Рейнские легенды

Рейнский Соловей

На самом берегу Рейна, на старинной, оставшейся еще от времен римлян дороге виднеются и теперь почерневшие развалины замка. Говорят, будто бы этот замок принадлежал когда-то франкским королям, и что до крестовых походов владели им их прямые потомки.

Последние владетели замка из этого франкского рода, брат и сестра, Гуг и Мария, были оба молоды и отважны, но особенно отличалась храбростью и мужеством Мария. Она скакала верхом не хуже своего брата, всегда впереди всех была на охоте и владела копьем и мечом лучше любого рыцаря. Ростом была она головой выше всех других женщин и вообще ничем не напоминала голубооких красавиц Германии. Видно было, что не немецкого она рода! Была она черна, как араб, глаза ее горели, как угли, а курчавые волосы были скорее похожи на шерсть, чем на шелковистые косы девушек ее возраста. Но зато была она откровенна, кротка и добра и знала так много, что могла легко переспорить любого ученого того времени: сама переводила Плавта, свободно говорила по-гречески, разбирала еврейские книги, могла даже составить по звездам гороскоп каждого человека.

На пирах не бывало лучшего рассказчика про старину. А как пела она! Бывало, как запоет, затихнет и Рейн, умолкнут леса и замрет вся природа!

Не красива была Мария, а женихов в замке у них толпилось видимо-невидимо: такая слава шла про Рейнского Соловья, как ее звали. Но была она давно обручена с Конрадом Боппард, соседним маркграфом, — с детства обручили их отцы и любила Мария больше всех на свете своего жениха. Конрад был голубоокий красавец, немного ленивый, но отважный рыцарь. Очень любил он слушать песни Марии; кажется, слушал бы их целый век, но стыдился, что его невеста черна, как араб, скачет верхом, бьется на турнирах, точно какая-нибудь эфиопка-язычница.

Ну вот кликнул клич германский император, чтобы собирались рыцари в Палестину на освобождение Гроба Господня. Гуг откликнулся на призыв императора, но Конрад остался дома: биться готов был он, но походов и лишений не любил граф Боппард! Хотелось Гугу еще до своего отъезда обвенчать сестру, но Конрад объявил, что теперь не время жениться: теперь и женатые рыцари оставляют своих жен!

— Да, разумеется, те, что идут в Палестину, а ведь ты остаешься, ленивец!

Рассердился Конрад и резко сказал:

— Неужели по-твоему только и дела на свете, что биться с неверными в далекой стране? Вот когда уйдете вы биться с ними, а разбойники да хищники воспользуются вашим отсутствием и нападут и разграбят ваши замки, что-то будет тогда с вашими близкими и с вашими владениями без таких ленивцев, как я?

— Этого-то я и боюсь! — отвечал Гуг. — Останется у нас в замке одна Мария — где же справиться женщине со всеми невзгодами?

Вместо ответа засмеялся Конрад и показал на Марию. Стояла она, гордо опираясь на свой меч, и была чуть не целой головой выше брата и жениха.

— Разумеется, Конрад прав, — сказала она, — время ли теперь затевать пиры и свадьбы? А владения наши охранить я сумею и одна.

Уехал Гуг в Палестину. Конрад целые дни лежал у ног своей невесты и слушал ее песни. Расцвела и даже похорошела Мария. Но когда Боппард оставался один, он невольно сравнивал свою невесту с другими девушками, и очень огорчался, что непохожа она ни на невесту Гуга, ни на жену его брата!

— Сегодня я видел соловья, какая это некрасивая серая птица! — сказал раз Конрад Марии.

— Да, некрасивая птица, но ты любишь слушать ее!

— Издали, разумеется, но я не хотел бы иметь ее в своем замке!

— Так зачем же тебе ловить вольную лесную птицу и сажать ее в клетку? Оставь ее на свободе!

— Иногда очень глупые мысли бродят в моей голове — не слушай меня, Мария!

Не знала Мария, как угодить своему жениху, и становилось у нее на сердце все тяжелее и тяжелее.

Так прошел целый год!

Снова кликнул клич император, снова сзывал он отряд крестоносцев. На этот раз пришлось волей-неволей и Конраду собираться в Палестину.

— Надень платье трубадура, моя дорогая, — сказал он Марии, — будем мы бок о бок биться с врагами, а ночью буду я засыпать под твои чудные песни!

— Хорошо, — сияя счастьем, отвечала Мария, — завтра мы можем обвенчаться, а через неделю соберемся и в путь!

— Уезжая на подвиг, не до свадьбы! да и неловко графине Боппард скакать по дорогам переодетой трубадуром!

Посмотрела Мария с удивлением на Конрада и сказала:

— Не в обычае невесте следовать за своим женихом.

Простился Конрад и уехал. Долго следила за ним девушка со своей высокой башни, а он ни разу не оглянулся на нее.

Так шло время. Прошел год, другой; вернулся Гуг, а Конрад все еще не возвращался. Доходили до Марии слухи, что давно он покинул Палестину и живет при каком-то герцогском дворе и собирается жениться на какой-то принцессе. Грустила Мария, но не верила, чтобы Конрад изменил данному слову. Не рыцарское это дело!

Но вот на третью уж осень после его отъезда доложили Марии, что приехал паж графа Боппарда.

— Ведите его сюда! — вскричала Мария, но сама не могла встать с места от сильного биения сердца.

Вошел юноша и, преклонив колена, подал Марии письмо от своего господина.

Потемнело в глазах у Марии и едва-едва могла разобрать она, что писал ей Конрад, — просил он ее устроить его дела: продать замок и земли, так как женится он на принцессе Бургундской и, вероятно, никогда не вернется на Рейн.

— Хорошо, — отвечала девушка, — постараюсь исполнить волю графа, но мне нужно знать, когда назначена его свадьба, чтобы устроить дела к этому времени.

— Граф приказал вас просить поторопиться с продажей, хотя свадьба его еще нескоро: отец принцессы не вернулся еще из Палестины, но моему господину нужны деньги: женится он на первой красавице и не хочет ударить лицом в грязь перед родственниками своей невесты — между ними есть и короли, и герцоги! Граф всего больше тужит о своих землях; про замок же он говорит, что, верно, найдется какая-нибудь рейнская ведьма, которая рада будет купить его и поселиться в нем.

Засмеялась Мария и, отпуская пажа, щедро наградила его на прощанье. Земли графа Мария продала соседнему городу, а его замок сама купила и, купив, сейчас же сожгла дотла.

Посылая Конраду вырученные от продажи деньги, написала ему, что замок его точно купила было рейнская ведьма, но что он сейчас же сгорел: не судьба, видно, ведьме владеть им!

Затем распустила Мария своих слуг, всех щедро одарила, простилась с Гугом и уехала, никому не сказавши, куда. Знали все, как поступил с нею Конрад, а потому были уверены, что отправляется она в Палестину. Много тогда шло туда обделенного судьбой несчастного люда!

Весело жилось Конраду в Бургундии. Забыл он и думать о своей лени и каждый Божий день проводил в пирах, охоте и на турнирах. Красавица принцесса полюбила Конрада за его красоту и отвагу — первый был он во всем: пел так хорошо, что трубадуры давно спрятали арфы, стыдясь петь при нем; на турнирах он всегда оставался победителем, и принцесса награждала его поцелуем; на охоте его сокол приносил всего больше добычи.

Но вот вернулся герцог и привез из Палестины рыцаря с опущенным забралом.

— Ранен он в лицо ятаганом неверных, — сказал герцог, — а потому никогда не поднимает забрала. Не невольте его показывать дамам обезображенное лицо свое.

Рыцарь этот напоминал Конраду кого-то знакомого, но никак не мог он вспомнить, кого именно, и был ему раненый рыцарь ужасно неприятен — так неприятен, что он почти не мог хладнокровно выносить его. Между тем рыцарь все больше и больше нравился герцогу, особенно любил он его за его песни, да и в самом деле пел раненый рыцарь так, что затихали и леса, и горы, и люди!.. Даже старые рыцари, даже сама принцесса — все плакали навзрыд, слушая его. Пел он на окском наречии, пел и на чисто французском, но по-немецки совсем не умел, и даже на Рейне никогда не бывал, хотя и собирался как-нибудь пробраться туда.

На турнире, устроенном в честь герцога, победил раненый рыцарь всех других, а Конрада одним ударом меча ссадил с коня и выбил оружие из его рук. Но от поцелуя принцессы отказался. Побледнела принцесса, но смолчала. На другой день спустила она на охоте своего любимого сокола, но откуда ни возьмись взвился сокол раненого рыцаря. Большая битва произошла в облаках между ними, и сокол принцессы упал мертвым к ее ногам.

— Конрад, если не отомстишь ты за меня рыцарю, — сказала принцесса, — не быть тебе моим мужем!

Но Конрад и сам решился отомстить рыцарю и кинулся ему на перерез.

— Стой! защищайся! — кричал Конрад, — подними забрало!

— Что я сделал тебе? — тихо спросил его рыцарь, останавливая коня.

— Ты оскорбил принцессу!

— Я? чем же?

— Как чем? ты отказался от ее поцелуя, ты выпустил своего сокола, который заклевал ее любимую птицу! Не оправдывайся! Я должен биться с тобой — ты всегда становишься мне поперек дороги.

— Оставь меня, рыцарь, поверь мне — твоя собственная совесть становится тебе поперек дороги, а не я: я отказался от поцелуя принцессы, потому что ранен в лицо, и неприятен был бы ей мой поцелуй; у соколов же свои счеты, и не признают они обычаев рыцарства.

— Ладно! что тебе до моей совести? Становись... а не то я убью тебя, как собаку!..

Нехотя вынул свой меч раненый рыцарь и стал защищаться. Конрад нападал с яростью, а он только отводил удары. Наконец, улучив минуту, Конрад нанес рыцарю удар в бок — копье вошло по рукоятку: незнакомец не носил кольчуги — видно, не дорожил он жизнью.

Падая с коня, рыцарь прошептал: «Прощай, Конрад!»

Побледнел как смерть граф Боппард, бросился к раненому, снял с него шлем... перед ним лежала Мария!

Тут все вспомнил Конрад, и рыдал над убитой, но не слыхала Мария его нежных слов, а если бы и слышала их, могла ли бы поверить им? — была она черна, как араб, а глаза ее при жизни горели, как угли.

Не вернулись ко двору бургундского короля ни раненый в лицо рыцарь, ни Конрад. Поискали их, поискали, не нашли, — ну, вскоре и забыли. Даже принцессе некогда было вспомнить Боппарда: готовился большой праздник для встречи нормандского герцога, — за него-то потом и вышла принцесса: не чета был ему немецкий маркграф!

В лесу на том месте, где покоится убитая Мария, построен был монастырь тамплиеров. Построил его человек очень суровой, строгой жизни: вступил он и сам в орден и первый поселился в новой обители. Никто не знал, откуда был он: он наложил на себя обет молчанья и лицо его всегда было закрыто капюшоном. В монастырские списки занес он себя под именем «великого грешника!»

Когда папа объявил новый крестовый поход, он вступил в ряды тамплиеров. При осаде столицы Птолемеев первым взошел он на стену и водрузил христианское знамя, но, сраженный стрелой, упал на руки Гуга, случайно стоявшего сзади него, и когда откинули с головы его капюшон, Гуг узнал Конрада.

— Ныне отпущаеши раба Твоего! — прошептал умирающий: он давно искал смерти, и не носил никакого оружия!