Ревизор: возвращение в СССР 52

Глава 15

Москва

Едем с приема домой, и вдруг замечаю, что до этого очень даже довольная приемом Галия вдруг погрустнела и вздохнула.

– Что такое? – удивленно спросил я.

– Да я все ждала, что Нонна Мордюкова, когда мы рядом с ней были, вспомнит меня. Мы же когда в той высотке временно жили, то с ней общались, хоть и немного. Близнецы наши ее умилили…

– Ну, шансов практически не было, потому что к таким звездам, как Мордюкова, сотни тысяч людей познакомиться подходят… Как уж тут ей упомнить всех, с кем даже в течение месяца виделся. А тут уже больше года прошло.

– Да я понимаю… Просто так здорово было бы! Я ее очень уважаю, как актрису…

– Я тоже. Это не человек, а глыба. Чувствуется твердый характер…

Ну а поутру пришло время этой самой конференции МГИМО, в которой меня Эмма Эдуардовна попросила в декабре обязательно поучаствовать. Ну что же поделать, обещал. И несмотря на то, что времени совсем нету, придётся выполнять своё обещание.

Одна надежда только была, что, может быть, я в программе там буду пораньше. Так что, если выступлю, то можно будет сразу же и отправиться домой – ломать дальше себе голову над проектом для Андропова. Он приобретал все более четкие очертания, но времени катастрофически не хватало…

Правда, в том случае, конечно, если Эмма Эдуардовна тоже приедет. Помню, она, когда звонила, была не совсем уверена, что у неё получится. В том случае, если она всё же появится, можно будет на неё скинуть наших студентов, за которыми она просила зачем‑то меня присмотреть, словно они дети малые. И сразу после выступления и уйти…

Немного удивило меня, конечно, такое ее отношение к вполне себе взрослым людям в среднем двадцатилетнего возраста. Но, видимо, она, как женщина и как замдекана, не может без того, чтобы либо самой опекать, либо кого‑то просить опекать молодёжь.

Во мне она, конечно, стандартную молодёжь не видит. Ну и правильно – чутье у неё хорошее. Какая я молодёжь, если в общей сложности уже больше шестидесяти лет прожил? Чувствует она, что я очень взрослый по сравнению с другими студентами…

Приехал я на конференцию минут за двадцать до начала – чтобы уж точно не опоздать. Нашел этот малый актовый зал, зарегистрировался одним из первых у двух девушек, что за партами около входа сидели, тут же программку на руки получил – и пригорюнился. Среди пятнадцати выступавших я с моим докладом на последнем месте оказался…

Это кто ж такую программку‑то склепал? – расстроился я. – Это подстава просто, а не программа! Я бы ещё понял, если бы её по алфавиту составляли, и у меня фамилия на «я» начиналась. Какая‑то логика бы в этом была. Но в самый конец засунуть человека с докладом, у которого фамилия начинается на букву «и»???

Конференция крохотная, конечно, даже по меркам студенческой – всего пятнадцать докладчиков. Но, к моему удивлению, в зале собралось уже приличное количество вполне себе взрослых, состоявшихся учёных и преподавателей – аж человек десять. Солидные все такие, возрастные, большинство лысые или с седыми гривами…

Они все на первом ряду скопились. А молодёжи пока что кроме меня и девочек на регистрации, почитай что и не было. Лишь еще одна девушка сидела в самом конце зала только…

Так что дальше немножко было забавно. Я-то просто пришёл, зарегистрировался и сел на третьем ряду в зале – сколько в нем студентов, сколько маститых преподавателей, мне без разницы. Это же МГИМО – соорганизатор и принимающая сторона конференции. Если с какой‑то целью они сюда кучу профессуры нагнали, то это полностью их право.

А вот студенты, что вслед за мной регистрироваться приходили, очень забавно вели себя у входа. Войдут, пару шагов сделают, увидят кучу солидной профессуры – и тут же начинают думать, что куда‑то не туда попали. Большинство тут же и выскакивало из зала, как пробка из бутылки.

Так что практически каждый раз приходилось девушкам, сидевшим на регистрации, выскакивать вслед за ними в коридор и заводить их обратно, уверяя, что всё правильно, они пришли по адресу – это и есть студенческая конференция. Кричать они им вслед опасались, видимо, из-за боязни помешать пока что свободно болтавшим между собой преподавателям, так что приходилось вот так за студентами и бегать…

Потихоньку все же участники конференции собирались.

А минут за пять до её начала заглянул и Витька Макаров – чем меня очень порадовал.

Сразу видно сына большого чиновника: в зал он зашёл спокойно, не дёргаясь от вида профессуры. Нашёл меня взглядом – я тут же встал, пошёл к нему навстречу, поздоровались.

– Я, Паш, только на несколько минуток заскочил буквально, просто тебя поприветствовать в стенах моего учреждения, – сказал Витька, крепко пожимая мне руку. – У меня сейчас две пары подряд с репетитором по китайскому, договорились, что здесь их с ним проведем, а не он домой ко мне придет, раз уж из-за сессии у нас полно аудиторий пустых. Я все ещё догоняющий – в этом языке не сильно разбираюсь. Эх, у нас в группе такие фанаты китайского есть, если бы ты видел! Сидят, скучают, пока для всех остальных элементарные, с их точки зрения, вещи разжёвывают.

– Спасибо, Вить, что забежал. Действительно, очень рад тебя увидеть. Как там с Региной Быстровой – больше нет никаких проблем?

– Ты знаешь, слава богу, нет, – оживился Витька. – Даже создаётся такое впечатление, что она специально меня избегает. И слухов никаких по поводу нас не ходит. Вроде бы я так понял, что, к счастью, на том праздновании Нового года не я один так набрался, так что многие попали в разные неловкие ситуации. Так что не с руки трепаться про это, много с кем имеешь шансы крепко поссориться.

– А, ну это всегда к лучшему, – сказал я. – Всё, что было на праздновании Нового года, должно остаться на праздновании Нового года.

– Ну да, хорошо бы, – сказал Витька. – Прикольно ты сформулировал, кстати, надо бы запомнить.

Попрощался с другом, сел на место, и тут вдруг Эмма Эдуардовна появилась, порадовав меня. Всё же точной инструкции она не дала, как надо опекать студентов в её отсутствие. Так что пусть лучше она этим занимается, как сама это понимает. Как замдекана она всё же должна в этом крепко разбираться.

Конференция стартовала минута в минуту по расписанию, что я тоже воспринял очень одобрительно.

А затем, что меня и вовсе обрадовало, выступивший первым седобородый профессор, поздравив нас с открытием студенческой конференции «Международные отношения на рубеже середины семидесятых годов», строго сказал:

– Помните, что никто не должен нарушать регламент выступления, составляющий семь минут. Если кто‑то к этому времени логично свой доклад не закончит, то его будут прерывать на незаконченном.

Я тут же принялся прикидывать: если вопросов много не будет к выступающим, то часа за два с половиной или три, может быть, удастся уложиться. Отлично, есть шансы ещё задолго до обеда отсюда уйти, выполнив возложенную на меня Эммой Эдуардовной миссию. Домой сразу поехать – и работать, работать, работать!

Начались доклады. Кто‑то держался более‑менее уверенно – видно было, что не в первый раз выступает. Кто‑то краснел и бледнел – это явно совсем уже начинающие молодые учёные. Или просто робкие…

Вопросов было очень мало, никто никого не валил. Так что быстро и плавно от одного доклада переходили к следующему, что меня откровенно радовало.

Часть студентов, выступив с докладом, потихоньку попыталась ускользнуть. Я заметил, что это пытаются проделать наши студенты из МГУ. Правда, ничего у них не вышло. Эмма Эдуардовна, занявшая стратегически удобную позицию на первом ряду недалеко от двери зала, не постеснялась сбегать за первыми двумя и привести их обратно. А остальные сделали правильные выводы и после сделанного доклада садились на свое место.

Нет, конечно, явно, что и местные студенты тоже бы рады были сбежать после доклада. Но, видимо, опасались собственной профессуры. А может, даже знали кого‑то из присутствующих профессоров и доцентов. Так что из них только один досрочно ушёл. И то он сначала подошел к одному из профессоров, и похоже, что отпросился.

Наконец, пришла и моя очередь делать доклад.

Предыдущие услышанные доклады, конечно, были очень беззубыми – как и положено для студенческой науки. Никто не ждёт от студентов каких‑то откровений. Может, поэтому и вопросов было мало. Я даже часть времени посвятил проработке оставшихся вопросов по проекту аграрной реформы для Андропова…

Вышел, встал за кафедру под одобрительный взгляд Эммы Эдуардовны и начал делать свой доклад. Рассматривал в нем специфику международных экономических отношений в последние годы. Успел уже доклад, как и планировал, пока сюда ехал, тщательно продумать. А здесь уже осталось его порезать немного, чтобы вписаться в семь минут.

Выступил с докладом, поблагодарил присутствующих за внимание, спросил:

– Есть ли ко мне какие‑то вопросы?

– Павел Тарасович, подскажите, пожалуйста, какие основные проблемы на пути развития капитализма в ближайшие годы вы видите? – тут же задал мне вопрос самый пожилой участник профессорской команды.

– Прямо сейчас, как мы с вами видим, капитализм переживает энергетический кризис. Никто на Западе не ожидал такого резкого роста стоимости нефти и газа. Привыкли уже добывать их в колониях, что означало, что они сами выставляли цены, по которым аборигены должны были продавать им энергоресурсы.

Сейчас, после арабо‑израильской войны и парада суверенитетов, ситуация, как мы с вами знаем, резко изменилась. Разъярённые исходом войны арабы не хотят больше продавать нефть по цене питьевой воды.

Так что прямо сейчас у Запада есть серьёзная проблема технологической модернизации промышленных мощностей. Все станки, что потребляют слишком много энергии, надо менять на станки с минимальным энергетическим потреблением. А если эту проблему проигнорировать, то предприятие может потерпеть банкротство. Потому что его товары станут неконкурентоспособны по сравнению с теми капиталистическими предприятиями, которые технологическую модернизацию уже провели или проведут в ближайшее время.

Ну, а о других проблемах капитализма мне высказаться не дали. Остановил меня на этом другой профессор, спросив с удивлением:

– Как это вы говорите о том, что Западу необходимо провести модернизацию промышленности и в то же время отмечаете, что кто‑то уже её провёл? Какое‑то у вас противоречие в ваших словах…

– Вовсе нет никакого противоречия, – улыбнулся я. – Да, подавляющая часть промышленных производств США и Западной Европы осуществляет свою деятельность на станках, которые потребляют чрезмерно много дорогой по нынешним временам энергии. Но если взять ту же самую японскую капиталистическую экономику, то они свою промышленность развивали последние десять‑пятнадцать лет, максимально активно внедряя энергосберегающее промышленное оборудование.

Не потому, что ждали резкого подорожания нефти, а потому, что у них другого выхода не было: нет колоний, где можно дёшево покупать нефть, практически нет собственной добычи энергоресурсов на своей территории. Поэтому они в последние десятилетия закупали на Западе огромное количество патентов на все самые современные промышленные технологии, что изобретались там, при этом имея ввиду необходимость учёта того, чтобы внедряемое оборудование расходовало очень мало энергии. Они, кстати, заведомо исходя из этой точки зрения, и товары свои делают так, чтобы они тоже мало потребляли энергии. Сравните по размеру энергопотребления, к примеру, американскую легковую машину и японскую. Японская может потратить бензина на сто километров пробега в два раза меньше, чем американская. Поэтому в ближайшие годы мы увидим победную поступь японских товаров на американском и западноевропейском рынках. Более того, там даже и паника начнётся, потому что, естественно, огромный вал сделанных Японией товаров начнёт банкротить американские и западноевропейские компании, которые не сообразят провести модернизацию своих станков в ближайшие годы.

– Но этот ваш энергетический кризис, – с явным скепсисом во взгляде задал вопрос третий профессор, – он какие‑то уроки может повлечь для советской экономики, с вашей точки зрения? Может быть, вы ещё скажете, что нам тоже надо как можно быстрее перевооружаться на новые станки, что тратят минимум энергии?

– Для нас, к счастью, эта проблема не так актуальна, как для США и Западной Европы. Всё же у нас избыток энергии, и цены на энергию мы можем сами регулировать в рамках плановой экономики.

Для нас в данный момент гораздо важнее обеспечивать повышение производительности и качества товаров. Также одна из самых актуальных задач – это обеспечивать рост экспорта именно товаров, а не сырья, находить для них новые рынки сбыта.

Для этого нужно увеличивать конкурентный ассортимент товаров, которые смогут быть не только востребованы, но и выдерживать конкуренцию со стороны западных производств и той же Японии.

Ну и конечно, если мы будем смотреть в рамках всей советской экономики, то промышленная модернизация никогда не должна останавливаться. Это в наших собственных интересах.

А переход на станки, что будут потреблять гораздо меньше энергии, чем те станки, что потребляют сейчас, для нас тоже в будущем совершенно неизбежен и выигрышен.

Часть освободившейся энергии можно бросать на создание новых промышленных производств с современным оборудованием, которые будут повышать уровень жизни советского народа и обеспечивать новые конкурентоспособные на мировых рынках товары. А часть избыточной энергии просто продавать на экспорт в виде либо электричества, либо газа, либо нефти. Это зависит, конечно, от той территории, где мы производим избыток энергии.

– Но какой, с вашей точки зрения, для нас самый выгодный способ экспортировать энергию в целом?

– Несомненно, в данный момент в виде нефти и газа, – сказал я. – При этом используя трубопроводы – это самый дешёвый способ продавать свою нефть и газ. Не надо тратиться на порты, свой флот или аренду чужих танкеров, загрузку в танкеры, перевозки по морю, страховать риски экологических катастроф, платить за пребывание в портах и разгрузку.

И, к счастью, именно этим путём советская экономика сейчас и идёт, поставляя всё больше нефти и газа на западный рынок именно через трубопроводы.

Другое дело, что сейчас для нас самой актуальной является другая проблема – как грамотно расходовать инвалюту, которая приходит в нашу страну после продажи нефти и газа.

– И вы, конечно, знаете, молодой человек, как сделать это правильно? – прищурив глаза, спросил четвёртый профессор.

– Знать не знаю, может быть, на сто процентов, но предложения свои какие‑то по этому поводу, конечно, могу сделать, – достаточно спокойно сказал я.

Изложил тут же быстренько, что по этой теме и в КГБ предлагал, когда меня мучили похожими вопросами. Думал, что уже, может быть, на этом профессора и успокоятся. Неужто им интересно сидеть на студенческой конференции и последнего докладчика мучить, после того, как они практически игнорировали всех остальных?

По откровенно малому количеству вопросов предыдущим докладчикам я как‑то уже сделал вывод, что вроде бы ни зверствовать, ни специально затягивать это мероприятие профессура МГИМО не собирается.

Но нет – к моему удивлению, в мой адрес посыпались новые вопросы –сначала по сельскому хозяйству, потом по НАТО, по разрядке и даже по дипломатии.

Материалов с собой письменных у меня никаких не было, чтобы в них глаза втыкать, отвечая, и теряя контакт с аудиторией. Так что я, отвечая на все эти вопросы, наблюдал, как всё больше и больше офигевает Эмма Эдуардовна, не в состоянии понять, почему профессура из МГИМО именно ко мне так сильно прицепились. До этого она же совершенно равнодушно восприняла доклады остальных студентов из МГУ.

Да и студенты тоже очень удивлённо переглядывались, наблюдая за этим водопадом бесконечных вопросов в мой адрес, на которые я отвечал, тратя на каждый ответ по две‑три минуты примерно – вопросы тем не менее всё не прекращались и не прекращались.

Я, конечно, молод, полон сил, знаю будущее, в экономике неплохо разбираюсь, в специфику местную уже хорошо так въехал, новости все просматриваю, чтобы в контексте быть. Так что меня эти вопросы сильно не напрягали.

Изумляло только одно: что это такое сейчас тут происходит? Ни о какой студенческой конференции речи уже вести нельзя – это уже не так совсем выглядит. Похоже скорее на экзамен какой для поступления в аспирантуру… Наверное, впрочем, поскольку я ни на одном таком экзамене сам не был…

И вот на этой мысли до меня наконец дошло: блин, так вот почему именно меня просили так на этой конференции поучаствовать! Эмма Эдуардовна тогда же говорила, что проректор наш по науке именно на моем выступлении настаивал… А если не он сам это придумал, а его об этом из МГИМО попросили?

И понятно теперь, почему конференция это такая скороспелая – в декабре придумали, в январе уже и проводят. Это же явно Громыко подстроил… После всех наших кубинских событий поручил, видимо, МГИМО, который МИД подчиняется, прощупать молодого резвого паренька на предмет того, на что он там способен.

Обратил также внимание на девушку лет двадцати пяти, что сидела справа от профессуры. До этого как‑то особо на неё не смотрел. Ну, сидит какая‑то девушка, пришедшая минут за пять до начала конференции, явно, правда, уже не студенческого возраста. Но мало ли – аспирантка какая.

А теперь, присмотревшись, увидел, что она же даже голову не подымает никогда, и всё что‑то пишет и пишет. И тут догадался, что это, скорее всего, стенографистка, которая дословно записывает всё, что звучит в ходе нашей дискуссии с профессурой МГИМО. А значит, всё это скоро будет переведено в обычный текст и представлено тому же самому Громыко.

Вот же Громыко хитрый жук, – подумал я.

Поняв это, я успокоился полностью. Всё же всё непонятное тревожит.

Правда, будь я сейчас на территории Министерства сельского хозяйства – вот тогда мне бы точно стоило тревожиться. Тогда Кулаков мог бы напустить на меня своих экспертов, которые мучили бы меня вопросами по сельскому хозяйству и негодовали о том, почему я, изучая экономику в МГУ, якобы неправильно на их вопросы отвечаю, чтобы порушить мне репутацию.

Но МГИМО – это точно вотчина Громыко.

Ну и, кроме того, профессура, что меня вопросами заваливала, не излучала какого‑то резко негативного настроя в адрес меня и того, что я говорю. Скепсиса, да, было полно, в особенности в начале, потом он как-то поутих, но это как раз полностью понятно – к этому я давно уже привык, выступая по линии общества «Знания». Да и в том же самом КГБ часто эксцессы случались.

Ну не может какой‑нибудь седовласый товарищ, который этими вопросами десятки лет занимается, поверить, что кто‑то, выглядящий настолько молодо, как я, может что‑то дельное вообще сказать. У него при виде меня только желание по-отечески дать мне рубль, чтобы студент мог девушку в парк сводить, покатать на каком‑нибудь аттракционе, да мороженым угостить. Типа какие мозги вообще могут быть у человека в этом возрасте? А тут – бац! – он говорит, да ещё гладким языком, да ещё какие‑то умные вещи. Непорядок. Что‑то с этим явно не так…

Но всё когда‑то заканчивается. Вот и эта так называемая научная конференция, которую, я так понимаю, собрали здесь сугубо ради меня одного, тоже закончилась – спустя примерно часа полтора после первого заданного мне вопроса.

В принципе, даже был благодарен этому марафону. Поскольку один из вопросов, что мне задали, был по поводу того, какие страховочные меры стоит принимать советской экономике из‑за того, что доллар, как я сам и сказал, неминуемо достаточно скоро улетит в инфляционную спираль.

И тут у меня в памяти словно дверка приоткрылась, и я вспомнил, что золото же скоро должно взлететь, как ракета. А это уже хороший практический совет, который можно дать кому-нибудь. К примеру, когда у меня или Фирдаус, или КГБ снова будут спрашивать, во что деньги надо вкладывать. В особенности для КГБ: в нашей стране же трясутся над собранной иностранной валютой, всячески её берегут. А надо им сказать, что есть сейчас кое‑что значительно лучше, чем валюта. Это золото. Оно за ближайшие семь лет раза в три так точно подорожает в долларовом эквиваленте… Вот его и надо копить, а не нарезанную зеленую бумагу…

И они же теоретически могут и для союзных стран, для той же самой Кубы, к примеру, подсказку сделать, что надо не доллары собирать, а золото.

Получается, что Советскому Союзу сейчас золото ни в коем случае продавать нельзя за рубеж. Всё, что добывается, надо в золотой запас складывать. Да ещё, может быть, потихоньку и за рубежом закупать дополнительно на ту избыточную инвалюту, что будет получена за продажи нефти и газа.

Правда, тут же я всё это немножко переосмыслил. Решил, что по поводу Кубы совет этот всё‑таки лучше приберегу для кубинского руководства, когда мы с ним в очередной раз встретимся.

Почему‑то я был уверен, что такая встреча обязательно произойдёт. Рауль Кастро не показался мне человеком, который забудет о моём существовании.

Да, это точно: Фидель у них – идеолог и философ. Его задача была сделать красивую и эффективную революцию – он с этим прекрасно справился. А вот Рауль – это тот администратор, который старается не позволить делу революции погибнуть.

Тем более что покупать и держать акции японских компаний, чтобы хорошо заработать, я им советовать, конечно же, не буду. Кубинцы все же очень далеки от такого рода инвестиций, да и ни к чему чрезмерно широко распространять такие специфические советы, что я уже и КГБ дал, и Фирдаусу. Мало ли у них где-нибудь шпион из ЦРУ сидит, который сольёт в Вашингтон, что социалистические страны начали акциями закупаться японскими. А там уже недолго останется сообразить, что и шпионы из соцстран тоже могут начать скупать эти акции и начать их выявлять по этим покупкам на бирже. Подставлять советских разведчиков я точно не готов.

А вот совет покупать как можно больше золота полностью понятен и достаточно прост. Что в нём можно понять не так? А когда они, ещё начав следовать ему, увидят, насколько ценен для них этот совет, то и вообще меня ценить станут…