Рейнские легенды

Трейенфельс, или Утес верности

Вернулся престарелый Вальтер в свои родовой замок в цветущей Трансильвании, вернулся после стольких долгих лет, что провел он в Палестине. Вернулся покрытый славой, но израненный и почти слепой: хотелось ему мирно дожить свои последние дни. Навстречу выбежала к нему его красавица дочь, Либи: покинул он ее еще в пеленках — теперь же была она уже невестой. Вслед за нею вышел к нему рыцарь, тот, кому отдала она свое сердце.

— А где мать твоя, Либи? — спросил старый рыцарь, обнимая дочь.

— Лежит она под тяжелым камнем у стены замка — убита была она горожанами города Кёльна, когда они напали на наш замок. Меня спасла моя старая кормилица и увела в свою хижину в глубине леса!

— Отомстил ли кто-нибудь горожанам города Кёльна за оскорбление и вероломство?

— Нет, отец, никто не отомстил за нас: объявил Кёльнский архиепископ Божий мир, и не смеет теперь рыцарство обнажить меч.

— Шотт Грюнштейн, — обратился Вальтер к жениху своей дочери, — слеп я, изранен и не могу отомстить за бедную жену мою, но тебе не видать моей дочери, пока не отомстишь ты за ее мать горожанам города Кёльна!

— Не те уж теперь времена, — возразил Шотт Грюнштейн, — суд разобрал это дело, и горожане города Кёльна заплатили вашему сенешалу такую большую пеню, что стали вы вдвое богаче, а архиепископ издал эдикт, по которому каждый рыцарь или горожанин, поднявший оружие не против врага Христова и не против врага императора, считается вне закона, и каждый вправе убить его. Император скрепил эдикт своею подписью.

— Как? мне заплатили за жизнь моей жены, павшей от руки разбойников-мещан? Сейчас же Либи отошли назад деньги: я не усну спокойно в моем родовом замке, пока эти деньги не будут возвращены, — я все буду считать, что и постель моя, и каждый кусок хлеба, что съедаю я здесь, оплачены кровью моей доброй и верной подруги.

— Но ведь это случилось уж пятнадцать лет назад, — опять возразил Шотт Грюнштейн, — мы с Либи были детьми, сенешал вашего замка давно уже умер, деньги давно пошли в дело — не собрать нам с Либи такой суммы, да и кому пошлем мы ее теперь?

— Позови длиннополого сутягу в остроконечной шапке: пускай приведет он в порядок дела и вернет архиепископу города Кёльна все до последней монеты. Архиепископу по праву принадлежит цена крови.

Разнесся слух по всей Трансильвании и по всему Рейну, что вернулся Вальтер и объявил себя противником «Божьего мира», а кёльнскому архиепископу отослал ту пеню, что уплатили ему горожане города Кёльна за разбойничий набег на его замок. Много было толков о том, что сюзерены поддерживают городских жителей и совсем уничтожают рыцарство.

Стали понемногу собираться недовольные рыцари со всей Германии в замок Вальтера. Слушали они пламенные речи старика, и сердца их разгорались местью и старой отвагой.

Молодые рыцари, преданные слуги императора, старались помирить недовольных, но... подливали они только масла в огонь. Шотт и Либи расстались. Вальтер сказал жениху своей дочери, что в роде его еще не бывало зайчат.

Грустно преклонил голову Грюнштейн и вышел из замка Вальтера, а Либи умела только молиться и плакать.

Но вот издал архиепископ новый эдикт: еще строже и суровее отнесся он к рыцарям Трансильвании, и в замке Вальтера собралось еще больше недовольных. Вышел старик, потрясая эдиктом, и в пламенной речи излил все, что накипело в душе его за долгие годы страданий.

— Благодаря папе и императору бросали мы свою родину, жен и детей, — говорил он, — и шли на долгие годы биться с неверными в далекой стране. Вернувшись израненными, бессильными, старыми, мы видим, что замки наши разграблены, жены убиты, дети воспитались рабами вроде Шотта Грюнштейна, и за все это нам говорят: «время другое — надо смириться: пока вы проливали свою кровь в Палестине, разбогатели мещане; правда, они разбогатели грабежом, но торговля есть торговля — она есть главная сила, а потому смиритесь!»

— Стары мы, Вальтер, — отвечал один из его товарищей, — что можем мы сделать? а наша молодежь — желтоносые цыплята, и не понимают они, что новые времена создаются старыми людьми.

— Не вся молодежь такова, как Шотт Грюнштейн, — возразил один из рыцарей и, подняв кубок, вскричал: — Пью за восстановление рыцарства!

Кубки пошли вокруг стола. Миннезингеры запели о старинных рыцарских подвигах; старики стали рассказывать о том, что пришлось испытать им в своей жизни; горячие головы воспламенились... и дня через два Кёльнский архиепископ был убит.

Вознегодовала вся Германия на это злодейство, и император потребовал строгого следствия. Открыли, что архиепископ пал от руки рыцаря жертвой заговора, во главе которого стоял старый Вальтер.

Не знал ничего об этом слепой старик — не вызывали его в суд, не спрашивали его и на следствии: лежал он больной, а Либи сидела с ним и читала ему Библию. Но вот вбежал Шотт с зажженным факелом и закричал:

— Спасайся, Либи, и спасай отца! Император приказал сжечь ваш замок и не оставить в нем камня на камне. Я захватил первый факел, чтобы успеть предупредить вас!

— Да? Ну так ты один из первых поджигателей, Шотт! — грустным голосом сказал старик, а Либи, не взглянув даже на своего жениха, встала, молча взяла отца под руку и вывела его через подземный замковый ход в лесную чащу. Вскоре зарево пожара осветило им путь. Либи нашла глубокий грот в одной из скал над рекой и поместилась там с отцом; в том же лесу жила кормилица Либи, и с ее помощью доставала она необходимую для старика пищу.

Иногда выводила Либи своего отца из глубокого грота и сидели они на скале: смотрела девушка на белые паруса, мелькавшие мимо них на Рейне, на отдаленные замки, и старалась развеселить старика рассказами о том, что она видит. Слеп был Вальтер, не мог заметить он, как худело и бледнело лицо его Либи, но чуткое ухо его давно слышало, как с каждым днем слабел ее голос и какая тоска выражалась в нем.

Так жили они далеко от света, забытые даже врагами, и надежда на лучшее все слабела и слабела в их душах.

Раз сидели они на скале — было жаркое летнее утро, на горизонте виднелась свинцовая туча и слышались отдаленные раскаты грома. Тяжело было дышать старику и Либи кормила его земляникой, чтобы немного освежить его. Но вот в кустах увидала она Шотта: он стоял и печально смотрел на нее. Забилось сердце Либи, и хотела она подозвать его, но вспомнила, что и он враг их — он поднял зажженный факел, чтобы зажечь их родовой замок, и в эту минуту она почувствовала, что мера ее страданий переполнилась...

— О, Господи! — вскричала она, протягивая руки к небу, — если согрешили мы, прости нам и прекрати наши страдания! о, прекрати их, Господи, хотя бы небесной стрелой из надвигающейся тучи!

— Аминь! — сказал старик, складывая с надеждой и верой руки и поднимая свои незрячие глаза к небу.

В ту же минуту сверкнула молния и страшный треск громового удара, повторенный эхом долин, потряс всю окрестность. Шотт упал на колена и когда поднялся, то увидал неподвижно лежащих Вальтера и Либи. Бросился рыцарь к своей невесте:

— Либи, Либи, дорогая моя, прости меня, взгляни на твоего Шотта! — Но ответа не было: Либи перестала страдать: молния поразила обоих несчастных.

На той же скале похоронили отца с дочерью, и Шотт поставил над ними часовню.

Теперь эта часовня превратилась в развалины, но время пощадило алтарь, под которым покоится тело Либи: можно еще разобрать на камне начало имени Lib... остальное все стерлось. Развалины обросли диким плющем и виноградом и образовали над могилой Либи род цветущего грота.

Скала эта до сих пор носит название Трейенфельса, т. е. Утеса верности.