с прохождением на экран фильма "Восхождение", не припоминается. Наверняка были какие-то редакционные пожелания, но сути они изменить не могли, да и не было такой задачи. Сегодня узнаю из мемуаров, что оказывается первый секретарь Белорусской компартии Машеров был на самом деле "спасителем" готового фильма, что он даже плакал на просмотре. Может быть, и плакал. Но от кого спасал? Госкино отправило "Восхождение" на Берлинский кинофестиваль, и фильм получил главный приз. А потом Лариса проехала со своей лентой по миру, с подобающим триумфом.

Итак, у Климова "Агония" по воле не Госкино, а самых верховных, то есть партийных, властей лежит на полке, а Шепитько купается во славе. Что может твориться в душе мужа? С какими последствиями? Сегодня сын вспоминает в "Караване историй": "Отец не выдерживал: срывался, уходил (однажды он пару месяцев жил у Виктора Мережко), прятался от мамы, даже запивал - всякое было... На фоне сильнейшего стресса оказалась поражена левая половина мозга. И как следствие - ужасная кожная болезнь".

Поражена левая половина мозга?.. Ничего себе...

Вот и думается поневоле: как же немилосерден к своей креатуре был Александр Яковлев, поставивший руководить огромным коллективом творцов человека не просто ранимого, но уже и раненного, перенесшего поражение мозга!...

Однажды Ермаш мне сказал: "У Шепитько есть сценарий "Село Степанчиково", она его снимать не будет, но их надо поддержать, без денег сидят. Передайте ей, что сценарий оплатим".

Ларису я застал в Болшево, куда приехал на какой-то семинар. Она сидела в холле. Подошел, присел рядом. Сообщение она выслушала спокойно, кивнула, приняла, как говорится, к сведению. Без эмоций....

Сегодня можно прочитать и в интервью старшего Климова, и в том же материале из "Каравана историй", который и процитирую: "Однажды мы втроем - мама, папа и я, еще совсем маленький, завтракали на кухне. Мама... размышляла, что снимать дальше. Она хотела экранизировать "Село Степанчиково", но почему-то никак не могла решиться. И вот шутливо мне говорит: "Антоша, спроси у папы, что мне дальше снимать?" Отец, подыгрывая ей, отвечает: "Антоша, скажи маме, что "Село Степанчиково" ей делать не надо..." Мама рассмеялась: "И что же тогда мне остается?" Папа продолжает: "А ты, Антоша, передай маме, что в соседней комнате лежит журнал "Наш современник", а в нем повесть "Прощание с Матерой", вот по ней она и должна снимать свой следующий фильм..."

"На свою беду я ей сам и насоветовал это снимать" - неоднократно признавался потом Элем Климов. Не только на свою, добавим, но и на ее...

Лариса успела снять для "Матеры" только несколько планов, в том числе "древо жизни". Оно появляется в начале картины и в ее конце. В финале оно должно было сгореть. Режиссер и сожгла это гигантское дерево. Потом все говорили, что напрасно - плохая примета. Сын комментирует: "Удивительно, как мама не обратила на это внимание. Она верила в предзнаменования и вообще жила интуицией. Все знавшие маму считали ее мистической женщиной".

Что тут скажешь? Возможно, нечто мистически недоброе витало над ними. Оба они, и Элем, и Лариса, похоже, ходили по некоей гипнотическо-эзотерической темной грани. И словно дразнили дракона жесткими кунштюками на съемочных площадках, да и самим выбором тематики для картин, того самого материала, которому истово отдавались. А мистика она и есть мистика. В ее контексте даже на то обращаешь внимание, что один - снял фильм о Распутине, после чего перенес поражение мозга, другая - погибла, едва приступив к фильму по Распутину. Элем сам передал жене повесть писателя Распутина, будто протянул любимой свою тяжелую руку.

Пройдет немного времени, и под ту же руку, под её немилосердную власть попадут судьбы многих талантливых людей, да что говорить - исчезнет великий кинематограф. Долго и тяжко станет он подниматься с нуля.

Сотворив назначенное ему умирающей властью, Элем надорвется и скоро сам на все свои последние годы уйдет сначала в творческое небытие, а потом в небытие просто.

Иди и смотри не возвращайся!

Те в кино, кто помнят семидесятые годы, а, значит, еще живы, а также те, кто только понаслышан о них из легенд, книжек, публикаций, возможно, ждут: а что скажет автор о своем участии в удушении знаменитого фильма Элема Климова "Иди и смотри"? Ведь сам-то Климов просто ужасы рассказывал...

Сейчас расскажу и я - честно, как на духу. Расставлю, как говорится, точки не только над I, но и везде, где им полагается быть...

Белоруссия - республика партизан. Во время войны там погиб каждый четвертый. На Белорусской киностудии "партизанская тематика" всегда была ведущей. Там было снято немало талантливых фильмов о боевых действиях в тылу врага, о яростном народном сопротивлении захватчикам. Весь мир знает о сожженной деревне Хатынь, на ее месте сейчас мемориал - к нему приходят помолчать, поклониться, возложить цветы. Уходят с перевернутой душой. Всего в Белоруссии немцами было уничтожено 209 городов, сожжено 9200 деревень, а 628 из них - вместе с жителями. 628 Хатыней!

Можно понять руководителей Минской студии, а также ЦК республиканской компартии, который возглавлял тогда бывший школьный учитель, бывший партизан, Герой Советского Союза, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС Петр Миронович Машеров. Конечно, они обрадовались, когда узнали, что такой известный режиссер как Элем Климов вместе с местным писателем Алесем Адамовичем, автором повести "Я из огненной деревни", будут делать фильм о белорусских партизанах. Да еще при поддержке "Мосфильма"!

Машеров выделил режиссеру большую квартиру в центре своей столицы, обеспечил персональным транспортом. Он отложил все дела и за два дня облетел с Климовым на вертолете республику, показывая и рассказывая, где и как белорусы здесь воевали. Ему, видимо, представлялось, что вот теперь, наконец, на экранах появится нечто, действительно, небывало значительное, через что весь мир узнает о несравненном геройстве его народа.

Через некоторое время Климов и Адамович представили белорусам литературный сценарий, а потом и режиссерский. По режиссерскому, известно, фильм видится почти воочию, - что будет на экране, кто и что говорит, где и сколько молчат, сколько и какой потребуется музыки, шумов, что - днем, что "в режиме", какую подтащить технику, сколько и на что потребуется пленки, - полная ясность...