Ресницы

Девственниц в этом городе определишь по теням,

оные окантованы иначе, чем у других

женщин (учти коррекцию, действующую по дням

пасмурным, менструальным – во-первых и во-вторых).

Жизнь в этом псевдогороде вышла из берегов

и затопила поймы смерти, перемешав

сроки своей селекции, и легкие стариков

трутся о сизый воздух, который и так шершав.

Мать и дитя – две самовсасывающиеся

воронки – выходят в город взаимну любовь справлять,

бегают по аллеям, мужчину себе ища,

и, наконец, ребенок всепоглощает мать.

Снег переделан в воду (или – наоборот),

плоские, точно в профиль Гоголь, стоят дожди,

и, закрывая уши, но открывая рот,

дольше детей и женщин жеманно живут вожди.

Знаешь, а бесконечность не бесконечна, как

ей бы хотелось. Слушай, ты не такой глупец,

чтобы не догадаться в ней обнаружить брак:

вместить она не умеет мысль, что придет конец.

Похоть стоит как хохот. Страсть, отвернув лицо,

превозмогая город, делает секс сырым.

Невинный Сатурн не может проникнуть в свое кольцо –

поклон фарисею Фрейду и пейсам его седым.

Тебе хорошо от страха. Страху легко с тобой…

Море стоит за кадром стихотворенья, но

отсвет его на город падает голубой,

и город, переливаясь, изображает дно

этого моря. Море высохло за кормой

текста, в седой пустыне город висит – мираж:

папа идет по небу, глупый и молодой,

кажется, в мятых брюках, даже сорочка та ж,

в которой он испугался жизни. Вокруг него –

высшая степень рабства, т.е. свобода, и

если хочу чего-нибудь теперь я, то одного:

глазы мои не видят, уши мои глухи.