Рейнские легенды

Часы города Страсбурга

Некогда в Страсбурге в одной из самых узких и темных щелей, считавшихся в средние века улицами, в бедном полуразвалившемся доме жил старый механик. Целые дни горел огонь в горне его мастерской, и его лампа далеко за полночь служила маяком для запоздалых прохожих.

Давно поселился здесь старый механик — еще тогда, когда дом, в котором он жил, не представлял собою развалин, когда его дочь, Гута, была крошечной девочкой, едва умевшей ходить, а не невестой Ганса, одного из самых зажиточных граждан города Страсбурга, и когда жена механика была цветущая здоровая женщина, а не лежала на городском кладбище под тяжелым серым камнем.

Да, давно поселился старый механик в узкой улице Страсбурга, и с тех пор целые дни вился дым из трубы его мастерской, и его лампа далеко за полночь служила маяком для запоздалых прохожих. Сначала соседи обращались к механику со своими небольшими заказами — кто замок починить, кто сделать ему похитрее запор для амбара; кто тихонько просил смастерить ему острый кинжал, запрятанный в простую палку: запрещено было горожанам носить оружие, а времена были далеко не безопасные, вот они всячески и хитрили!

Но механик не умел справляться с заказами, исполнял их из рук вон плохо, а иногда и совсем отказывался, отговариваясь тем, что не имел времени.

— Что же делает он? — спрашивали соседи: дым вьется из трубы его мастерской целыми днями, а лампа его далеко за полночь освещает путь запоздалым прохожим.

— Что делает твой отец? — приставали с расспросами к маленькой Гуте.

— Винтики, колесики, замочки! — отвечала умная девочка.

Слухи дошли до цеха. Заказал механику цех слесарей дюжину замков для городской ратуши. Но замки оказались плохи и грубы.

— Какой же ты мастер! — говорили ему степенные старшины цеха, — если не умеешь замка сделать?

— Это делал не отец, — вмешалась маленькая Гута, — это делал наш подмастерье, Генрих!

— Тем хуже, если ты пренебрегаешь заказами цеха! — сказали ему старшины и лишили его звания мастера.

Время шло. Целыми днями по-прежнему вился дым из трубы мастерской механика, и лампа его далеко за полночь освещала путь запоздалым прохожим. Жену механика снесли на городское кладбище, из маленькой Гуты выросла первая красавица Страсбурга. Вся городская молодежь добивалась руки молодой девушки. И отцы, и матери женихов этому не противились: «Гута сама по себе была славная девушка, лучшая пряха в Страсбурге, ее пряжа всегда стояла в цене. Да и у механика, знать, водятся деньжонки — работает он на себя, а не на людей: медник поставляет ему немало всякого металла и всегда получает расчет правильно и без задержки». Так думали благоразумные жители Страсбурга, имевшие сыновей, желавших жениться на Гуте.

Но когда соседи узнали, что Гута просватана за Ганса, владельца железных лавок на базарной площади, все вознегодовали:

— Вот-то гордецы, куда полезли! Видно, черт помогает им в их черном деле. Недаром приворожили они Ганса. Вместо того, чтобы работать, как подобает христианину, и помогать соседям в их нужде, кому сделать замок, кому починить щипцы, кому отточить нож, старый негодяй варит и мастерит какое-нибудь зелье, а лицемерка дочь его помогает ему. Недаром целыми днями вьется дым из трубы мастерской, и лампа его далеко за полночь освещает путь запоздалому пешеходу!

Вот как говорили соседи. Дальше — больше, и, наконец, прошел слух, что тетка Адамс сама видела, как черт в образе молодой девушки влетел в трубу мастерской механика.

Дошли эти слухи и до викария, очень любившего Гуту и ее скромного отца. Но делать было нечего: такие обвинения были далеко не шутка в те времена, и пришлось почтенному аббату идти к мастеру.

Почтительно встретила его Гута и просила войти в комнату и посидеть, пока она пойдет сказать отцу о приходе такого гостя.

— Не говори ему пока ничего, — сказал отец-викарий, — а лучше скажи-ка мне, что он делает? Целыми днями вьется дым из трубы его мастерской, и даже ночью не гаснет огонь в его окне.

— Он мастерит какую-то машину, господин аббат, и подмастерье Генрих помогает ему.

— Куда же продает он свои изделия, например свою машину? Ведь не первую же он делает на своем веку, полагаю я?

— Он не продает своих изделий, господин аббат: хлеба у нас довольно, моя пряжа в цене, пускай остаются они на черный день.

— Зачем же твой отец делает такие бесполезные вещи, которых и продать не может, а отказывается работать для соседей? Правда твоя, что хлеба у вас довольно и что твоя пряжа в цене, — ты лучшая пряха в нашем городе, и жених твой богатый юноша. Но каждый человек обязан работать на общую пользу, а не корпеть над бесполезным, а может быть, и богопротивным делом. Вот соседи говорят, что он стал колдуном и чернокнижником и что проводит время в сообществе с дьяволом и в чтении дьявольских книг.

Гута побледнела и заплакала.

— Какие недобрые люди наши соседи! Уверяю вас, г. аббат, что во всем доме у нас не найдется ни одной книги, кроме катехизиса и той латинской, которую отец показывал вам, когда купил, и о которой вы сказали, что эта книга очень хорошая и каждому механику полезная. Ну и в ней-то отец разбирает еще кое-как рисунки, а читать-то не только по-латыни, и по-нашему то он не мастер. А дьявол в комнату доброго христианина, у которого висит Св. Распятие и стоит Мадонна, разумеется, не сунется. Ах, г. аббат, г. аббат! все это клеветы тетушки Адамс и старухи Петерс, они злы на нас за Ганса, уверяю вас!

— Не плачь, Гута, я все это отлично знаю, но ты подумай — рта людям не замажешь, а наш добрый епископ шутить с еретиками не любит: он находит, что лучше погубить невинного, который за это получит нетленный венец мученика, чем оставить безнаказанным на земле еретика. Пускай твой отец живет, как все люди, право, и он будет счастливее, и твои хорошенькие глазки не будут омрачены слезами. Кстати, когда же твоя свадьба?

— Да, вот, г. аббат, как только отец справится со своею машиной. У нас с Гансом все готово. Недели через две вернется из Любека брат Ганса, а там мы попросим вас сделать и оглашение.

— Вот видишь, и тут машина помешала. Веди меня к отцу, я должен поговорит с ним.

Вошел викарий в комнату механика и остолбенел. Посреди комнаты висел огромный деревянный ящик с какими-то колесами и большой медной лопатой; лопата мерно раскачивались, а тяжелые гири спускались сами собою без всякого прикосновения к ним.

— Что это такое? — с изумлением спросил аббат.

— Это движущийся указатель времени, — отвечал механик.

— Указатель времени! Ну и правду говорят о тебе соседи, что ты пустой человек! Целые сутки сидишь ты за работой; целые дни вьется дым из трубы твоей мастерской, и целую ночь твоя лампа освещает темную улицу, и вместо того, чтобы работать с таким прилежанием над полезными вещами и приобретать благосостояние и уважение соседей, ты строишь богопротивную машину. Указатель времени! Скажи на милость, что же, по-твоему, солнце — не указатель времени? не оно создано ли Господом Богом? Какое еще время станешь ты измерять и указывать? Если бы я не знал тебя за хорошего набожного человека, если бы твоя дочь Гута не была такой славной девушкой, а твоя жена не покоилась бы на кладбище у самой церкви, я сейчас доложил бы епископу, что ты занимаешься колдовством и чернокнижием и строишь богопротивные машины. Брось это занятие! Может быть, скоро не в моей уже будет власти спасти тебя!

С грустной улыбкой, склонив голову, слушал механик доброго и расположенного к нему аббата и думал:

— Если даже он против меня, чего же ждать от других?

Однако всю ночь не спал аббат: виденная им машина не выходила у него из головы. Вертясь всю ночь сбоку на бок, он невольно думал о людской несправедливости. Кому же и какое было дело, что мастерит механик: машину-ли для указания времени или щипцы для тетки Петерс? Отчего бы ему и не заняться своей машиной? Хлеба у них много, Гута самая лучшая пряха во всем Страсбурге, и ее пряжа всегда в цене; замуж она выходит за богатого человека; остается механик один-одинешенек. Да наконец, может быть, и выйдет что-нибудь из этой его работы — странная, во всяком случае, она штука! Вот только кумушки болтают неладное. Однако как же это тетушка Адамс могла видеть дьявола, влетавшего в трубу мастерской механика? из ее лавочки не видать никакой трубы, да и домишка-то ее выходит на другую улицу; неужели Адамс гуляет в глухую полночь? Надо об этом поговорить при удобном случае.

В первое же воскресенье аббат говорил проповедь на евангельский текст: «не судите, да не судимы будете!» и прямо заговорил о механике, заговорил о слухах, что тот не хочет помогать ближнему и делать вещи, необходимые в домашнем обиходе его соседям, и в оправдание привел его большое прилежание и старание сделать какую-то машину.

— Может быть эта машина совсем бесполезная вещь, — продолжал аббат, — и послужит лишь забавой его будущим внучатам, но нам-то какое до этого дело? Пускай бросит в него первый камень тот, кто сам всегда помогает ближним и не тратит времени на пустые забавы; я же за это не берусь, потому что сам не безгрешен в этом.

В заключение же аббат сказал:

— Говорят тоже, что тетушка Адамс видела дьявола, влетавшего в полночь в трубу мастерской механика, но уж это прямая неправда: дом, где живет госпожа Адамс выходит совсем на другую улицу. Нельзя же думать, чтобы госпожа Адамс вместо того, чтобы, помолившись Господу Богу, спокойно спать в своей постели, разгуливает в полночь и подстерегает дьявола на улице: известно, что враг человеческий не смеет показаться доброму христианину, а является только своим собственным слугам. Если бы госпожа Адамс сама мне сказала, что она видела дьявола, то я не поверил бы ей самой, зная ее за набожную прихожанку. Уверен, что кто-нибудь оклеветал почтенную женщину.

Все переглянулись, и тетушка Адамс побледнела...

С этого дня все дурные слухи о механике прекратились — аббат прекрасно знал своих прихожан.

Время шло да шло. Больше месяца ни Гута, ни ее жених не промолвили ни слова с механиком и его подмастерьем, да почти и не видали их. Молча вносила Гута в мастерскую обед, чаще всего и выносила его нетронутым. Если она подходила близко к работавшим, отец, не оборачиваясь, говорил ей:

— Не мешай нам, Гута!

Но вот, один раз вечером Гута, провожая своего жениха, услыхала громкий возглас из мастерской:

— Гута, Ганс, идите сюда, идите!..

Когда они вбежали в мастерскую, они увидали какую-то огромную, мерно раскачивающуюся машину — это были часы. При входе их часы пробили девять раз.

И это был первый час существования первых на свете часов! Ганс побежал звать аббата, Гута наскоро приготовила ужин и конец этого вечера был одним из самых счастливых в жизни механика...

На другой день соседи, а за ними и все в городе узнали об изобретении мастера. Цех вернул ему это звание.

Часы поставили в ратуше, и народ целыми днями толпился около них: одни удивлялись, другие завидовали, третьи находили их совершенно бесполезной машиной.

Но мастер был счастлив. Счастлива была и Гута. Она наконец обвенчалась с Гансом, и они все трое поселились у самой ратуши, чтобы не расставаться с часами.

Отцы города, лучшие его граждане, заседавшие в ратгаузе в своих торжественных тогах, решили приобрести в вечную собственность Страсбурга это изобретение их гражданина. Но не все отцы были согласны на это.

— У города много гораздо более неотложных нужд, — говорили несогласные, — да и что такое часы? Дорогостоящая и, пожалуй, даже греховная машина.

Пока шли эти споры, слава часов росла и распространялась. Много народу из других городов, земель и даже стран стало стекаться в Страсбург посмотреть на это чудное чудо.

Пришли и базельские граждане.

— Мы купим часы у механика, — сказали они советникам ратгауза. Те молчали, и не знали, что отвечать им. Тогда базельцы обратились к изобретателю с просьбой продать им часы, хотели они поставить их на высокой башне церкви Мюнстера на удивление всему потомству.

Но механик не согласился продать им первые на свете часы.

— Они должны принадлежать Страсбургу, — указал он, — но вторые часы будут сделаны для вас.

Когда базельцы уехали, отцы города позвали механика в свой верховный совет и объявили ему, что приобретают для города его часы и ставят их на ратуше, но с условием, чтобы он не делал ни для кого и никогда никаких ни больших, ни меньших часов.

— Нет, не могу согласиться я на такое условие, — отвечал механик. — Я дарю мое первое произведение моему родному Страсбургу, делайте с моими часами, что хотите, поставьте на ратгаузе, на соборе ли или на городской башне — мне все равно; но я не могу обещать вам не делать больше часов!

Ушли отцы города на совещание и вынесли следующую резолюцию:

«Город Страсбург принимает в дар часы от их изобретателя. Но все-таки должен он поклясться, что никогда никому не сделает ничего подобного, и часы останутся славой и гордостью его родного города».

— Не могу дать я такой клятвы, — отвечал механик, — я изобрел часы на пользу людям, и чем больше будет часов на свете, тем лучше. Теперь делаю я часы для города Базеля и учу своего подмастерья, я стар и скоро умру, пускай же он приносит пользу, продолжая мое дело.

Ушли опять отцы города на совещание и вынесли приговор: «Если механик не хочет дать требуемой клятвы, то выколоть ему глаза, чтобы не мог он ни сделать других часов, ни научить своего подмастерья». В знак особенного внимания отцы города дали механику неделю на размышление. Через неделю верховный совет из лучших граждан города Страсбурга снова позвал механика:

— Согласен ли ты дать требуемую клятву?

— Нет, не согласен, — с презрительной улыбкой отвечал им механик.

Через три дня назначено было исполнение приговора.

Накануне казни спросили отцы города, не имеет ли механик какого-нибудь особенного желания — они готовы исполнить его в уважение заслуг механика.

— Желаю, чтобы моя казнь совершилась в зале ратуши перед часами: последнее, что я увижу на свете, будут они.

В день казни собрались отцы города в своих торжественных тогах; городская стража привела механика и поставила его перед его часами.

Долго смотрел на них несчастный старик: хотел было он разбить свое изобретение, поднял было даже руку, но потом сказал, обращаясь к своим судьям:

— Кончайте ваше славное дело, вы, лучшие граждане города Страсбурга, а то я не ручаюсь, что часы мои переживут меня. — Но не успел он проговорить этих слов, как зашатался и упал мертвый.

В тот же момент часы как-то точно застонали... пробили девять раз... внутри у них зазвенело, как будто струна... зазвенело словно от боли... гири упали сами собой, маятник замер; и все замолкло... Часы остановились...

Но дело механика не погибло.

Подмастерье его знал больше, чем полагали почтенные отцы города Страсбурга. Он бежал в Базель и там на свободе продолжал дело, начатое его учителем.

Лет через сто часы вошли во всеобщее употребление.

Но никто не брался чинить часов ратгауза, и оставались они памятником злого дела, совершенного отцами города Страсбурга, лучшими из его граждан.

Только в 1842 г. часы эти были починены французским мастером.