Реплика в зал. Записки действующего лица.

Оставалось написать пьесу.

... И не сметь робеть

В конце семидесятых в Доме кино отмечали двойной юбилей супругов и кинорежиссеров Григория Рошаля и Веры Строевой. Ему исполнилось 80, ей - 75. Они по праву считались мэтрами, и всем к тому моменту было понятно: что они могли, то давно совершили. В форме юбилея подводились итоги. Седые, рыхлые, трудно поднимались они на сцену.

Строева, держась за микрофонную стойку, рыдающим голосом кричала в зал:

- Но мы были запрограммированы на большее! - И в отчаянии повторяла: - Мы были запрограммированы на большее!

Нет, наверное, сознания горше, чем от собственной не полной реализации. Когда того, что мог бы, ты не совершил...

Но и нет большего удовлетворения, его можно и счастьем назвать, от осознания своей личной воплощенности в согласии с волей провидения. В дневнике Толстой записал однажды: счастье - это быть тем, чем хочется.

Сам он состоялся, полностью. Можно сказать, что программу, на которую был рассчитан, выполнил. Даже с лихвой. И в этом смысле как личность был абсолютно гармоничен.

Но гармония не дружит с драмой. Драме нужен конфликт, она ищет непорядок. Личность, во всех отношениях безупречная, сцене не интересна. Только на чувстве умиления от её созерцания и пяти минут не удержишь внимание зрителя.

Именно гармония толстовской личности, как было сказано, полностью состоявшейся к финалу жизни и выявившей себя с гениальной окончательностью, противостояла попытке сценического воплощения, поскольку именно в указанном смысле гармония не дружит с драмой.

Но Толстой своим уходом сам сочинил и "разыграл" сюжет небывало захватывающей драмы. Не успел только записать и на этой трагической ноте завершить, наконец, незавершенную свою автобиографическую драму "И свет во тьме светит". Точку он поставил не на бумаге, а в Астапово.

Как подступиться к этому океану мыслей, эмоций, как особо организованным порядком слов на 70-80 страницах машинописного текста рассказать об этом, а еще и показать?!

В пьесе предстояло показать смерть. Как?

В пьесе предстояло показать любовь. Как?

В пьесе предстояло некими естественными средствами показать восторг перед гением и одновременно - дать представление об окружающем его непонимании, такого порой, что и сегодня вспоминать страшно. Как?

А как показать драму семьи и дома, где глава сам Лев Толстой?

Корысть одних, не только в сфере материальной, но и в духовно-интеллектуальной, наряду с бескорыстием тех редких, кто был согласен с главным стариком, - и это надо показать. Но как?.. И борьбу амбиций, мерцающих в тени центральной фигуры... И поиски Бога в собственной душе, и происки тех, кто считал, что ищущий не там ищет - многое здесь соединялось и завязывалось в крепкий узел.

Постигать Толстого мне помогали одни, писать пьесу о нем - другие. Мне повезло: каждый оказался из той породы, кого называют личностями, и каждый был мастером в своей профессии. Всех помню благодарно. Пока я, пусть и несколько сбивчиво, но все-таки рассказал о тех, кто помогал "придти к Толстому". Теперь не могу не обернуться памятью к тем, кто помогал делать пьесу...

Вот - Саша Свободин...

Готовясь к пьесе, завел большую толстую тетрадь в клеточку. Потом она полностью заполнилась выписками из толстовских дневников, из различных мемуаров, эпистол, из газет, выходивших к 80-летнему юбилею Толстого, а через два года - и в связи с его кончиной. Их присылали в Ясную по просьбе Софьи Андреевны, а я обнаружил эту газетную гору в библиотеке Толстовского музея на Пречистенке в углу неразобранной. Через шесть десятилетий газеты были как новенькие.

Так вот, на первой странице той моей рабочей и, всякому понятно, заветной тетради первой значится такая запись для памяти: "А. Свободин - приемный сын Николая Сергеевича Родионова, ответственного секретаря 90-томника. Есть работа Родионова об истории издания".

С благодарностью, что был, с горечью, что его уже нет, вспоминаю Александра Петровича Свободина. Автор высококлассных текстов, он был знаковой, как принято говорить в таких случаях, фигурой в жизни нашего театра в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы.

В начале шестидесятых он обретался за маленьким письменным столом-обрубком, нормальные в тех комнатушках не помещались, в журнале "Театр", в отделе информации. Входить в редакцию надо было через какую-то щель в стене, каждый раз с трудом обнаруживая ее на улице Кузнецкий мост, где-то напротив знаменитого Дома моделей. Там и познакомились.

Время было оттепельное. Выступления Михаила Ромма, Николая Павловича Акимова, всегда желанного ленинградского гостя, устное чтение ернических политических штучек с отвальными репризами, которое устраивал со сцены Зиновий Паперный, собирали в тесном зальчике ВТО в два раза больше публики, чем он мог вместить. Кто тогда мог предположить, что не только отменят Советский Союз, но и ВТО с залом на четвертом и рестораном на первом - сгорит. Нарочно не придумаешь.

По рукам ходили слепые копии на папиросной бумаге заметок Паустовского о круизе советских номенклатурщиков на теплоходе "Победа" вокруг Европы - смех! Стоит советский номенклатурный классик у борта в центре Ионического моря, смотрит на простор и сообщает: "Наше Черное не хуже!" Фраза стала крылатой. Также в копиях - письмо Раскольникова Сталину. Стихи Коли Глазкова, которого еще не печатали.

Вот в Москву приезжает Товстоноговский театр, ошеломляющая Доронина ворожит в "Варварах", так и видится до сих пор на сцене - замерла, спиной к косяку, а вокруг Луспекаев, Копелян, Басилашвили, Лавров - впечатление могла бы передать только музыка, но никто не в состоянии такую сочинить!

О том, как готовился жить театр "Современник", со всеми этими залетами под сень гостиницы "Советская", пробегами по сцене голого Евстигнеева в "Голом короле", с переполненными урнами в Рузе на Старый новый год, с обещаниями отказываться от всех почетных званий, коли предложат - мы, мол, не таковские, с этим буйством молодой фантазии и плоти, когда и оказавшийся ненароком рядом мог сгоряча да на дурную голову жениться на одной из них, на целых шесть месяцев получив даже штамп в паспорт, - все это песнь отдельная и требует специального рассмотрения. Самого, конечно, благосклонного.

А вспоминается все тут указанное потому, что в тех залах, при тех гастролях, за теми вэ-тэ-ошными столиками, а также за столиками кафе "Артистическое" в Камергерском, куда мы однажды затащили попеть начинающего Окуджаву, короче говоря, в калейдоскопе всех тех ликующих радостей, а порой и творческих открытий жил, ходил, участвовал, был совершенно неизменной принадлежностью того праздника и трудов именно Саша Свободин.

Он писал о театре, писал здраво, точно, без малейшей конъюктурщины, с тонким пониманием и режиссерского дела, и актерской профессии, всегда умел сказать правду и никогда не обидеть. Вот и получалось, что и начинающие театральные мальчики-девочки его боготворили, и мэтры - Товстоногов, Акимов, Эфрос всегда считали важным затащить его к себе на премьеру. А потом внимательно выслушать.

Вдруг возникший "Современник", этот щедрый подарок всем думающим и чувствующим, был самой сильной любовью Свободина, он буквально пророс в нем. Писал о каждом новом спектакле, Ефремов звал его на репетиции, он участвовал в страстных обсуждениях после прогонов и генералок. Свободин даже пьесу сочинил для "Современника"! Свою единственную.

К 50-летию Советской власти Олег Ефремов решил подготовиться так, чтобы и верхи ахнули, но и низы бы от него не отшатнулись: он сотворил целую театральную трилогию - о трех этапах революционного движения в России, точно по Ленину. К нужной дате вышли три спектакля: "Декабристы", "Народовольцы", "Большевики". Для первого и третьего - пьесы были написаны Леонидом Зориным и Михаилом Шатровым - мощный состав исполнителей. "Народовольцев" сочинил Александр Свободин. И ничуть не уступил по качеству! Его документальная драма без зазоров вписалась в проект.

В финале "Большевиков" зрители поднялись с мест и в едином порыве вместе с актерами запели "Интернационал". Свидетельсвую как очевидец. Вот так те люди умели работать. И верхи у них ахали, и низы поднимались.

Свободин был, конечно, одним из лучших наших театральных критиков, но он был и театральным человеком в самом широком смысле. Сутулясь и кивая по сторонам, он пробирался на свое место и вокруг шептались: "Свободин пришел!.. Где? Вон - в четвертом ряду... А, точно!.."

Теперь несколько отвлекусь, но к Саше вернусь обязательно...

Процесс приема меня в Союз писателей затянулся на два года. Да и редко у кого получалось быстрее - анкеты, рекомендации, комиссии. Но вот - происходило! - и куда в первую очередь отправлялся новой член вожделенной корпорации? В Коктебель! В писательский Дом творчества.

Там, среди кипарисов и платанов - два корпуса с отдельными номерами и с десяток разбросанных среди деревьев коттеджей. Писателю за путевку полагалась половинная скидка, а его жене или подруге - на четверть. Да, туда можно было заехать и с подругой, не возбранялось. Предполагалось, что писатели могут творить только в обстановке предельного нравственного либерализма, а последний не мыслим при отсутствии в комнатах и на пляже персональных муз.

Однажды мимо пляжа с распростертыми на нем прозаиками, драматургами и поэтами, специально отгороженного от остального мира, шел простой человек, из "дикарей". Сдуру попробовал сунуться к сочинителям. Путь преградил постовой в белом халате, дремавший до того на табурете: "Только для писателей!"

Мужик изумился: "Это все писатели?!" "Писатели, писатели!.." "Столько писателей, а читать нечего!". Мужик махнул рукой и удалился.

Нежелающие жариться на солнцепеке располагали свои лежаки, напоминавшие обрезки штакетника, в тени под просторными тентами.

- Им под тентом хорошо, - сказал как-то, наблюдая эту картину, юморист Владимир Поляков, постоянный автор в те времена у Райкина. Ему же принадлежит самопризнание: "Как стал импотентом, будто гора с плеч свалилась".

В тот первый мой Коктебель туда же приехал Свободин с молодой женой. На вид он был заметно ее старше. Он на добрый час далеко уплывал за буйки. Интеллигент за буйками - это, согласитесь, круто. Она бегала вдоль водяной кромки на своих полных ножках, сложив ладони перед грудью и что-то выстанывала: она боялась его потерять. Он приплывал, устало усаживался на лежак, она принималась возить полотенцем по его сутулой спине, и выглядели они живой группой, почти инсталляцией под названием: нам известно, в чем смысл жизни!

Уже в Москве пришла пора ей рожать. Поползли слухи о неприятных подозрениях, о возможных сложностях в решающий момент. И тогда мы все подключились, нашли чудо-женщину - доктора в роддоме у Белорусского. В результате на свет появилась очень хорошая девочка и стала жить.

Девочка росла, потом захотела в артистки, потом, кажется, расхотела, а мы с Сашей все периодически договаривались о встрече, чтобы поболтать о назревшем, да никак не получалось: то он не мог, то я. А однажды я взял да и подрулил на авось к его даче - вдруг он дома, благо было по дороге к моей, недалекой отсюда. Летом мы оказывались соседями: его дощатое поместье - справа от ж.д. в поселке Ильинский, мое - слева. Оказывались, но не использовали.

Шел плотный летний дождь, Саша возник за оконным стеклом и было видно, что сначала растерялся, но тут же обрадовался. Завлек внутрь, в некое сплетение деревянных отгородок, усадил на мягкое плетение, брошенное тоже на нечто деревянное, предназначенное, чтобы сидеть.

И будто только вчера прервали беседу.

- Я про русский советский репертуарный театр, про стационары... Очень боюсь... Ведь могут теперь погубить то, что уже начал у нас перенимать мир, считают нашим достижением...

Саша даже о том, что тревожит, - а тогда страсти вокруг антреприз и стационаров были в самом разгаре, - умел говорить спокойно. Так, наверное, альпинист рассказывает про лавину, которая пятерых накрыла, но двое выбрались. А потом спасатели и тех троих откопали, правда, мертвыми. Но эти говорят, что следующим летом снова пойдут...

- Если вдуматься, - продолжал он, - стационарный театр действительно пример соборности. Любая премьера для труппы, для театра - это что? Это и есть та самая трудная минута, которая одолевается совокупно.

В таком приблизительно духе шла беседа, когда в заоконный дождь въехала и остановилась под окном иномарка.

- Дочка с мужем, сейчас мебель подвезут, - объяснил Саша. - Не успели договорить...

- А муж кто?

- Да в порядке. Бизнес какой-то...

В дверях появилась дочь, за нею громоздился молодой человек в хорошем костюме.

- Пап, сейчас мебель подъедет, будем уносить-приносить...

- Переместиться? - Саша заозирался растерянно. - Может, туда? - он показал куда-то в перспективу перегородок.

- Да мы оттуда начнем!

На лице приятной молодой женщины прочитывалось неудовольствие - наличие у отца гостя в такой ответственный момент в расчеты не входило.

И тут до меня с полной ясностью дошло: а ведь это же та, которую когда-то спасали в роддоме у Белорусского! Пикантность и некая закольцованность сюжета подчеркивалась тем, что возникшая перед нами особа была явно, да что явно - совсем сильно и наглядно беременна.

Чем не сюжет?..

Саша посмотрел на меня своими старыми добрыми глазами, и в них не обнаруживалось решения - одна потерянность.

- Поехали ко мне, - предложил я, - ты не был, посмотришь, тут рядом.

- Ты же на колесах!.. - обрадовался Свободин.

Пересекли Быковский переезд, дождь кончился, у меня без помех дообщались.

- Не будешь возражать, если твою статью о "Ясной Поляне" вставлю в свой мемуар?

- Буду весьма польщен! - молвил он в ответ.

Найди старику место в своем доме и спи спокойно. Да многие хорошо спят и без этого.

Каждый раз теперь, на подъезде по узкому шоссе после Удельной к Быково, всегда в голове мелькает: а вот здесь, справа, за теми вон зелеными купами жил Свободин.

Мы вольны забывать, но не вольны запомнить. Запомнается само, нас не спрашивая. Так память крутится в десятилетиях, будто нутро в стиральной машине. Клокочущий сумбур ради чистоты на выходе.

"На выходе" - совсем давний разговор со Свободиным за столиком в ВТО сразу после заключения договора с министерством на создание "Ясной Поляны".

Рассказываю о замысле и ясно вижу: ему искренне интересно. Он, оказывается, вообще не чужд моей затее, с какой стороны ни посмотри. Сам занимался документальной драмой, за плечами "Народовольцы" в "Современнике". Ему есть, чем поделиться из своего опыта. Но - еще интереснее: он видел и помнит живого Черткова! Чертков бывал в их доме, когда шла работа над 90-томником, отчим Свободина - Родионов был ответственным секретарем издания. Так что с кем и говорить о замысле пьесы, если не с таким насквозь театральным человеком как Свободин!

Он откидывается на спинку стула и этак мечтательно произносит:

- Это, знаешь, здорово может получиться!.. Сюжет-то потрясающий... Все что-то слышали о том, а никто толком не знает. Там - страсти, там бездны. И жанр, знаешь, как можно определить? Мелодрама! Но не просто, а философская мелодрама! Да, именно - философская мелодрама . Такого вообще еще не было...

Да, мне помогали.

Следующий, к кому пошел, был знаменитый драматург Михаил Шатров. Но - прежде, чем о нем, снова придется сделать отступление...

И не сметь робеть (Окончание)

Робость перед собственным замыслом - штука коварная, мешает, словно стреноживает. А тут ведь, как в любви: стесняться - детей не видать. Не доверяешь себе - получишь не полноценное дитя, а какого-нибудь уродца.

С первым вариантом моей пьесы так и получилось.

Предполагаю, что у фундаментальной книги Бориса Мейлаха "Уход и смерть Толстого" не было более внимательного читателя, чем ваш покорный слуга. Другой своей книгой, напомню, Мейлах когда-то помог мне поступить в университет, этой - понять масштаб поставленной перед самим собой драматургической проблемы. Она открыла много всяческих аспектов - политических, философских, этических, личностных и многих других прочих, бывших, по мнению ученого, причинами и движителями толстовского поступка.

Как ими распорядиться, переплавляя в пьесу? Поначалу я промахнулся...

Боясь не сообщить зрителям нечто важное, что-то упустить, я ввел в пьесу Ведущих. Предполагалось, что эти Ведущие будут зачитывать документы, сообщать факты, словом, в стиле этакого литмонтажа дадут публике представление об историческом фоне, на котором происходят собственно яснополянские сцены. Такое решение могло бы свидетельствовать о добросовестности автора, но только не о его готовности оставаться в границах художественности. В искусстве театра не деларация требуется, а поках живой драмы конкретных людей. Она интересна. Зрители приходят, чтобы увидеть характеры и действие, а не прослушать лекцию. Теоретически я это понимал, а практически демонстрировал неверие в собственные силы как драматурга.

Создав свой полуфабрикат, я и заявился с ним в Ермоловский театр и зачитал вслух в кабинете главного режиссера. Слушателей было немного, но каждый был в этих стенах фигурой весьма значимой: сам Андреев - это понятно, кроме него - директор театра с красивой фамилией Белоозеров, заведующая литературной частью Елена Якушкина и - старик-актер Иван Соловьев. Последний выразительно кривился иногда, будто жевал болгарский перец, чем портил, конечно, настроение читающему.

С него и начался обмен мнениями. Он сказал, снова скривившись: "Лучше Бунина о Толстом никто не написал".

- Но у Бунина - очерк. А предлагается пьеса, тут, по моему, есть, что поддержать, - вступилась за меня Елена Леонидовна Якушкина, бывшая тем знаменитой в Москве, что дала старт немалому числу молодых драматургов.

Хорошо слушал чтение Андреев.

Надо сказать, что ко времени назначения главным режиссером он уже восемнадцать лет проработал в этом театре актером, поставил несколько спектаклей как режиссер, то есть был насквозь театральным человеком, а после знаменитых фильмов "Аттестат зрелости", "Жестокость", "Человек родился" его стали восторженно узнавать еще и на улицах.

- Сцены с актерами в "Ясной Поляне", которые нам были представлены, - уже практически готовы, их можно играть, - таким было мнение Андреева. - Но всяких там ведущих надо исключить, этот литмонтаж сюда не лезет. По тому, как сделаны игровые эпизоды, совершенно ясно: пьеса получается. И наверняка получится, видно.

Так в истории пьесы "Ясная Поляна" случился решающий момент: Андреев помог не только тем, что вдохновил, но, главное, подсказал направление - верить в себя и делать не литмонтаж, а полноценную драму. Открыл глаза, избавил от драматургической робости, заставил поверить, что я в состоянии сделать больше и лучше, чем то, что принес.

Вечером позвонил ему домой.

- Но почему Соловьев смотрел букой?

- Э, не впечатляйся! Он же знает, что на Толстого предполагается не он, а Лекарев - актерские дела... Да и сам что-то хочет заявить по Бунину, то ли "Темные аллеи", то ли тоже о Толстом, пока не знаю. Не переживай - у нас есть Лекарев.

О народном артисте РСФСР Валерии Лекареве в театральной энциклопедии, изданной еще в 1964 году, было сказано: "Характерный актер. Созданные им образы отличаются интеллектуальностью, выразительностью речевой характеристики, остротой и четкостью сценической формы". Тут каждая характеристика будто предвещает успех в роли, намеченной для него Владимиром Андреевым: интеллектуальность, речь, острота и четкость формы... И возраст был подходящий: 62 года. Александр Иванович Щеголев сыграл Толстого в 60. Чтобы показать на сцене 82-летнего Толстого, актеру надо, кроме всего необходимого, элементарно иметь большой запас физических сил.

Когда Толстого обмывали, старший сын Сергей, участвовавший в процедуре, подумал - потом вспоминал об этом: "Какое у отца молодое тело!"

Гениальный Игорь Ильинский вышел на сцену в роли Льва Толстого через несколько лет после Щеголева, и было ему тогда далеко за восемьдесят. И как же катастрофически это сказывалось...

Ну, а дальше случилось то, к чему никогда невозможно быть готовым. 14 сентября 1971 года Лекарев умер. Гроб поставили в фойе театра и простились с покойным. Трагическая потеря для семьи. Для театра - брешь в репертуаре. "Снега" с Лениным из афиши убрали, в других спектаклях произвели замены, - жизнь продолжалась. Что же касается моей пьесы, то, несмотря на беду, я продолжил. Как говорится, всем смертям назло.

Жена вынашивала дочку, сам - вы понимаете - на сносях с творческим замыслом... Загрузившись книгами, поехали в Крым. В стук коктебельских пишущих машинок вписалась еще одна. Все было славно: рядом плещется море, мне 36, ничего не болит, и не покидает состояние тихого экстаза от власти над рождающимся текстом.

А до и после Крыма - Пречистенка, государственный музей Толстого. Приземистый старинный особняк. Створки ворот из чугунных решеток - всегда открыты.

За этими воротами меня встретили, как встречают хроника в элитной клинике: ведите себя с пациентом ровно, ничему не удивляйтесь, в том числе и тому, что пришедший вознамерился заняться заведомо безнадежным делом - пишет пьесу о Толстом. Много таких было. Но помочь надо...

В библиотеку надо спускаться по лестнице, оставив за спиной залы с экспозициями. Там мне отвели столик, на него можно громоздить книги - любую разрешалась снять с полки. И моя большая тетрадь как-то умещалась и заполнялась выписками до онемения руки. О грядущем пришествии ксероксов никто не подозревал.

На Пречистенке я попал в окружение людей некоей особой складки или даже породы. Причастность ко всему толстовскому накладывала на всех печать некрикливой доброты и несуетной готовности ко всяческому содействию.

Опекавшие меня музейщики-толстоведы в основном были людьми молодыми, новыми по отшению к тем, кто принадлежал к поколению, заставшему времена Толстого, кто принимал непосредственное участие в яснополянских коллизиях. Их незатихшие страсти долго окрашивали в соответствующие тона многочисленные мемуары, статьи, книги.

Время шло, не стало Черткова, Бирюкова, Валентина Булгакова, других влиятельные фигур из круга старших... И когда теперь при очередном разговоре с толстоведами о будущей пьесе, перекуривая или по дороге к метро, я говорил, например, что являюсь поклонником Софьи Андреевны, что, не скрывая сложностей характера, намерен вывести ее с симпатией, в ответ слышал: правильно, пора, теперь дадут...

Поскольку взялся с любовью и доступным по силам тщанием вспоминать "толстовские мотивы", сопровождавшие по жизни, зафиксирую, пожалуй, еще один, пусть и мимолетный, штришок...

На пятом курсе была педагогическая практика. Надо было провести один урок в младших классах и один в старших. Но я дал по два. Попросил тамошний учитель литературы: "Вы все равно готовились, может быть, не составит труда повторить в параллельных классах?"

Школа, куда пришли на практику, оказалась приметной - она располагалась где-то за старинной пожарной каланчой в Сокольниках. Школу на свои деньги построил внук Пушкина, в честь столетия со дня рождения деда - ее открыли в 1899 году. А учитель, о котором вспомнил, маленький, с белой бородой, рассказал мне, что Толстого, конечно, видеть он не мог, а вот Черткова в тридцатые годы наблюдать приходилось. "У него была странная особенность, - вспоминал старый учитель, - как только приходил даже и в незнакомый дом, сразу устремлялся к дивану или кушетке и - засыпал. Только скажет: "Должен поспать!" и все - спит. Может, болезнь была такая?.. Через пять минут очнется и как ни в чем ни бывало..."

Остается заметить, что судьбу свою Чертков тем не менее не проспал. Вписал в анналы истории основательно.

В пьесе самой тщательной разработки должен был получить треугольник Толстой - Софья Андреевна - Чертков. Тут страсти сплетены, тут есть, что играть актерам, за чем следить публике. Потом это подтвердилось...

И еще была мысль, которая представлялась принципиальной. Нельзя понять тех или иных поступков Льва Николаевича, пребывая в границах обывательски-житейских оценочных категорий. В пьесе появятся слова: "Гениев не учить надо, а изучать". Иначе никогда не поймем отказа от собственных сочинений "в пользу народа", не постигнем искренности толстовского стыда от собственной жизни в достатке и довольстве, когда вокруг российская нищета. Не разберемся в причинах его противостояний официальной церкви. Даже отношения с домашними определялись небывалым своеобразием личности главного действующего лица драмы. Не мудрствуя, по-человечески мне кажется, что в том доме не все щадили уже немолодое сердце мятежного графа. Поделившись на противостоящие группы, в принципе хорошие и деятельные люди все-таки слишком увлеклись борьбой, но достаточно не озаботились создать атмосферу благоприятствования своему старшему. Даже причудам. А может, и пожил бы на денек-другой дольше. Но сердца не хотели смягчаться, не получилось, не смогли. Уступать не хотел никто. А потом было поздно.

Пьеса - тоже документ

С драматургом Михаилом Шатровым пьем кофе у него на кухне. Это не в Доме на набережной, где он жил в последние годы, а в писательском кооперативе у метро "Аэропорт".

В какой-то момент в проеме кухонной двери красиво нарисовалась Ирина Мирошниченко, они тогда жили вместе. Только что принятая во МХАТ, тоненькая. Попрощалась, исчезла.

Почему я здесь?

У меня проблема, нужен совет мэтра. Проблема такого свойства, что именно Михаил Шатров может помочь.

В начале семидесятых штатные теоретики марксизма-ленинизма, собранные в ИМЛ при ЦК КПСС, до белых глаз ненавидели Шатрова. Он отравлял им существование тем, что своими пьесами о Ленине сводил на нет их усилия, за которые они, между прочим, получали приличные оклады. Их усилия были направлены на оправдание и освящение деяний нынешних вождей, развивающих якобы так называемые ленинские принципы и традиции, а Миша занимался прямо противоположным: показывал в своих сочинениях для театра и кино такого Ленина, который в его обработке получался убийственным укором нынешним вождям. Причем все подкреплял документами. Шатров создал и развил на нашей почве жанр политической документальной драмы и долбил официальных теоретиков с замечательным упорством, не давал передохнуть: "Именем революции", "Шестое июля", "Большевики", потом несколько фильмов, среди которых то же "Шестое июля" и следом "Доверие", где Ленина играл Кирилл Лавров, потом опять пьесы - "Синие кони на красной траве", "Так победим!", "Диктатура совести", "Дальше, дальше, дальше!" Словом, Шатров крушил сталинизм ленинизмом или иначе: своим как бы "идеальным Лениным" вспарывал гнойники времени, в котором всем нам было суждено существовать.

Но это - для сведения. В гости к мэтру я напросился не о его Ленине потолковать, а о своем Льве Толстом, о будущей пьесе, которая заваривалась как именно документальная драма.

С самого начала я понимал, что пьеса о "великом печальнике народном" невозможна без некоей пусть краткой сцены, которая бы показала Толстого в деревне, в общении с крестьянами. Это-то я понимал, но понимал и другое: весьма приблизительное представление о быте и языке той деревни не позволит выписать столь необходимую сцену на достойном уровне.

Сходные сомнения возникали и с другим мотивом - "церковным", где я тоже не чувствовал себя достаточно готовым. А материя тонкая...

К Шатрову я пришел не потому, что не находил выход, а потому, что выход нашел. Но хотелось узнать у Михаила Филипповича, опытнейшего драматурга-документалиста, правомочна ли моя задумка.

Сказать коротко - в пьесе "Ясная Поляна", наряду с текстом, полностью сочиненным мною, часть диалогов построена на основании мемуаров, дневников, письем и прочих реальных свидетельств. Но в данном случае появлялся и еще один уникальный материал: незавершенная Толстым пьеса "И свет во тьме светит", в которой главный герой Николай Иванович Сарынцов - полное альтер эго автора. Законченного художественного произведения Толстой не оставил, но оставил интереснейший документ к своей биографии! А значит, нет вроде бы методологических противопоказаний против того, чтобы включить некоторые детали из него в ту пьесу, которую задумал я.

Миша меня выслушал, повел лохматой бровью и спросил неторопливо: "Ну и что смущает? Очень логично. Документ понятие емкое".

- Но ведь придерутся - спер, скажут.

- Тогда в пьесе по документам вообще можно придираться к каждой реплике. Важно же, какие документы отбраны, как осмыслены, в какую конструкцию включены, как двигают действие. Действительно, у документов - много авторов, а в пьесе по документам - один, тот, что на афише. Впрочем, чтобы не казалось, я обычно пишу небольшое послесловие, комментарий такой - объясняю "условия игры". Сочини кратенький комментарий, скажи о принципах твоего подхода и опубликуй вместе с пьесой.

Осталось поблагодарить Шатрова за дельный совет. В тираже "Ясной Поляны", изданном Авторским обществом, а потом и в журнале "Театр" N11 за 1973 год, где была опубликована пьеса, есть послесловие - "От автора". Приведу его, сделав совсем небольшие, не меняющие смысл купюры:

"Трудность при написании драмы "Ясная Поляна" состояла не в скудости или отсутствии материала, а, напротив, в его обилии. Трудность заключалась в отборе. А потом уже в конструировании отобранного - чтобы отжатое в пьесу сложилось в произведение действенное и увлекающее, несущее заряд эмоциональности и идейности.

Сцена выдвигала свои требования, звала к самоограничению в интересах театральной стройности. Отсюда, например, выпадание из рассказа ряда реальных лиц, участников подлинных событий. Отсюда и персонажи типа Музыкант, Писатель, Помощник - концентрация черт нескольких музыкантов, писателей, помощников и секретарей, бывших в Ясной Поляне и оставивших свои свидетельства.

В пьесе едва ли сыщется много реплик - и развернутых, и самых кратких, которые бы на самом деле не звучали в Ясной Поляне или не были предопределены разного рода документами и подтверждениями. В этом, кстати, смысл использования и отдельных мест из самого автобиографического сочинения Л.Толстого - незаконченной им пьесы "И свет во тьме светит".

Но, конечно, я оставил за собой право компоновать события и сцены, текстовые и фактологические данные источников в соответствии с собственной творческой задачей.

Хотелось хотя бы в малой степени донести до зрителей живые черты толстовского образа, обрисовать его окружение, попытаться выявить в зримом действии те пружины, которые напрягали и двигали яснополянский конфликт, в подтексте которого крылись причины широкого исторического плана, помноженные к тому же на своеобразие гениальной и противоречивой личности, показать средствами драмы события последних лет жизни Л.Толстого".

Интересно, что позже драматург Исидор Шток посчитал ту "деревенскую" сценку, об озабоченности которой говорилось выше, для моей пьесы совершенно ненужной, а Борис Бабочкин назвал среди самых необходимых.

Табу на Льва Николаевича

В нашей 2-й немецкой группе на филфаке среди крайне ограниченного круга лиц мужеского пола одно лицо было круглое, губастое, доброе и для того времени, как бы сейчас сказали, знаковое. В том смысле, что в лучший университет страны, при диком конкурсе, без взяток и протекций был принят паренек из самой-самой глубинки, из глухой деревни, где единственную газету - "Учительскую" - получала учительница. Звали его Аркадий Баландин. На первом курсе Аркаша еще называл рояль столом - из-за общего сходства, а вскоре после пятого успешно защитил кандидатскую диссертацию по фольклористике. Мировую культуру все пять лет обучения он постигал с огромной скоростью. Это было даже видно. Подвыпив в день стипендии с друзьями в общежитии, а среди них был и будущий критик Геннадий Калиничев, его дружок, Аркаша становился принципиальным и горячо выкрикивал: "Меня трогай, Генку трогай, но Ницше - не трогай!" Честь Ницше ему была дорога.

Нечто сходное сложилось в те времена, когда затеял "Ясную Поляну", вокруг фигуры Льва Толстого. Кого хочешь трогай - хоть самого Пушкина, хоть нашего буревестника Пешкова, хоть Лермонтова с Грибоедовым или Тургенева с Чеховым, но Льва Николаевича - ни-ни! Не надо. Почему? А вот не надо...

Даже искусство экрана, которое в этом деле, казалось бы, дало театру сто очков вперед, породив целое жанровое направление, которое так и назвали - "биографический фильм", даже оно почитало писателя Толстого фигурой для себя неприкосновенной. Немой фильм 1914 года, вызвавший протест семьи и сразу сгинувший, в счет можно не принимать.

Будто бы кто табу наложил!

Некоторые из наложивших, впрочем, известны.

Вот пьеса "Ясная Поляна" опубликована. И вскоре передо мной возникают народный артист СССР, дважды лауреат Государственной премии Владимир Самойлов и талантливый режиссер, тоже со многими регалиями Вячеслав Никифоров. Пришли с идеей поставить по моей пьесе четырехсерийный телефильм. В роли Толстого хочет сниматься Самойлов. Не буду ли возражать?

Я не идиот, чтобы возражать. И Самойлов - актер замечательный, и режиссер в творческом смысле - вне подозрений. Согласен. Давайте!

Они понесли свое предложение на телевидение.

Во главе всего советского телевидения стоял тогда Сергей Георгиевич Лапин, бывший посол в Австрии и Китае, бывший Генеральный директор ТАСС, говорили, что фаворит Брежнева.

Однажды, к слову, уже в восьмидесятые годы, я оказался у него в кабинете, пришел в связи с какими-то вопросами по "Кинопанораме" - была тогда такая популярная телепередача о кино, которую я вел по очереди с Эльдаром Рязановым.

Хозяин кабинета долго молчал, повесив старую голову между плеч, и на меня не глядел. О подать руку идеи у него не было. Потом голову поднял и спросил: "Зачем пришли?"

Надо учесть, что в этом кабинете я был как бы представителем от мира кино, непонятно как залетевшим в славный мир телевидения. А Лапин как руководитель телевидения находился в неубывающем конфликте с министром кинематографическим - Ермашом. Последний считал, что новые фильмы надо сначала год-другой прокатывать в кинотеатрах, получить с них доход, а только после этого передавать телевидению. Лапин же хотел получать новые фильмы сразу и сразу показывать по ТВ. Надо же было такому случиться, что именно в день моего визита, с утра они слехстнулись в ЦК, где был поддержан Ермаш! Лапин, когда я явился, как раз переживал поражение. Его следующая тирада оказалась злободневной и тематически заостренной:

- Это еще надо проверить, - выкрикнул он по-молодому, - говорил ли Ленин, что из всех искусств для нас важнейшим является кино! Это еще надо доказать. Это Луначарский так записал, якобы с его слов! А что Ленин действительно говорил про кино - неизвестно!

В первый и последний раз я стал тогда свидетелем, как в высоком кабинете, в таком высоком, что из него буквально вся страна видна, запросто сотрясают основы ленинизма.

Для такого смелого афронта надо было очень уверенно себя чувствовать...

К столь уверенному в себе человеку и пришли со своим предложением Самойлов и Никифоров. Они для него были, конечно, козявки - со всеми их заслугами. У них был талант, а у него зато все остальное. Он знал лучше, что требуется телевидению, а, значит, советскому народу.

Он сказал - нет, это нам не надо. Не надо, сказал он, перетряхивать исподнее известного человека. Так незамысловато виделась ему вся яснополянская драма. И Лапин наложил лапу. Простите незамысловатый каламбур...

Огромной властью был наделен человек. И отныне все знали, что про уход и смерть Толстого для ТВ - не надо. С такой идеей и не возникай - безнадежно.

Подобного рода верховное запретительство самым решительным образом остужало головы творцов, кто при определенных обстоятельствах мог бы заняться делом сценического освоения образа Толстого.

Но было и другое, может быть, даже более серьезное: в самом силовом поле этой темы было нечто, что сопротивлялось. Останавливала, так сказать, крупность материала, страх с ним не совладать.

В самом деле, кажется, любую из исторических персон вполне можно представить показанной в том или инои эпизоде. Заскочил некий персонаж на бал, а там Пушкин танцует. Вот он остановился, сказал что-нибудь историческое и может навсегда исчезать из основного сюжета. Возможно такое? Да вполне... Или другой герой идет вдоль реки Волги, глядит - грузчики баржу разгружают. И там один из грузчиков - молодой Горький. "Челкаш, - зовет кого-то молодой Горький, - подсоби!" Больше Горький может в действии не появляться, мы и так запомним, как рождалась идея известного рассказа..

А попробуйте представить в подобной мимолетной мизансцене Льва Толстого - никак не получается. С этой бородой, глазами, наворотами представлений о его мудрости, величии, масштабе - нет, его мимоходом никак не покажешь. Не смотрится он на периферии, в ряду других, смотрится только в центре.

С этим обстоятельством ничего не поделаешь, оно объективно. Поэтому не приходится рассчитывать, что пьеса о Толстом может пожаром пройти по театрам. Должны найтись те единичные режиссеры и актеры, которым, во-первых, это интересно, а во-вторых, это по плечу. Ниже я назову некоторых: одни могли бы, но не захотели, другие хотели и могли бы, но им не дали.

Известно, что ряд драматургов подступали писать про уход и смерть Толстого - поистине манящая творческая задача. (Говорю именно о театральных пьесах, кино пока не касаюсь). Например, Сергей Ермолинский - плодовитый драматург и сценарист, талантливый мемуаристе. Его проза о толстовском финале - высокого качества.

Рекомендацию для поступления в Союз писателей мне давал известный советский драматург Исидор Шток. Среди многих его пьес - широко шедший и ставший фильмом "Ленинградский проспект", шлягерный кукольный спектакль Сергея Образцова по его веселой "Божественной комедии". Узнав про мою "Ясную Поляну", попросил прочитать. "А я вам потом свою пьесу покажу, о том же". Мою прочитал, сказал, возвращая экземпляр: "Нет, свою не дам..."

Дальше других в реализации трудного замысла прошел маститый молдавский писатель Ион Друцэ. Еще приступая к "Ясной Поляне", я знал, что пьеса "Возвращение на круги своя" им уже написана. В газетном интервью главный режиссер театра Советской армии Андрей Попов даже сказал, что она находится в портфеле театра и будет ставиться. Интервью сохранилось в моем архиве. Почему у Друцэ произошло тогда торможение, почему вдруг он свою пьесу переделал в повесть и опубликовал как прозу, я не знал и знать не хотел. Как вы теперь понимаете, даже такое соперничество меня не остудило. Вот и получилось, что первым исполнителем роли Толстого на русской сцене стал народный артист СССР Александр Щеголев. Произошло это на пять лет раньше, чем Ильинский сыграл в Малом театре по Друцэ.

Заговор против любви

Как рождаются сюжеты? Кто-то назвал так свою книгу. Кто - не помню, а идея хорошая: рассказать, как и почему рождались в твоей голове те или иные истории.

На другие отвлекаться не буду, а вот рассказать о том, как пришла мысль написать остросюжетный сценарий, практически триллер "Смерть за кулисами" все-таки стоит: ведь он тоже связан с Толстым, а значит вполне вписывается в контекст нашего рассказа.

О приоритетах в этой теме на русской сцене сказано, остается добавить, как обстояли дела на европейской. Здесь "толстовский проект", выражаясь по-современному, первым реализовал всемирно известный австрийский писатель Стефан Цвейг. Автор "Амока", "Смятения чувств", романизированных биографий Марии Антуанетты, Эразма Роттердамского, Бальзака, бежал от гитлеровских фашистов в Бразилию, где покончил с собой в возрасте 61 года - 22 февраля 1942- го.

Мало кто знает, что через год с небольшим, а если точно, то 5 марта 1943 года, в Стокгольме группа немецких актеров-антифашистов сыграла спектакль по пьесе Стефана Цвейга "Побег к Богу" ("Уход и смерть Толстого"). В роли Толстого выступил актер Герман Грейд, а режиссером был Курт Трепте. Интересно, что к 50-летию со дня смерти Толстого, то есть уже в 1960 году, тот же Курт Трепте возобновил спектакль, но уже в ГДР в театре города Кведлинбурга. Его удача, что не пришлось спрашивать разрешения у товарища Лапина. А то бы, глядишь, Европа нас и не опередила...

Это надо представить: идет страшная война - до того ли! - а в формально нейтральной Швеции, зыбко балансирующей между противоборствующими лагерями, не кто-нибудь, а именно немцы (!), антифашисты, выводят на сцену великого русского, далекого от них по времени и месту графа, выясняющего отношения с женой, царем, церковью и - Богом! Что они вообще хотели этим сказать?..

Швеция в войне не участвовала. Но ее нейтралитет был своеобразным: то склонялся в пользу Германии, то - антигитлеровской коалиции. Делались политические уступки той или другой стороне, вводились коммерческие поблажки, и вся ее небольшая территория кишела разведками разных стран. Можно предположить, какие же там кипели страсти, какие клубились страхи, сколько там свершалось подлостей, предательств, и, конечно, геройств.

Поле боя для актеров-антифашистов - сцена, оружие - сценическое слово. И вот они ставят пьесу "об уходе" Толстого, выводят к рампе непротивленца, поднявшегося на активный протест. Они как бы укрупняют нравственный пример человека, который, если и не может помочь всем, то считает важным заявить хотя бы о собственной человеческой позиции, выполнив тем самым свое предназначение, как он его понимал. Отсюда, наверное, и цвейговское название "Побег к Богу".

В той обстановке задумать и осуществить спектакль о Толстом, о русском гении, в момент, когда мир напряженно следил - пересилит ли врага Россия, значило ясно заявить о своих симпатиях, о своей уверенности, что спасение мира придет с Востока.

Всем ли мог понравиться их поступок? Не рисковали ли они даже жизнью? Их действия могли тайно просматриваться вражескими силами, следившими за направлением умов в формально нейтральной стране.

Стоило предположить такое, как в уме сразу начинал брезжить некий острый сюжет, романтический и трагический одновременно. Причем о его исторической, так сказать, правомочности свидетельствовал и другой факт: в том же 1943 году, только уже в Лондоне, в "Феникс-театре" состоялась премьера спектакля по роману "Война и мир".

Лондон еще не оправился после бомбежек, а в театре показывали Толстого!

Кстати, попутная справка: в годы войны в Лондоне роман "Война и мир" был издан полумиллионным тиражом! Весь тираж разошелся. Читая о победе русских над французами, люди преисполнялись надеждой, что и немцев они одолеют!

Тот спектакль режиссер Ю. Гельцер начинал с пролога: осень 1941 года, артиллерийская батарея, стоящая в обороне Москвы. В минуту затишья русские солдаты вспоминают героев романа. Незамысловато, но доходчиво. Пролог прямо указывал на эмоциональную и смысловую связь двух эпох.

Ближе к середине восьмидесятых эти "зацепившие" сознание сведения, до поры где-то дремавшие, - вторая мировая, Стокгольм, Лондон, Толстой и Цвейг, "Война и мир" - сначала забрезжили в воображении как возможный сюжет, а потом стали в сюжет превращаться. Действительные события, оставаясь таковыми по сути, постепенно получали энергию домысливания, обряжались в собственную конкретику, а в конце концов и сплелись в новую подлинность. Так появился сценарий "Смерть за кулисами".

Его события разворачиваются в Стокгольме в годы войны. В городе действует немецкая шпионская группа, которой дано задание следить "за состоянием умов", принимать меры против проявлений антигитлеровских настроений. И вот становится известно, что группа актеров-антифашистов собирается поставить спектакль по роману Льва Толстого - "Наташа Ростова". В труппе далеко не все артисты в восторге от такой затеи - она опасна, ведь существуют тайные силы, которые постараются не допустить спектакля, восхваляющего стойкость русских. Но юная Карин, назначенная на роль Наташи, считает унизительным бояться, она исполнена решимости во что бы то ни стало сыграть эту роль.

А в труппу внедрен шпион. Это молодой человек, который обязан доносить немцам, что происходит в театре. И вот надо же такому случиться, что он влюбляется в Карин. Что в нем победит: любовь или страх перед теми, кто им руководит? Перед самой премьерой происходит страшное...

Не буду рассказывать подробнее, сценарий опубликован в моей книге "Место явки - стальная комната" (Издательство "Спутник +". 2008. Есть и в Интернете)

Хотя действие сценария происходит 0 в Стокгольме, актеры-антифашисты разыгрывают в нем не "Побег к Богу" Стефана Цвейга , и не роман "Война и мир" как таковой, что было в Лондоне, а некую пьесу "Наташа Ростова" по мотивам романа. Когда делался сценарий, она, эта пьеса, уже, собственно, лежала у меня перед глазами. Я же ее и написал. Несколькими годами раньше мне заказал её главный режиссер Московского тюза Юрий Жигульский, а потом замечательно поставил к 150-летию Льва Толлстого. Свою "Наташу Ростову" я и поселил в сценарий.

И еще один "ход" имеетя в сценарии: главные действующие лица - Карин, Стен, Карл, Эрна, Эрвин, Оскар выписаны как бы с намеком на толстовских Наташу, Пьера, Андрея, Элен, Анатоля, Николушку Болконского. И некоторые сюжетные повороты, прежде всего те, что связаны с личными отношениями персонажей, намечены с оглядкой на героев классического первоисточника.

В конце семидесятых режиссер Борис Дуров, особенно известный по фильму "Пираты XX века", поставил на Киностудии им. Горького по моему сценарию фильм "Лидер". Лента получила положительную прессу, а, главное, подростки приняли ее с интересом, о чем можно было судить по огромному числу писем, пришедшим и на студию, и к нам с Борисом.

Сценарием "Смерть за кулисами" Дуров увлекся по настоящему. Мы сидели в Ленинке, читали про Швецию в годы войны, придумывали все новые и новые сюжетные повороты, постановочные решения, оттачивали диалоги. В 1991 году этот двухсерийный фильм вышел. Время для нашего кино было совсем не самое лучшее, оно рушилось от верху и до основания, собрать на мало-мальски достойную постановку необходимые деньги практически было невозможно. То ли организационные трудности, то ли некие личностные причины тому виной, только фильм "Смерть за кулисами" отнюдь не стал художественной победой. Надо признать.

Что же касается сценария, то каждый сам может составить о нем мнение, если вдруг захочется прочитать. Рассказал я о нем попутно, поскольку и он сродни моей толстовской теме.

Мучения с классиком

Осенью 1971 года пьеса "Ясной Поляна" была готова. Естественно, понес к Андрееву. Мне показалось, что он стал как-то слишком радушен и отводил глаза. Ничего хорошего мне это не обещало. Но о плохом думать не хотелось. А том этапе моя интуиция еще не изощрилась на распознании измен. Опыт пришел с годами.

Кто из драматургов не переживал этих тревожных минут подползающего режиссерского предательства! Еще вчера братались, выпивали, почти влюблено смотрели в глаза друг другу, перебирали имена актеров и актрис - подойдет-не подойдет, да что актеров - композиторов прикидывали! И вдруг что-то переставляется где-то там - в мерцании режиссерского подсознания и - будто свет вырубают в танцзале, будто ничего у вас с ним не было - не братались, не выбирали, не прикидывали! Мгновение - и нет рядом режиссера, словно смахнули муху с коврижки, и никакой от него информации! А если случайно встретились: зачем паникуешь?! Все нормально. Заставляют меня за другой проект браться, но я упираюсь. Потерпи немного! Победа будет за нами!

И навек выпадает человек из твоей жизни.

Не сразу пришло умение понимать, что в такие моменты надо уже не ждать, храня верность, а срочно передавать свой опус в другие режиссерские руки.

О том, как это бывало - хотя бы два примера из собственной практики. Оба не трагические, они не сломали авторскую судьбу, но горькое послевкусие оставили. Например, такой...

Пока в Чили свирепствовал Пиночет, являя одновременно свое экономическое чудо, в Москве в тяжкую годину для его Родины обретался сравнительно молодой выпускник ВГИКа чилиец Себастьян Аларкон. Он обрусел настолько, что счастливо женился на дочке секретаря парторганизации Агентства Печати "Новости". Эта грандиозная контора, как известно, была крышей для многих славных и не очень дел. Парень устроился неплохо. Из соображений интернационализма, наверное, ему даже регулярно давали ставить картины на "Мосфильме".

В один из моих сценариев он почти вцепился - хочу ставить! Ну, я не возражал. Даже кое-что по его просьбе переделал в тексте. И стал ждать, когда начнутся съемки. Ждал ровно год! Не начались. И вдруг приходит письмо. Аларкон сообщает, что, оказывается, сам генеральный секретарь чилийской компартии Луис Корвалан велел ему снимать другой фильм! Если бы не воля Корвалана, он бы снимал этот. А теперь, мол, ничего изменить нельзя. Против Корвалана, периодически, как оказалось, от дел революции отвлекавшегося на дела киношников, даже я понимал, - не попрешь.

Но почему же целый год надо было водить меня за нос?! Нет ответа.

В другом случае по просьбе на этот раз соотечественника - режиссера Андрея Малюкова (вы будете смеяться - он тоже был женат, но на дочке Клары Лучко) я вообще весь сценарий переписал заново!

Малюкову мое первоначальное сочинение тоже очень понравилось, он тоже страстно захотел его поставить, но у меня действие происходило на латино-американской почве, а режиссер пожелал, чтобы оно развернулось на юго-восточно-азиатской, так ему было бы ловчее. Титаническую пришлось проделать работу! Режиссер регулярно приезжал ко мне в мастерскую и с удовольствием выслушивал новые куски текста, при этом он обеспечивал меня необходимой литературой, то "Махабхарату" принесет из библиотеки киносоюза, то еще что-нибудь специфическое. Перелицовка прошла удачно, режиссер одобрил: "То, что надо!" После этого пришло положительное заключение из соотсветствующего департамента МИДа, "Мосфильм" сценарий принял и оплатил. Когда же все это важное для автора случилось, Малюков тихо, даже не позвонив, занялся другим фильмом. Четверть века прошло, а я так и не знаю, что тогда случилось в его сознании и подсознании. Понятно, планы имеют право меняться - кино есть кино, но почему в такой беспардонной форме?! Тот сценарий был в конце концов поставлен на "Узбекфильме" и опубликован в альманахе "Киносценарии".

Поплакавшись в жилетку, а, иначе говоря, поделившись с читателями жалостливой своей авторской обидой на режиссерскую братию, нравы которой знаешь, а привыкнуть не можешь, вернусь к "Ясной Поляне", то-есть в года более ранние.

Внешне все выглядело оптимистично. В газетном интервью Владимир Андреев назвал "Ясную Поляну" среди премьер предстоящего сезона. Направил от театра официальную бумагу в министерство: просил одобрить пьесу и включить в репертуар.. Но что-то подсказывало: не спеши в двери радости. Явно не к добру было неуловимо изменившее выражение режиссерских глаз, едва уловливаемая, но очевидная, легкая досада в разговорах...

И потянулись недели. Иногда я звонил: скоро ли читка на труппе, когда распределение ролей? Все идет нормально, слышал в ответ, еще немного, еще чуть-чуть, надо подождать... Ну, какой ты неверующий! Видно, много тебя обманывали...

Обманывали меня не так уж и часто, но почему-то обманы хорошо запоминаются.

Кто выигрывает, кто проигрывает: лгущий или обманутый? Оба в унижении.

Нет хуже навязываться кому-то. Звонить Андрееву перестал.

То ли потеря Лекарева, то ли что другое, что непременно сопровождает любого главного режиссера, а тем более начинающего, стало причиной безмолвного растворения "Ясной Поляны" в пучинах Ермоловского театра, - мне так и не известно до сих пор. Тогда не спросил, позже стало не нужно. Сами они объяснить не потрудились. Впрочем, о режиссерских нравах только что поговорили...

Памятуя, с каким неудовольствием со мной заключали договор ("Кому нужен твой Толстой с его заморочками!"), можно вообразить и такую интригу: министерство сообщает Андрееву, что пьесу формально примет, автору даже заплатит, но одновременно намекнет, что лучше ее не ставить - не злободневно. "Зачем вам, Володя, - могли ему сказать, - начинать руководящую карьеру с этой рискованной затеи? Мы же вас только назначили ..." Зная тогдашние порядки, вполне можно такое предположить.

Предполагаю и еще одно: в той ситуации Андреев как режиссер все-таки упустил свой шанс отличиться...

Ни одна попавшая в Министерство культуры пьеса без присмотра не оставалась. В обязательном порядке её направляли в Главлит, то-есть в цензуру, а в сложных случаях, вроде пьесы о Толстом, еще и на отзыв специалистам. Их "нет", впрочем, как и "нет" Главлита, - приговор, который обжалованию не подлежал.

"Ясняю Поляну" направили на отзыв в Институт мировой литературы Академии наук СССР. Толстоведы-ученые откликнулись сравнительно скоро, а вот в цензуее пьесу продержали полгода! Изучали основательно. О полученных ответах скажу дальше, а пока, поняв, что на Андреева уже можно не рассчитывать, стал искать другие варианты.

Обратился к Олегу Ефремову, мы были немного знакомы. Тут же выяснилось, что более неудачный момент предложить ему поставить спектакль о Льве Толстом выбрать было трудно. Ему во МХАТе только что задробЫли спектакль об Александре Пушкине, которого замечательно играл Ролан Быков. Называлась пьеса "Медная бабушка" и написал ее один из талантливейших наших драматургов Леонид Зорин. Борьба Олега Ефремова сначала за возможность работать над пьесой Зорина - ее запрещали, потом за Быкова в роли Пушкина - и это не разрешали, закончилась его поражением. И тут звоню я.

Выслушав, он устало сказал в телефонную трубку:

- Знаешь, нет, этим заниматься не буду, хватит. Нахлебался с классиками.

Когда позвонил Борису Петровичу Чиркову, тот уже лет двадцать как ходил в народных СССР и был четырежды лауреатом Сталинской премии, переименованной в Государственную. Для полного букета советских регалий ему оставалось стать только Героем социалистического труда, что и произошло через четыре года после того, как он отказался играть Льва Толстого.

Реакция на мое предложение у него оказалась странной: он испугался!

- Почему вы решили, что это должно произойти со мной?! - быстро и подозрительно спросил он своим постаревшим, но все еще знакомым голосом Максима, в очередной раз заподозрившего, что кавалер барышню хочет украсть. - Нет, что вы, это не по мне! Лучше не надо. Вы лучше приходите к нам в театр...

Он был звездой в театре имени Гоголя, бывшем Театре транспорта, а это - черте где, где-то на задах Курского вокзала. Вопрос посещаемости там всегда стоял остро.

В славном фильме Михаила Калатозова "Верные друзья", вышедшем еще в 1954 году, плывут на плоту по Яузе-реке Чирков, Меркурьев и - Александр Федорович Борисов. Тот, что сыграл в кино академика Ивана Павлова и гениального русского композитора Мусоргского. А вообще-то он был ведущим актером Ленинградского академического театра имени Пушкина. Столп и вершина советского театра, многажды лауреат, депутат и прочее. И этот мог бы, решил я, и послал на театр Борисову вежливое письмо и пьесу. Ответа не последовало. Пьеса, видно, не приглянулась. Тогда я послал ее Борису Бабочкину, в Малый театр.

Сразу скажу: там тоже был отказ. Но бывают отказы, которые дороже иных одобрений.

Только много времени спустя я уразумел, почему в начале нашего разговора (добрый час по телефону) Борис Андреевич так настойчиво втолковывал мне, что его отказ никак и совершенно не связан с самой пьесой. Причина, несколько раз повторил он, - в ряде привходящих обстоятельств, только в них.

Просить об уточнениях я из деликатности не стал , а он не посчитал нужным их сделать. Потом-то я понял...

Он был после тяжелой операции, ему вообще оставалось жить два года. Но для него, человека могучего творческого темперамента, конечно, не это было главным. Главным было другое. В театре уже лежала - а я не мог об этом знать - пьеса Иона Друцэ о Толстом. Сам главный режиссер Борис Равенских собирался ее ставить, а на роль Льва Толстого был намечен Игорь Ильинский.

Получалось, что я, того не подозревая, поставил великого Бабочкина в ситуацию щепетильную. Но вышел он из нее на диво достойно.

Начать с того, что он - это надо оценить! - пьесу, не нужную ему для дела, да еще пришедшую "самотеком", без всяких рекомендаций, прочитал. Причем ясно было, что прочитал внимательно, вникая даже в мелочи. Он, например, посоветовал убрать некоторые словечки, звучавшие слишком современно, типа - "утрясем", или "переживает". И был прав. Поспорили немного о том, чем в старые времена занимались сотские - в пьесе есть такой эпизодический персонаж. Из приятного: мэтру понравилось, например, как выписан младший сын - Лев Львович и, что мне особенно было важно, одобрил всю линию "Софья Андреевна - Чертков", "она о нем правильно говорит", сказал он.

Борис Андреевич Бабочкин слыл среди профессионалов в искусстве человеком требовательным до жесткости, был нелицеприятен и спуску, как говорится, не давал никому. Помню, на каком-то широком собрании кинематографистов, где речь шла о подготовке творческой смены, он с трибуны запустил саркастическую тираду по адресу казалось бы давно "неприкасаемого" Сергея Герасимова: чему, мол, он может научить молодых актеров, когда сам лишен элементарной дикции. О дикции Герасимова, точнее об отсутствии ее, шептались по углам, но впервые об этом было сказано вслух. У самого-то Бабочкина дикция была образцовой. И за ним всегда стоял авторитет легендарного экранного Чапаева, и, конечно, убедительная череда актерских и режиссерских работ на театре.

Получить столь вдумчивое и развернутое собеседование с Борисом Бабочкиным дорого стоило. Потому и сказано, что бывают отказы - дороже иных одобрений.

"Хорошо будет смотреться..."

Итак, назвал всех, кажется, кому предлагал сыграть Толстого, но кто отказался. Дальше назову тех, кто очень хотел сыграть, но кому не дали. Для полноты картины. Ведь речь идет о крупнейших актерах своего времени, поэтому важно, думается, помнить не только об успешно ими сыгранном, но знать и о не сыгранном по разным причинам. В искусстве, как и в науке, отрицательный результат - тоже результат. Тем более, что речь идет отнюдь не о проходной роли...

Остается добавить, что в осуществление проектов такого свойства, как пьеса о Льве Толстом, втягиваются не только режиссеры и актеры, но и строгие оценщики авторской продукции - так называемые "внутренние рецензенты". Обычно это критики и всяческого рода "веды" - театральные, литературные, а в нашем случае еще и толстоведы.

Понятно, что самый первый, сырой пока вариант пьесы я показал Александру Свободину. Пьеса была еще "в работе", не до конца была выверена, так что сравнительно легко подавалась тем или иным драматургическим "докруткам". Тем более полезно было послушать Свободина.

Среди тех, чье мнение было для меня важно, одна фигура стоит особняком и не в сторонке стоит, а возвышается. По целому ряду причин. О них, хотя бы кортко, надо сказать. Человек этот сейчас подзабыт, а в свое время жил шумно, успешно и совершенно не давал о себе забывать: Евгений Данилович Сурков. Критик - литературный, театральный, кинематографический. И всю жизнь - разнообразный идеологический начальник - то по части репертуара в театрах, то по линии сценариев для экрана, то в литературно-газетной сфере, то теоретической в кино. Мозги, субъективная одаренность - уникальные.

Много лет он состоял в переписке с Леонидом Леоновым. Шутил: мы пишем друг другу, но не читаем. Я не могу его почерк разобрать, он - мой.

Очень было бы интересно разобрать сейчас эти тексты...

Он восхищался Андреем Тарковским. В труднейшие для того моменты ходил к нему в дом, они переписывались. Дочь Евгения Суркова Ольга опубликовала письма и записки Тарковского, адресованные отцу. По ним складывается впечатление, что режиссер относился к Суркову с превеликим уважением и доверием. Подпортили картину опубликованные дневники Тарковского, где есть такие, например, записи: "Сурков изображает теперь, что этот он отстаивал "Гофманиану" перед Ермашом. Вот дешевка!" Или: "Говорил с Сурковым Е.Д. Он опытный, со связями, образованный. Но сволочь. Продаст? Продаст при случае".

Давая Суркову "Ясную Поляну", я, признаюсь, испытывал немалую робость. Я не просил поддержки, я хотел получить суждение человека, очень хорошо понимающего, что по чем в искусстве и литературной профессии. Я знал, что в данном случае его ничто не вынудит кривить душой, если пьеса не понравится. Дело, как говорится, - один на один, легче обругать, чем похвалить: не очень нужно начальнику, чтобы подчиненный набирал лишние творческие очки.

И вот перечитываю запись его монолога, сделанную 35 лет назад на улице Усиевича, дом 9 в кабинете главного редактора журнала "Искусство кино". Цитирую, как записано: "Интересно, умно, нет иллюстративности, сделано не так, как обычно пишутся биографические пьесы. Есть отличные сцены: конец первого акта, например, хороши все параллели - старый Толстой, молодой Толстой. Хороши Софья Андреевна, Чертков, Александра Львовна. Очень удачны, психологически убедительны прорывы сквозь толстовщину. А вот Лев Львович прямолинеен" (Б.Бабочкин, помните, оценил Льва Львовича точно наоборот).

Были у Суркова и критические замечания, они оказались не принципиального свойства, многие я потом учел. Далее у меня за ним записано: " ...Не мог вам не сказать так, как думаю. Я и Иону Друцэ, при всем моем уважении к его таланту, все прямо высказал... (Так он успел к тому моменту и "Возвращение на круги своя" прочитать! - Д.О.) Прямо сказал и Ермолинскому о его сочинении, он на меня обиделся. А "Ясную Поляну" я послал Ломунову и по телефону отрекомендовал. Вы потом ему позвоните. Это настоящая драматургия, это будет хорошо смотреться и играться. Поздравляю, большая работа..."

Столько времени прошло, а и сейчас, признаюсь, перечитывая, ощущаю зуд в лопатках - крылышки прорастают. Но как было не поделиться с читателями своими малыми радостями!

А страшное, что прозвучало в монологе Суркова - он послал пьесу Ломунову. Вот об этом попросить мне бы и в голову не пришло!

Константин Николаевич Ломунов возглавлял сектор русской классической литературы в Институте мировой литературы им. Горького Академии наук СССР, был он, понятно, и профессором, и доктором филологических наук. А специализировался он именно на творчестве Льва Толстого. Говоря по-простому, его вполне можно было наградить титулом "Главного толстоведа Советского Союза". Его книгам, научным статьям, всяческим комментариям, предисловиям, послесловиям толстовской тематики просто не было числа.

Больше всего я боялся нарваться именно на Ломунова. Ведь одно его отбойное слово - и прощай все надежды. Надолго, если не навсегда. Хоть к черту-дьяволу, только не к нему! Так я думал. И вот надо же: "Ясная Поляна"" отправлена прямо ему в руки. Позвонить Ломунову, как советовал Сурков, я так и не решился. А несколько лет спустя в тех своих страхах признался Ломунову лично. К тому времени мы уже славно поработали с ним и над фильмом "Лев Толстой - наш современник", и над пьесой "Наташа Ростова".

- Напрасно не позвонили, - сказал он просто. - Мне ваша пьеса очень понравилась.

"Дочь Толстого убрать!.."

Через полгода пришло, наконец, заключение цензуры. Неприятностей с этой стороны, признаюсь, я не ждал. Что могло вызвать возражения, если автор опирался на абсолютно легальные источники и все, что он использовал, можно было найти даже в библиотеках? Но автор ошибся.

Главлит, а, иначе говоря, цензуру, все устроило, кроме одного: присутствие в пьесе Александры Львовны, младшей дочери Толстого!

Восклицательный знак поставлен не случайно.

Один из смысловых и сюжетных центров пьесы - страсти вокруг толстовского завещания. Свои сочинения Лев Николаевич поначалу завещал "во всеобщую собственность", то есть отдавал народу. Но юристы объяснили, что по российскому законодательству это сделать невозможно. Полагалось, как уточняет в своих мемуарах Александра Львовна, "оставить права на чье-нибудь имя с тем, чтобы это доверенное лицо исполнило волю отца". Так вот, этим "доверенным лицом" писатель назначил именно свою младшую дочь Александру. А ее потребовали убрать!

В чем же провинилась почти девяностолетняя к тому времени старуха, младшая дочь Толстого, перед советским государством, перед его бдительной цензурой?

Незадолго до Второй мировой войны она при поддержке группы русских эмигрантов, среди которых был и Сергей Рахманинов, организовала и возглавила "Комитет помощи всем русским, нуждающимся в ней". В историю эта благотворительная организация вошла под кратким названием - "Толстовский фонд". Советская пропаганда выливала на этот фонд ушаты грязи: и с ЦРУ он связан, и шпионов поддерживает, и диссидентов подкармливает, и вообще собрал под свою крышу сплошь изменников Родины. И вот в порядке этакого пропагандистского отмщения ее имя потребовали забыть, запретили упоминать в печати, и, как выяснилось, в пьесах тоже.

Замечу, что в первом варианте пьесы, то-есть в том, что рассмотрела цензура, Александра Львовна отнюдь не выглядела ангелом. Вряд ли ее можно было принять за положительного героя в воспроизведении той драмы, что поглотила яснополянский дом. Но в главлите в тонкости не вникали: убрать для ясности!

Что было делать? Или упереться, и, значит, поставить крест на всем проекте, или все-таки отказаться от персонажа "дочь Александра"? И порадоваться, что хотя бы не потребовали убрать Льва Толстого.

Я встал на путь конформизма. В конце концов сама Александра Львовна подавала пример в сходной ситуации. В изданном ею через два года после ухода Толстого (в 1912 году) трехтомнике "Посмертныя художественныя произведенiя Льва Николаевича Толстого" она в комментарии к "Отцу Сергию" сообщала: "Те места в тексте, которые выпущены по цензурным соображениям, везде заменены точками". Вот и ее теперь предлагалось как бы заменить точками...

Отказаться от пьесы было бы равно самоубийству. А тут еще другой важный рубеж оказался преодоленным: пришел положительный отзыв из Института мировой литературы. Старший научный сотрудник, кандидат филологических наук Л. Громова-Опульская писала в нем: "В пьесе Даля Орлова видна основательная эрудиция, в диалогах и сценах умело использованы многочисленные источники: незаконченная автобиографическая драма Л.Толстого "И свет во тьме светит", письма, дневники, мемуары, документы, относящиеся к уходу Толстого из Ясной Поляны. Этот разнообразный фактический материал автор сумел художественно переосмыслить, придав ему цельность, драматургическую законченность... могу сказать, что пьеса о последних годах жизни Толстого, написанная Д. Орловым, несомненно, представляет интерес для современного зрителя".

И после этого отступить, сдасться?

Надо было придумать, как, убрав столь важный персонаж, не нарушить целостность пьесы, сохранить ее внутренний смысл. Простые вычеркивания невозможны. Это не механическая работа. Ведь все сцеплено, взаимно связано, взаимозависимо, внутренне обусловлено. Тронешь одно - отзовется в другом. Выручило подробное знание деталей яснополянской ситуации, понимание места и роли в ней каждого, кто оказывался или мог теперь оказаться персонажем пьесы.

Вместо персонажа "дочь" я ввел персонаж "переписчица". Эта переписчица не с потолка свалилась - в доме Толстого действительно работала переписчица Феокритова - особа, полностью созвучная Александре Львовне по симпатиям и антипатиям, по готовности делать то, что было бы любезно именно младшей дочери Толстого.

Кроме того, персонаж "младший сын", читай - Лев Львович, по отношению к общему конфликту в доме принадлежал, условно говоря, к той же группировке, что и его младшая сестра. Поэтому к нему, как и к переписчице, без принципиальных смысловых утрат, перешли некоторые ее тексты.

Понятно, что пришлось покрутиться и с некоторыми сюжетными положениями, уводя за кулисы Александру Львовну, но включая в действие другие персонажи.

Новая редакция "Ясной Поляны" повторно была отправлена в цензуру, и 19 июля 1972 года пьеса получила, наконец, главлитовское разрешение. Если считать от момента, когда я первый раз ставил точку, на все про всё ушел год.

К сожалению, "Ясная Поляна" и поставлена была, и опубликована в журнале "Театр" именно в том - пост-цензурном варианте. В своей книге "Место явки - стальная комната" (Издательство "Спутник +". 2008) я опубликовал ее в подлинном виде, такой, какой она была до вмешательства главлита.

И - несколько слов в заключение этой главы... Многое из того, что связано было у пишущей братии еще не так давно с запретительством, цензурированием, ортодоксией, вроде пережитых мытарств с продвижением "Ясноя Поляны", что казалось тогда и значительным, и трудноодолимым, сейчас уже забывается. Сегодня трудно представить во всей реальности то состояние внутренней скованности, унизительной зависимости, в котором мог оказаться любой, претендующий называться автором. Бдел, не дремал и "внутренний редактор" - это когда добровольно не делаешь того, что, понимаешь, все равно "не пройдет". Но часто и он не спасал. Ты, как говорится, предполагаешь, а тобой располагают.

Цензурные трудности "Ясной Поляны", лишенные на поверку всякого здравого смысла, показывали, кроме всего прочего, что Система утрачивала способность распозвать даже собственную пользу. Секла по инерции, костенея под грузом самою же ею порожденных пропагандистских штампов.

Омск в бесконечности

Теперь всеми и вся разрешенная пьеса жгла руки: кто же в конце концов поставит?!

Попытки увлечь некоторых мэтров, вы помните, закончились ничем.

У Толстого где-то сказано: если долго вглядываться в одну точку, она вырастает в бесконечность. Точка приложения всех моих сил была теперь одна. Я упорно вглядывался в нее, но действительно ничего, кроме бесконечности, там не обнаруживал.

Признаться, за все свои драматургические годы так и не удалось найти закономерности, по которым пьеса или сценарий находят своего режиссера, а затем и свою так называемую "производственную" судьбу. Каждый раз - стечение обстоятельств. Впору случайности рассматривать как закономерности.

И вот лечу в Омск. Командировка "по линии" Бюро пропаганды советского киноискусства. Предусмотрены выступления в больших залах, ответы на записки - встречи со зрителями. В нашей небольшой группе - молодой Коля Губенко. Известный актер любимовской Таганки впервые как режиссер поставил фильм - "Пришел солдат с фронта". В Омске будут первые показы.

Николай Губенко - с фильмом, а я - о чем никто не знает - с пьесой. У него уже зрители есть, я о своих только мечтаю.

Улучив момент, с папкой под мышкой (в ней - пьеса) двигаюсь в сторону Омского драматического театра Подхожу. На фронтоне утопленные в ниши два бюста: в одной - Лев Толстого, в другой - Чехов. Толстой?! А может быть, к добру?..

В театре мощный человек с лицом добротной, этакой, можно сказать, античной выделки, причем исключительно эмоционально заряженный, бросается навстречу, и мы крепко обнимаемся. К нему и шел - Артур Хайкин.

Сколько было совместно выпито, переговорено, обсуждено с подробностями и с самых разных сторон! И за столиками в ресторане ВТО, того ВТО, которое еще не сгорело и размещалось на Пушкинской площади - угол Горького. По пьяни иные входили туда непосредственно через окно - первый этаж... И в моей однокомнатной в Угловом переулке, на Бутырском валу. Артур иногда оставался ночевать, на полу.

Когда познакомились, Артур был главным режиссером Ростовского на Дону театра юного зрителя. Там он поставил нашу с Левой Новогрудским пьесу "Волшебный пароль", современную театральную сказку. И - это была замечательная режиссерская работа. Вскоре спектакль по той же пьесе выпустил московский театр имени Маяковского, и явно проиграл ростовчанам, хотя были заняты превосходные артисты.

Артур был очень музыкален. В домашних наших посиделках всегда наступал момент, когда он брал гитару и, не жалея струн, ни в одной ноте не фальшивя, пронзительно и сильно, в стиле Жака Бреля, пел и кричал, содрогаясь: "А на нейтральной полосе цветы необычайной красоты!.." Кстати, на премьере "Волшебного пароля" он сам дирижировал оркестром.

Большой, сильный, с неистовым взором и с истинно режиссерской безапелляционностью в речах, он был покоряющ для слабого пола. Много женился, разводился, иногда влипал в ситуации. После одних гастролей, кажется, в Харькове, в дверь его ростовской квартиры позвонили. Открыл. На пороге стояло очаровательное создание, с которой недавно коротал харьковские досуги. "Здравствуй, Артур! - сказало создание и продолжило почти по старому анекдоту: - Я приехала жить вместе".

На площадке за её спиной два грузчика держали холодильник.

Холодильники были тогда в дефиците, но зачем Артуру второй?

В конце своего ростовского пребывания Хайкин женился на Тане Ожиговой - молодой приме местной драмы. С ней перебрался в Омск, она - артисткой, он - очередным режиссером. Главным там был знаменитый Яков Маркович Киржнер.

На новом месте они засверкали сразу. Скоро город стал носить Татьяну на руках. Иногда буквально. С Хайкиным она рассталась и перешла жить к актеру Чиндяйкину, который сейчас хорошо известен зрителям по сериалам.

Киржнер поставил "Солдатскую вдову" местного автора Анкилова, да так успешно, что и сам, и исполнительница главной роли Татьяна Ожигова, и несколько других актеров стали лауреатами Государственной премии. А Хайкин поставил "Грозу" А.Островского.

Идем с Хайкиным по Тверской, по правой стороне в сторону Маяковки - запоминаются же некоторые вещи! Артур разглагольствует в полный голос, люди оглядываются. Перешли Настасьинский переулок, он спрашивает: "А ты знаешь, кто главный герой в "Грозе"?"

Ну, думаю, ум за разум, там один главный герой, вернее, героиня.

- Кто-кто, Катерина.

- А нет! - ликует Хайкин.

- А кто?

- Волга!!!

Признаюсь, внутренне усмехнулся: любит их брат режиссер поумничать! Но он-таки поставил свою триумфальную "Грозу" с Волгой в главной роли, после чего, кстати, роль Катерины стали называть звездной у Тани Ожиговой.

И о грустном... Через четыре года после премьеры "Ясной Поляны", в 1977 году, не стало Якова Киржнера, ушел в 58 лет. После него главным стал Артур, а еще через восемь лет и его не стало. Несколько раньше, в 44 года, вдруг тяжело заболела и умерла Татьяна Ожигова. Едва успели отпраздновать присвоение ей звания народной.

Когда в Омском академическом театре драмы открыли новую - Камерную сцену, ее назвали именем Татьяны Ожиговой.

А тогда, когда я разглядывал Толстого и Чехова на фронтоне, все были живы. Хайкин познакомил меня с Киржнером, с директором театра Ханжаровым. Я оставил им "Ясную Поляну", чтобы читали.

А вдруг!.. Не Москва, конечно, но ведь и Омск бывал столицей. Сибирь - великая земля.

Режиссер Яков Киржнер

Вернулся в Москву и стал ждать. Вскоре пришла телеграмма: "Ясную Поляну будем ставить надо увидеться режиссерском совещании Киржнер".

Сейчас каждый театр ставит, что захочет, и так, как может. Никто не контролирует, не указывает, ничего не требует. А в те времена, о которых речь, министерство культуры - РУКОВОДИЛО. А поскольку оно же назначало и смещало руководящие творческие кадры, то эти кадры в массе своей слушались министерство практически беспрекословно.

Подтверждением руководящей роли министерства были осенние совещания в Москве главных режиссеров всех российских драмтеатров. Тут одни получали тумаки, другие - пряники, а самое главное, здесь пристально рассматривались репертуарные планы - какие пьесы театры намерены ставить в наступающем сезоне.

Режиссерам на этих сборах было и кисло, и сладко. Кисло, потому что могли, как говорится, и врезать, а сладко, потому, что тумаки и пряники раздавались все-таки в Москве. И дорога оплачена, и гостиница приготовлена, и суточные полагаются! После долгих заседаний непременно затевались активные общения по номерам, по ресторанам, по квартирам столичных друзей. А прошвырнуться по магазинам провинциалам вообще было насущно. С годами режиссерская театральная элита сбилась в этакую большую семью, в которой каждый знал каждого, и каждому была известна творческая и человеческая цена, -и официальная, и по гамбургскому счету.

Ребята там, конечно, были разные - и вполне смирные, и очень даже эпатажные, что могли и неприятный вопросик начальству подсунуть, благо оно оказывалось в шаговой доступности,там и права можно было покачать, и в случае чего попросить помощи, если кого совсем уж заедала местная власть. И ведь многим помогали! Звонок-другой, какие претензии, а, может быть, вы не правы? Часто действовало. А если номер не проходил, могли пострадавшего передвинуть в другой город, в другой театр. Словом, процесс шел, и жизнь кипела. По-своему, по-советскому, но другой и не было.

Вот что имел ввиду Киржнер, когда в своей телеграмме предлагал встретиться на режиссерском совещании.

Поэтому я сижу на подоконнике с видом на министерскую лестницу, жду, когда в конференц-зале закончат заседать. Вот повалили. Высматриваю Киржнера. "Яков Маркович!" В ответ: "Надо поговорить!"

У Якова было хобби - собирать звукозаписывающую и звуковоспроизводящую аппаратуру. Он знал всех московских жучков, живущих этим делом. После тайных общений с ними появлялись всяческие хвостатые проводами панели и чревовздутые колонки, которые он складировал в нашей квартире. Мы тогда жили в Сокольниках. Каждый раз он уверял, что те, что достал теперь, гораздо лучше прежних, и волок свое богатство в Омск, подставив под него плечи и растопыренные руки.

Мы сразу перешли на "ты".

- Понимаешь, - говорил он дома за ужином, - никогда бы не взялся за твою пьесу, если бы не было в труппе Щеголева. Щеголев - великий, роль для него. Ты не видел, как он играет Карбышева! Увидишь. Он прочитал "Ясную Поляну" и теперь просто горит. Дома под Толстого угол отвел - ну, плана музея. Кучу всего прочитал уже, говорит только об этом. А его Надежда, жена, хочет Софью Андреевну играть.

Под большими роговыми очками одного глаза у Якова не было. Инвалид войны. Он снимал очки, прикрывал слепой провал ладонью, пальцы другой руки запускал в курчавую шевелюру и вопрошал, понизив голос:

- Мы что, действительно, покажем Толстого первыми? Ермоловцы не опередят, думаешь? У них играть некому? А у нас есть кому! Мы еще и в Москве покажем...

В очередной приезд, укладываясь на тахте в гостиной, он поделился тем, что, оказывается, его особенно мучило:

- Провели читку, роли распределили, Хайкин пьесу уступил, ты, говорит, главный - тебе право первой ночи. Вот взялся... А теперь думаю: тут же приложиться недолго! Тут ведь столько надо всего изучить, если всерьез, такую гору перелопатить, - годы уйдут, и когда выпущу спектакль? Где выход?..

- В пьесе выход, Яша!

Возможно, тогда был решающий момент для судьбы "Ясной Поляны". Режиссерские сомнения могли вдруг одержать верх над его творческой отвагой.

- Доверься пьесе, - стал объяснять не без волнения. - Тебе не надо тратить годы, эти годы уже потратил я. В пьесе все написано, все, о чем ты говоришь, в нее уложено. Забудь, что эти люди обросли легендами. Работай, как работал всегда. У каждого в этой пьесе свой характер, позиция, линия, - все же написано, выявляй и показывай. Да, главный герой гений, но по совокупности увиденного, зритель должен - и станет! - сострадать ему, по-простому, по-человечески. Он полюбит его, как близкого человека. Такое обязательно случится - мы победим!..

- Ты прав ... - сказал Яша и больше не возвращался к этой теме.

Иногда спрашиваю себя: почему именно он, этот одноглазый курчавый человек из провинции, оказался первым на Руси, кто взялся в театре показать самого Толстого? Откуда смелость, стойкая такая независимость - ведь его, как и меня, наверняка активно отговаривали и, как могли, запугивали?

Потому, думаю, что он и по жизни был независимым, отважным и упрямым. Родился в 1921 году - этот призывной год практически весь был выбит на войне. Яша Киржнер прошел Великую Отечественную от звонка до звонка, причем не в генералах, а в гвардии старших сержантах, да к тому же в разведке. Дважды был тяжело ранен. Едва подлеченный, возвращался на передовую. Повезло, остался живым, хоть и без одного глаза, и с самыми солдатскими наградами на груди - медалью "За отвагу", орденами "Красной Звезды" и "Отечественной войны".

После демобилизации экстерном закончил юридический факультет Ленинградского университета. И в согласии со своей жизненной цепкостью снова стал студентом, на этот раз режиссерского факультета театрального института имени Луначарского в Москве. В 1952 году получил диплом с отличием.

До Омска он побывал главным режиссером в драматических театрах Пскова и Рязани.

Войсковой разведчик, он принял к постановке "Ясную Поляну" и опять отправился в разведку. На этот раз в театральную.

С осени 72-го Яков появляться в Москве перестал. Он приступил к репетициям "Ясной". Одновременно в Омске объявили, что театр скупает старинные вещи - для спектакля о Толстом. По мосту через Иртыш потянулись старушки - с кружевными накидками, рамочками, молочниками, наборами открыток, кто-то нес большой семейным самовар, а еще кто-то - настоящий граммофон с широким раструбом. Самоваром и граммофоном потом можно было любоваться из зала. Они ничем не отличались от тех, что были в Ясной Поляне.

Премьеру назначили на весну.

"Щеголев, ваш выход!"

Премьера "Ясной Поляны" состоялась 2 мая 1973 года. Мы с Аленой прилетели в Омск накануне. Устроились в гостинице, появился Киржнер и повел нас к себе.

Он жил один. Одна из двух небольших комнат напоминала нутро некоего гигантского лампового приемника, а может быть, капитанскую рубку "Наутилуса": до потолка - приборы, а на потолке еще и поблескивает что-то овальное в дырочках. Это все была звукозаписывающая и звуковоспроизводящая аппаратура, произведенная не только в разных странах, но и собранная вручную лучшими отечественными левшами.

Комментируя, Яков сыпал цифрами, которые, если бы мы в них хоть что-то понимали, неопровержимо доказывали, что здесь все уникально.

Он включил музыку, сначала тихо, потом прибавил. Завибрировал пол, и слегка заложило уши.

Яша был явно доволен, он немного напоминал тореадора, только что уложившего быка. Прибавил еще.

- А соседи?! - проорал я, помахав руками возле ушей.

- Соседи хорошие!.. Три слоя изоляции!.. - проорал в ответ Яша.

- Утром жду в театре, - сказал он, когда мы прощались у гостиницы. - Дорогу сами найдете? Завтра прогон первого акта.

Назавтра перед театром увидели - и сердце екнуло - большой, выше человеческого роста рекламный щит с видимой издалека надписью: "Премьера. Д.Орлов. "Ясная Поляна". 2-3-10-18-22 мая".

Тихо вошли в тускло освещенный зрительный зал, Яша помахал рукой из-за режиссерского столика в центральном проходе.

О чем мечтается перед прогоном, за которым близка премьера, - и осветителю, и каждому актеру, и режиссеру, и, конечно, автору? Чтобы все получилось как надо! Чтобы все испробованное, много раз повторенное, соединилось в целое, в единое, ладно сплавленное действо, чтобы усилия и умения каждого в отдельности, сложившись и перемножившись, стали общим детищем - спектаклем.

Зеркало сцены было затянуто белой кисеей, а внутри сцена была ярко освещена. Там, как бы за дымкой, придуманной художником В. Клотцем, хлопотали чуть затуманенные монтировщики и реквизиторы, размещали приметы яснополянской усадьбы, - и все это на фоне задника, уходящего под колосники, с изображенными на нем устремленными к небу березовыми стволами.

А дальше случилось то, от чего вдруг предательски защипало в глазах: из правой кулисы вышел Лев Толстой и, легко опираясь на палку, проследовал в кулису левую. В блузе, выставив бороду, на упругих ногах в мягких сапожках. Он был похож не только потому, что был абсолютно таким же, как на тысячах изображений, а и по предполагаемой его манере двигаться, распределяться в пространстве, даже по той ауре, которая явно над ним витала.

После прогона, когда артисты разгримировались и переоделись, Киржнер всех позвал в зал - знакомиться с автором. Я стоял у рампы, лицом к актерам, расположившимся в зрительских креслах, говорил, а сам искал глазами того, кто только что был Толстым. И не находил! Не узнавал! Потом с удивлением вглядывался в его лицо, когда он подошел и его представили - ничего толстовского в лице не было абсолютно. Чудеса, да и только! Грим, конечно, но и поразительный дар перевоплощения, абсолютной органики в образе и в предлагаемых обстоятельствах предопределили эту творческую работу актера Щеголева.

Александр Иванович Щеголев был крепок физически и свежо, по-молодецки реактивен в движениях. Схватил однажды меня в охапку от избытка чувств и подкинул. Ему было под шестьдесят, а во мне, между прочим, было под восемьдесят кг. В те дни наших общений он, как говорится, буквально излучал энергию и светился восторгом - ему невероятно нравилось делать эту роль. Признался: играю старика, а переживаю вторую молодость. И с юношеским нетерпением ждал премьеру.

Роль Толстого - особ статья, но и до нее, и после он тоже был велик. Недаром ему первому среди всех сибирских актеров присвоили высшее в стране звание - народного артиста СССР.

А начинал он у А.Таирова, играл в легендарной таировской "Оптимистической трагедии", в "Египетских ночах", в "Цезаре и Клеопатре". Во время войны были фронтовые бригады, после войны - разные города и театры, которых так оказалось много, что все и не перечислишь. Но некоторые роли не назвать нельзя. По ним ясно, что Щеголев всегда ходил в "первачах", неизменно премьерствовал. Тут и Д,Артаньян, и Сергей Луконин в "Парне из нашего города", и Радищев в пьесе про Радищева, и Вершинин в "Трех сестрах", и Сирано де Бержерак. А в 1952 году он даже получил Сталинскую премии за исполнение роли Якова Каширина в спектакле Саратовского тюза "Алеша Пешков". Ну а в Омске он потрясал всех своим Силой Грозновым в "Правда хорошо, а счастье лучше", Сатиным в "На дне", Талановым в "Нашествии", Егоровым в "Пожаре" по Распутину.

Едва нас познакомили, Александр Иванович потащил домой: "Пойдем-пойдем, Надя на стол что-нибудь метнет, музей покажу!" Жена его - Надежда Надеждина репетировала Софью Андреевну. Так все вместе мы и проследовали через центр города, где по дороге каждый второй с ними здоровался.

В квартире один угол в гостиной хозяин отвел под полки с материалами о Толстом, другой был посвящен генералу Карбышеву. Омичи считают героического генерала своим - он из этих мест. Киржнер вместе с журналистом Мозгуновым написал пьесу "Так начинается легенда" - с Карбышевым в центре, а главную роль сыграл Щеголев. Об этом и напоминал домашний музей. Теперь появилась новая экспозиция.

Премьера

Местное радио, телевидение, газеты основательно подогрели интерес к нашей премьере. "Омская правда" поместила большую статью Якова Киржнера. Он подробно объяснял, "в чем принципиальное значение постановки пьесы "Ясная Поляна" на сцене Омского драматического театра", а в конце посчитал необходимым сообщить: "Мы ждем на премьеру автора, и это еще больше усиливает наше волнение..."

Автор не заставил себя долго ждать.

...Подошли с Аленой к театру часа за полтора до начала. Задержались у входа, постояли под весенним предзакатным солнышком. Толпа вокруг была изрядная - и продолжала прибывать. А в переполненном зале в первых рядах несколько человек оказались с медалями лауреатов Ленинской премии на груди. Омск есть Омск - город с большой наукой и передовым производством: тут могли быть и ученые, и конструкторы, и шефы чего-нибудь засекреченного. Народ, словом, был в городе непростой, культуре не чуждый. Вот и пришли посмотреть на нашего Льва Толстого.

От всего этого делалось неспокойно, даже страшновато. Где-то в рядах затерялся Александр Свободин. Не мог не приехать - Толстой...

И вот - начали...

Спектакль открывался пространной сценой, в которой Льва Толстого нет. Его ждут. Ждет Софья Андреевна, младший сын, сестра хозяина дома монахиня Марья Николаевна, гостящие в доме князь с княгиней - давние друзья, музыкант, соседская помещица Звягинцева. И слуга Тимофей, что чинит в сторонке кресло, ждет. Кресло потом "сыграет" в сюжете...

В нервной скороговорке Софьи Андреевны проскользнет озабоченность здоровьем мужа, а заодно и судьбой его завещания, откроется раздражение Чертковым - "эта его одноцентренность с господином Чертковым сделает нас нищими". Монахиня попытается утешать, младший сын ерничает, князь бахвалится - словом, каждый со своим мотивом, а все вместе - беспокойная атмосфера дома, в котором грядет трагедия. И все, повторяю, ждут его - вот-вот вернется из Тулы, где присутствовал в суде, защищал несправедливо осуждаемых мужиков.

Зал смотрел и слушал внимательно. Тоже ждал.

И когда вбежал на сцену лакей, крикнул "Граф едут!", то не только на сцене вздрогнули и поднялись с мест, а и зрители подались вперед - сейчас увидим!.. Какой он?..

Он вышел стремительно, огнево, победно и еще можно добавить - как-то очень симпатично. Сразу притягивал.

Талантливых актеров много, одаренных свыше - единицы. Они отмечены той притягательностью, которую нельзя ни наиграть, ни отрепетировать. Она или есть, или ее нет. Вспомним Леонова, Смоктуновского, Евстигнеева, Олега Янковского - вот, что имеется ввиду. Из зарубежных - Габен, Бартон, Дастин Хоффман, Роберт де Ниро. Александр Щеголев был этой породы. Такой молчит, ничего, кажется, не делает, а ты не можешь глаз оторвать. И когда "делает" - тоже не можешь. Это - тайна, и в этом - наше зрительское счастье.

Истинных актеров узнаешь в любой роли, в любом обличье видна их самость. Щеголев был наделен этим исключительно. Даже когда, как в случае с Толстым, перевоплощался до неузнаваемости. Он и тогда полностью сохранял свою органику и гипнотическую привлекательность.

Он будто лично был знаком с Толстым, настолько убеждал зрителей, что именно так, как он демонстрирует, Толстой ходил, стоял, сидел, взмахивал руками, смеялся, откинувшись, склонялся над бумагами, держал книгу. Если и был в чем-то другим, то это уже не играло ни какой роли - мастерство актера покоряло, мы оказывались во власти именно его версии.

Резкий, остроумный и трогательный старик царит на сцене. Но и брезжит тревога за него: к чему всё клонится, откуда угроза?.. Режиссер мастерски сотворял общую музыку сцены из мелодий отдельных персонажей. Все отчетливо слышны, а прежде других мелодия Софьи Андреевны, в которой полифония: от озабоченности здоровьем мужа до радости, что наняли в сторожа чеченца - порубки прекратились.

Ставят на граммофон пластинку, Толстой просит развернуть его трубой к обслуге - чтоб и они слышали.

Щеголев-Толстой и серьезен, и парадоксален, и самоироничен. "Это Тургенев, будь ему неладно, придумал обозвать меня "великий писатель земли русской". А почему, спрашивается, земли, а не воды?" Шаг за шагом, через парадоксы, перепады настроений, игру мыслей и эмоций Щеголев убеждает зрителей в незаурядном человеческом масштабе своего героя.

В целом же, если говорить о первом акте, действие в нем построено на разработке двух главных сюжетных узлов: один остроконфликтный, другой - сугубо лирический.. Первый - это отношения в треугольнике Толстой, Софья Андреевна, Чертков, второй - Софья Андреевна и Лев Николаевич, вспоминающие молодость.

Я предполагал, что вспоминательный, ностальгический эпизод объяснения в любви должны будут разыграть два молодых актера - юная Софья и молодой Лев. Киржнер предложил другое решение. Он знал своих актеров, знал их возможности! У него Александр Щеголев и Надежда Надеждина, "не покидая" своего возраста, в тех же самых своих преклонных годах, в которых пребывают весь спектакль, оказываются сидящими в двух креслах и, подкрепленные переменами света, музыкой, во всеоружии своих голосовых возможностей, переносятся в юность и в этом же эпизоде, в той же мизансцене возвращаются в сегодня, в свою беспокойную старость. "Больше любить не могу... Люблю до последней крайности" - говорит она. "А я-то тебя как люблю!.. И люблю тебя, и страдаю, и жалею, что ты страдаешь..." - откликается он.

Получилась одна из лучших, безошибочно впечатляющих сцен.

Труппа Омской драмы была в те годы очень сильной и ровной. Все, что было необходимо для "Ясной Поляны", в ней нашлось. Актеры понимали, что по-настоящему развернутых ролей здесь не много - Толстой, его жена, Чертков, но и то, что досталось остальным, игралось самоотверженно, с полным пониманием ответственности за целое.

Реальная Софья Андреевна скромно и достойно оценивала ту непростую жизненную роль, что выпала на ее долю. "Я не Толстая, я жена Толстого", - говорила она. В таком ключе и играла ее Надежда Владимировна Надеждина. Словно давала понять: и я не Щеголева, я только жена Щеголева. Она как бы сознательно уходила в тень своего яркого мужа, своей корректной, что называется, ансамблевой игрой, талантливо звучала в дуэте, помогая Щеголеву развернуться во всю мощь.

Чертков - Ножери Чонишвили, актер милостью Божьей, омский грузин, как он себя называл. Омский дом актера сегодня носит его имя. Это его сын Сергей ярко продолжает фамилию в Ленкоме Марка Захарова, успешно снимается в кино и на телевидении. И статью своей, и многозначительной умной обходительностью Чонишвили-старший точно "попадал" в цель. Его Чертков был равномерно сдержан, и в каждое мгновение взрывоопасен.

Сюжетная пружина второго акта - страсти и напряжения, сплетающиеся вокруг толстовского завещания. И одновременно с этим, до ощущения петли на горле, - муки главного героя от невыносимого стыда, что все больше втягивается он в распри близких ему людей, растаскивающих рукописи, дневники, суетящихся вокруг завещания, а главное его страдание - что не привел свою жизнь в согласие с собственным учением. "Жить в прежних условиях роскоши и довольства, когда вокруг ужасы нищеты и разгул жестокости - значит чувствовать себя причастным к злонамеренности и обману. Не хочу так больше жить, не хочу и не буду!"

Тут я уже цитирую предфинальный монолог Толстого.

Надо заметить, что в современных пьесах персонажи редко произносят монологи, на них как бы нет моды. Но и хорошо забытое старое может зазвучать по-новому, если вырастает из потребностей конкретной драматургической задачи.

Я чувствовал, что в пьесе о Льве Толстом без монолога главного героя обойтись нельзя. Склад и смысл "Ясной Поляны" будто взывали вывести главного героя к рампе, наделить его прямым обращением к залу - как исповедь, как итог, как завет людям.

Ведь проповедничество - это же истинная органика Толстого! Разве кипящие страстью его статьи "В чем моя вера", "Не убий", "Не могу молчать",- не есть, по-существу, именно монологи, открытые и прямые обращения к людям, к их разуму и сердцу, взволнованные проповеди, которые вполне можно представить произнесенными с кафедры, на площади, а сегодня - и с экрана телевизора. Поэтому монолог и Лев Толстой в моей пьесе, соединялись, думаю, естественно, такое соединение было насущно необходимо.

Монолог сложен как из реальных фраз Толстого - или содержащихся в его письменных текстах, или произнесенных и сохраненных в свидетельствах соврменников, так и из текста, специально сочиненного мною для этого случая. То, что даже и толстоведы не обнаружили зазора между тем и другим, говорит о том, что все здесь срослось, сплавилось, не обнаружило отторжения - и по смыслу, и по стилю. Ну и актер "взял зал" - люди на премьере ловили каждое его слово...

Можно сказать, что в определенном смысле все пребывание Щеголева на сцене было подготовкой к монологу. Он будто исподволь и неуклонно готовил свой психофизический аппарат к этой кульминации, к этой окончательной проверке власти над залом.

Он выходил к зрителям из глубины сцены и, казалось, пламя занималось над его головой. Так выдвигали себя корифеи в старинных театральных воплощениях. А еще в старину сказали бы: он трепетал. Да, трепетал, и сначала сдержанно, а потом все более открыто, своим высоким, звенящим, серебряным голосом, почти таким, какой доносится с эдисоновского воскового валика, исторгал в онемевший зал последние исповедальные слова: "Все на свете пройдет, и царства, и троны пройдут, и миллионные капиталы пройдут, и кости не только мои, но и праправнуков моих давно сгниют в земле, но если есть в моих писаниях хоть крупица художественная, крупица любви и откровения, она останется жить вечно!.."

Исторгнув из себя эту лаву страстных слов, актер устало присаживался на скамью и почти буднично, почти по-деловому сообщал об окончательном решении покинуть "Ясную Поляну": "Ухожу!.. Сейчас..."

Потом - Астапово.

Потом - занавес. Всё закончилось. Выходим на поклоны. На сцене за занавесом нас фотографируют местные репортеры. Щеголев тихо мне говорит: "Ты родил меня второй раз... С Толстым снова живу, как в молодости..."

Он в бороде, лицо в переплетениях каких-то марличек, наклеек, нашлепок - под сложным гримом, в прозаической близи, вне волшебства сцены это еще не Щеголев, но уже и не Толстой. Я благодарно целую его в плечо.

С тех пор дома на стене висит фотография под стеклом. Из тех, что были сделаны тогда - за кулисами: автор на пару с исполнителем главной роли. По белой бороде надпись рукой Щеголева: "Все на свете пройдет! Но дружба сердец останется вечно! Милому Далю Орлову от Александра Щеголева".

Александр СВОБОДИН

ДРАМА ВЕЛИКОЙ ЖИЗНИ НА СЦЕНЕ

Историки нашей современной сцены должны будут отметить, что Лев Николаевич Толстой как действующее лицо драмы впервые появился в спектакле Омского театра "Ясная Поляна", поставленного режиссером Яковом Киржнером по пьесе Даля Орлова.

Факт этот представляется многозначительным, требующим серьезного осмысления. Ни в художественном кинематографе, ни в театре образ Толстого до сих пор не возникал, в то время как Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Чехов, Горький неоднократно представали перед зрителем в исполнении актеров. Образовались заметные, хотя и не слишком обширные традиции в толковании ролей великих писателей. А между тем трагедия Толстого, шестьдесят три года тому назад, в ночь на двадцать восьмое октября особенно холодной и сырой в тот год осени, тайно покинувшего Ясную Поляну, исполнена такого драматизма, что может быть сравнима с эсхиловскими трагедиями.

Театр, это могучее художественное средство анализа самых сложных характеров и положений человеческой жизни, неизбежно должен был попытаться включить и эту исключительную жизнь в орбиту своего исследования. Можно только удивляться, что он не сделал этого раньше, хотя тому, возможно, были и серьезные причины. Слишком кровоточила эта рана, многие люди, принимавшие участие в самом житейском аспекте драмы, были живы, а главное, видимо, заключалось в том, что литературоведение и, в частности, толстоведение, должны были ввести в научный обиход все факты, обдумать их, дать им оценку. Да и сам театр еще не владел документальностью как частью художественности, не был так раскован в применении разнообразных способов сценической интерпритации реальных жизненных событий, как он это делает теперь. Тем не менее попытка дать последний год жизни Толстого и уход его в драматургии были, и первой из них надо назвать мало кому известную драму свидетеля происшедшего, секретаря Толстого В.Ф.Булгакова. Существует немало и других пьес, в частности, написанных в последние годы, но первой, увидевшей сцену, стала пьеса Д.Орлова.

Трудно передать, с каким естественным, наверно,для каждого чувством сомнений и опасений ехал я смотреть этот спектакль. Страх перед возможным душевным отталкиванием в момент появления актера в гриме Толстого не отпускал.

...Звуки музыки с отдаленной мелодией "Вечернего звона", белый прозрачный занавес, за которым угадывается столь знакомая столовая яснополянского дома, а слева, на авансцене, та самая скамейка из березовых жердей, которую знают все, как знают скамью Пушкина в Михайловском. Потом рояль, разговор различных лиц, появление священника, отца Герасима, приставленного духовными, да и не только духовными властями следить за Толстым, чтобы накануне его смерти попытаться обратить к отлучившей его церкви. А я все жду Его. Вот, наконец, объявили: едут! И появляется Лев Николаевич.

А.Щеголев выстоял в этой роли, как выстаивают солдаты, до последнего обороняя свой редут. Он сумел сыграть так, что сильное портретное сходство его грима, блуза, трость, сиденье, сапоги и прочее, известно, описанное в мемуарах, изображенное на фотографиях и картинах художников, - все это не заслонило олеографией напряженной внутренней жизни, которой жил актер, от эпизода к эпизоду повышая драматический регистр роли, увеличивая масштаб личности своего героя. Он на десять голов выше окружающих, он страстен и пылок, и молод душевно, он почти приплясывает, дразнит, озорничает. И он страдает, страдает невыносимо, своим высоким голосом выражая это страдание от мучающего его сознания, что живет он не так и что жизнь устроена не так. И еще: его Толстой великолепно держит лист бумаги! А.Щеголев много вложил в этот образ актерского труда, но раньше всего - своей душевной увлеченности.

Другие актеры, может быть, сыграют иначе, но первый и удачный опыт за А.Щеголевым. Его Толстой, несомненно, тот, который сказал: "Я человек, отрицающий весь существующий строй и прямо заявляющий об этом!" Неистовый противленец.

Театр - своеобразный "следственный эксперимент". Можно сто раз читать, как невыносимы были Толстому страдания крестьян, трудового народа, но, когда видишь, как нанятый Софьей Андреевной страж-черкес приводит к дому, к террасе с гостями связанного, пойманного за порубку графского леса крестьянина Ясной Поляны, то тут уже новым пониманием понимаешь, как же это невыносимо тяжело было видеть Льву Николаевичу.

Вокруг него идет непрерывная борьба интересов, честолюбий, идей. Борьба, которая понимается автором и театром в конечно счете, как социальная борьба. Поражает ощущение мелкой суетности вокруг гиганта, но понимаешь как-то особенно наглядно и то, что все эти противоборствующие и противоречивые силы, воплощенные в людях, - отражение его же, Толстого, внутренних, гигантских противоречий.

Не все люди из его окружения рельефно прописаны и автором и театром, и не всегда включены они в динамическое сценическое действие. Если интересно и, мне кажется, верно даны в спектакле Софья Андреевна (артистка Н.Надеждина), Лев Львович (артист В.Корнилин), Сергей Львович (артист Ф. Степун), то, к сожалению, мелок Чертков, фигура исторически крупная и значительная в трагическом конфликте Толстого.

В пьесе нет положений, которые не случились бы на самом деле в тот год в Ясной Поляне. В ней почти не произносят текстов, которые так или иначе не были бы произнесены или написаны, и эта ее твердая документальная основа несет ту информационность, которая, по моему убеждению, необходима зрителю, начинающему осваивать в законах театра трагедию Толстого, его одиссею...

"Комсомольская правда". 15 сентября 1973 г.

Яснополянцы в партере

Вечер после премьеры сложился в Омске не просто, о чем достаточно подробно рассказано во вступительной главке "Сам не напомнишь...", можно перечитать...

А ровно через год, в следующую весну, Омский драматический театр приехал на гастроли в Москву. Привезли самое лучшее, что имели в репертуаре, самое приметное, в том числе и "Ясную Поляну". Омская драма вообще славилась тем, что, не очень оглядываясь на столицу, то и дело удивляла собственными репертуарными новинками. Так, очень хорошо встретила критика тот же спектакль о Карбышеве, а о "Солдатской вдове" местного журналиста Анкилова и говорить не приходится, тогда дело увенчалось даже Государственной премией. Вот и в данном случае журнал "Театральная жизнь", рассказывая о столичных гастролях омичей, непреминул отметить: "Новое для Москвы название и "Ясная Поляна" Д.Орлова".

Москва, известно, слезам не верит и шуток не шутит. Экзамен в Москве - всегда на грани риска. Одно дело, когда столица услышит или прочитает о некоем театральном триумфе, случившемся где-нибудь в далекой Сибири, другое, когда увидит своими глазами. Оценка непредсказуема. Мне опять стало страшно. Друзья придут, сбегутся ожидающие твоего провала недруги. А критики, а вся остальная театральная общественность?.. Ужас! Не говоря уже про обыкновенных зрителей, которые, хотя и заплатят свои кровные, а если не понравится, уйдут в антректе. А то и раньше.

Гастроли сибиряков проходили на сцене театра имени Моссовета. Самый центр города, престижнейшая площадка! "Ясную Поляну" предполагалось сыграть четыре раза.

Продолжая пребывать в легком умопомрачении, я стал обзванивать и приглашать всех знакомых, кто связан с прессой ( вдруг напишут!), просто знакомых, позвал, конечно, музейных дам с Пречистенки, обеспечил посадочными местами друзей и родственников.

Одну мысль отогнал от себя категорически: связаться с Ясной Поляной, с реальной, с той, что под Тулой. Их звать нельзя! Зачем рисковать? Доходили слухи, что именно они забраковали "Возвращение на круги своя" Иона Друцэ. Нужно ли испытывать судьбу, да еще добровольно? Хорошо, что они далеко!.. И перестал о них думать.

И напрасно. Оказался в роли страуса, что прятал голову в песок. Я уже был со всех сторон виден. Уже полгода прошло, как пьеса "Ясная Поляна" была опубликована в журнале "Театр"! Любой желающий мог ее не просто прочитать, а досконально изучить. И вынести суждение. Я не учел, что в Ясной Поляне тоже читать умеют, а уж то, что о Толстом написано, наверняка не пропускают...

Итак, мы с Аленой встречаем у входа гостей, вручаем контрамарки, но, как это всегда бывает, кто-то заявляется без предупреждения. Тогда я бегу по фойе, ловлю администраторов, и очередного гостя устраиваем. Возникает следующий, усаживаем и его. Наконец, зал набит под завязку. Фойе пустеет, звенит второй звонок, со всеми, кажется, разобрались, усадили, можно перевести дух.

И тут вижу: приближается группа симпатичных молодых людей, человек десять, и один, видимо, он у них лидер, спрашивает: "Вы автор?" "Автор". "Мы из Ясной Поляны. Нам сесть некуда".

Они приехали сами! Без приглашения...

Выше я говорил, что пьеса моя содержала нечто такое, что могло не понравиться старшему поколению толстоведов. Как написал Свободин, новые оценки тех или иных сторон яснополянской ситуации не могли появиться, пока "многие люди, принимавшие участие в самом житейском аспекте драмы, были живы". Поэтому моя первая реакция на появление яснополянцев, показалась им, видимо, странной:

- Как хорошо, что вы молодые!

Они поняли по-своему:

- А старики уже сидят. В центре зала.

Надо ли говорить, что и молодежь мы усадили, кого как, некоторых на приставные стулья.

Весь антракт дежурил в нижнем фойе: уйдет кто-нибудь? Нет, никто не ушел..

Когда Щеголев закончил монолог, я "зарядился" в кулисе: станут вызывать автора - надо быть поблизости.

Вызвали! Вышел.

Актеры кланяются. Я тоже. Смотрел в зал и не верил глазам: люди аплодировали стоя.

А затем произошло вообще невероятное. Такого обычно на премьерах не бывает. На сцену цепочкой, переступая через рампу, стали выходить те самые молодые яснополянцы, которые нагрянули в фойе перед началом. Они несли большую корзину с цветами. Корзину поставили как раз передо мной. Помню, в голове мелькнула вполне редакторская мысль - этакая правка: надо было поставить перед Щеголевым. Чтобы как-то поправить дело: дать понять, что считаю его здесь главным, обнимаю Александра Ивановича за плечи. Он обнимает меня. Аплодисменты удваиваются.

Дальше вижу, молодой лидер яснополянской делегации выступает вперед, поднимает руку, призывая к тишине. И затем произносит приветственную, благодарственную речь, хвалит спектакль, Щеголева, и - я не могу в это поверить! - пьесу!

Только дома осознал, что корзину просто так, как фокусник из рукава, не выдернешь. Значит, её приготовили заранее. Еще не видя спектакля. Значит, яснополянцы адресовали свои цветы именно пьесе, которую прочитали в журнале!

Позже отправил в Ясную Поляну объемистую бандероль. В ней была изданная пьеса, пачка фотографий с омского спектакля, афиши и программки. Пожертвовал музею даже большой портрет Щеголева в гриме Толстого с его автографом: "Дорогому Далю, но близкому другу и автору от признательного артиста, которому досталась такая огромная радость".

Не пожалел, отдал. Пусть эти напоминания о первом исполнителе роли Льва Толстого на русской сцене хранятся в главном толстовском месте. Чтобы знали люди и помнили.

Сергей Герасимов. Последняя шарада

В книге Льва Аннинского "Охота на Льва" (о первом ее издании, тогда она называлась "Толстой и кинематограф", я писал в "Советском экране") есть такие слова: "...Уход Толстого - это ж на десятилетия тема и загадка! Это хотели ставить: С. Ермолинский, А.Зархи, Г.Козинцев, А.Тарковский - пятьдесят, шестьдесят лет спустя..."

Тут требуется некоторый комментарий.

Ермолинский не был кинорежиссером, поэтому едва ли он хотел "ставить", скорее он хотел о том писать. И, действительно, написал о Толстом много. В прозе. О его попытке выразить тему в драматургическом жанре кое-что сказано выше, там, где вспоминается разговор с Евгением Сурковым.

Что касается Тарковского, то, судя по его недавно изданным дневникам, не он собирался, а ему Ермаш предлагал это делать. Предложение его не заинтерсовало. Ему ближе был Достоевский. Он в то время хотел экранизировать "Идиота". А вот в дневниках Козинцева, действительно, есть несколько страниц с размышлениями о Толстом и даже с подробной режиссерской экспликацией сцены ночного ухода из "Ясной Поляны". Думается, при удачном стечении обстоятельств он непременно взялся бы за такую картину, и она могла у него получиться.

О том, что "всю жизнь мечтал это сделать", Александр Зархи говорил мне сам, когда увидел в журнале первую публикацию "Ясной Поляны". Он был готов взяться в тот же момент, только предложи. Я такой инициативы не проявил. Было понятно, что ему все равно "не дадут" - не было в нем ни пробивной силы, ни, мне казалось, творческого ресурса в тот период. Что, кстати, он и подтвердил чуть позже, сняв вполне заурядный фильм "Двадцать шесть дней из жизни Достоевского". Почему-то мне кажется, что режиссер, которому одинаково за что браться - не вышло с Толстым, займусь Достоевским - и к тому, и к другому холоден одинаково.