Роковые обстоятельства

За день до трагедии Глава 21 ИЛЛЮЗИЯ САМОУБИЙСТВА

После тяжелого и памятного разговора, закончившегося обмороком, Надежда старалась проходить мимо кабинета отца как можно быстрее и тише. И пять дней спустя она действовала именно так: проворно передвигалась на цыпочках, подобрав юбку, чтобы не шелестеть подолом.

Но на этот раз произошло нечто неожиданное — из кабинета раздался отчаянный вскрик сестры, а затем глухой выстрел. Надежда вздрогнула и замерла, но, услышав повторный крик Катрин, с силой распахнула дверь и ворвалась внутрь.

Увиденная сцена заставила ее охнуть и широко раскрыть глаза. Катрин всем телом повисла на правой руке отца, пытаясь отнять у него револьвер, а Павел Константинович, бледный и растрепанный, как-то нерешительно сопротивлялся. С одной стороны, он видимо опасался причинить боль дочери, с другой — не желал отказываться от своего намерения и выпускать из рук оружие. В кабинете сильно пахло порохом, а на полу валялись многочисленные осколки старинной фарфоровой вазы, вдребезги разбитой пулей.

— Помоги мне, Надин! — увидев сестру, закричала Екатерина.

Однако стоило младшей сестре броситься на помощь старшей, как Павел Константинович, словно устыдившись борьбы с дочерьми, выронил револьвер, с глухим стуком упавший на ковер.

— Оставьте, что вы… — плачущим голосом пробормотал он, после чего бросился в кресло и сконфуженно закрыл лицо руками.

— Что же это? — растерянно спросила Надежда, у которой при виде несчастного отца затряслись губы. — Зачем вы это, папенька?

— Оставьте меня, умоляю! — простонал Павел Константинович.

— А ты сама не догадываешься? — зловеще сузив глаза, поинтересовалась Катрин. — Хорошо еще, что я вовремя успела схватить его за руку…

— Это все из-за меня?

— Перестань, Надин, — снова попросил Павел Константинович, слегка отстраняя руки от лица, — теперь уже все кончено, все погибло…

— Но почему, почему вы так говорите, папенька? Я сделаю все, что вы хотите! — внезапно выпалила она, отворачиваясь и утирая слезы.

Титулярный советник опустил руки и многозначительно посмотрел на старшую дочь.

— Ты готова принести эту жертву ради нашей семьи? — негромко переспросил он.

В комнате повисла тишина. Улучив момент, Катрин проворно подняла с ковра револьвер и незаметно от отца, находившегося к ней спиной, спрятала его в книжный шкаф, заложив толстым томом в синей обложке. При этом она еще приложила палец к губам, призывая младшую сестру молчать.

Павел Константинович выжидательно глядел на Надежду, и она обреченно вздохнула:

— Если ничего больше не остается… Когда я должна пойти к нему?

— Мы скажем тебе позднее, Надин, — подала голос Екатерина.

Надежда покинула кабинет быстро, словно спасаясь бегством, избегая поднимать голову, чтобы не столкнуться взглядом с сестрой или отцом.

— Кажется, у нас все получилось? — спросил Павел Константинович, на что Катрин лишь неопределенно пожала плечами.

Эту ночь Надежда провела без сна: стоило закрыть глаза, как ей мерещилась та самая картина из кабинета восковых фигур, которая в свое время произвела на нее столь жуткое впечатление. Только вместо инквизитора в красной мантии, она видела перед собой лысого и жирного банкира Дворжецкого, а среди монахов, стоявших вдоль стен с надвинутыми на глаза капюшонами, у двоих лица были открыты — ими были ее отец и сестра!

Разумеется, что себе она представлялась пытаемой девушкой, у которой клещами вырывали ногти. Во всей этой сцене присутствовал и еще один персонаж — только вместо молодого мулата, подслушивавшего в соседней комнате и пытавшегося разбить себе голову о стену, Надежде чудился Денис Винокуров.

На следующий день, когда она, совершенно разбитая, вернулась домой после лекций, ее ждало новое потрясение — в комнате, прямо на постели, лежала роскошная шуба из меха серебристого соболя. Она была настолько хороша, что Надежда охнула от восторга и принялась гладить этот замечательный мех замерзшими с улицы руками, а потом опустилась на колени перед кроватью и припала к нему щекой, с наслаждением ощущая приятную пушистую теплоту.

Затем она вскочила на ноги, подхватила шубу с постели, — какой же легкой она оказалась! — и уже хотела примерить, как вдруг ее озарило чудовищное подозрение.

— Маша! — изо всех сил закричала Надежда, с омерзением отбрасывая шубу обратно на постель.

Не прошло и пары минут, как в комнату вбежала горничная.

— Откуда это? — тыкая пальцем в сторону шубы, сдавленно поинтересовалась Надежда.

— Ваш папенька распорядился доставить, — простодушно улыбнулась девушка. — Красивая, правда? Вы бы ее примерили, барышня…

— Уходи!

— Неужто она вам не нравится?

— Пожалуйста, уходи!

Удивленная горничная обиженно пожала плечами и вышла. Надежда без сил опустилась на стул, кусая губы, чтобы не разрыдаться. В этом неожиданном подарке было столько цинизма и чего-то невыносимо отвратительного, что она не могла даже видеть эту злополучную шубу, о которой когда-то так сладко мечтала.

Надежда не могла понять: какое из этих чувств — ужас, отвращение или негодование — ее больше угнетает. Плата за будущий грех — и цена ее девичьей чести! — оказалась ужасающе унизительной, но гаже всего было то, что эту цену назначили самые близкие ей люди…

Чувствуя себя совершенно потерянной, она какое-то время сидела неподвижно, а затем внезапно вскочила на ноги и начала быстро собираться. Девушка выбежала из дома в своем старом меховом жакете, оставив новенькую соболью шубу на том же месте, где и нашла.

Денис медленно возвращался от врача, с отвращением поглядывая на небо и думая про себя о том, что даже тяжелые свинцовые тучи предпочтительнее этой сплошной серой пелены, угнетающей своим неимоверным однообразием. В небе, даже заполненном самыми грозными тучами, всегда есть какое-то движение, а, стало быть, жизнь и надежда, но в этой беспросветности таится смертная тоска! Наверное, именно так должен представляться самый страшный ад: не в огненном пламени котлов, рядом с которыми шуруют черти, а как однообразная серость, когда нет ни чувств, ни мыслей, ни времени, ни перемен…

Настроение у него было настолько скверным, что, взбираясь на свой этаж, он попросил квартирную хозяйку:

— Говорите всем, что меня нет дома.

Войдя в комнату, Денис тщательно задвинул щеколду и бросился на постель. Сейчас ему меньше всего хотелось видеть кого бы то ни было, но особенно — Ливнева или Воробьева. Они бы принялись его всячески тормошить и рано или поздно заставили бы назвать тот позорный диагноз, который ему сегодня поставил старенький, суховатый старичок — специалист по венерическим болезням:

«У вас, молодой человек, гонорея, иначе именуемая триппером!»

Что за мерзость и какое феноменальное невезение — повинуясь уговорам тех же приятелей впервые в жизни, спьяну, посетить бордель и с первого же раза подцепить эту проклятую болезнь, одно только название которой вызывает циничные или осуждающие ухмылки! Какой позор!

А ведь он искренне любит красивую, непорочную девушку и совсем недавно, впервые в жизни, поцеловал ее своими оскверненными губами! И какой это был удивительный поце… Боже, да ведь он же мог ее заразить!

От этой мысли Денис пришел в такой ужас, что зарылся лицом в подушку и глухо застонал. Если это действительно случится, то он немедленно наложит на себя руки каким угодно способом — бросится в Неву, отравится, застрелится, повесится, — все, что угодно, лишь бы не быть виновником позора этой чудной девушки!

Какое же он ничтожество — сладострастное, пакостное ничтожество! — чтобы будучи влюбленным поддаться на уговоры подвыпивших друзей и отправиться к падшим женщинам. Нет, поделом ему, поделом! А если случится самое худшее, и он умрет во цвете лет, то это и будет наивысшей справедливостью! Такие отвратительные негодяи, как он, просто не имеют права осквернять землю и заражать других людей, не говоря уже о том, чтобы влюбляться, жениться и плодить себе подобных…

Утомившись беспрерывным самобичеванием, Денис стал вспоминать лекции по венерологии, которые им читали в Медико-хирургической академии. Что там говорилось о гонорее, и насколько быстро лечится эта болезнь? Ему еще повезло, что это не сифилис… От гонореи успешно и неоднократно лечился еще Казанова, а ведь это было в прошлом веке! Так что же он отчаивается? Мало ли знакомых студентов подхватили подобную болезнь? Помнится, все тот же Ливнев со смехом рассказывал ему об одном таком неудачнике… Надо будет узнать имя этого студента, встретиться и выяснить: где, как и долго ли он лечился… Нет, жизнь еще далеко не кончена, вот только, не дай Бог, об этой его болезни узнает Надежда! Придется на ближайший месяц придумать какое-то оправдание и послать ей записку, объяснив, почему они не могут видеться. Но что придумать, чтобы она ничего не заподозрила? Что он взял академический отпуск и уехал — но куда? Впрочем… он же рассказывал ей про своего отца, который живет в Москве… Допустим, что он тяжело заболел и попросил сына срочно приехать… А что, это выход!

Приободрившись, Денис поднялся с постели и принялся взволнованно расхаживать вдоль маленького окна, выходившего на набережную Мойки. Когда в дверь постучали, он встревожился и затаил дыхание.

Черт, но ведь он же предупредил хозяйку! Кто это может быть? На Ливнева не похоже — его слышно еще на лестнице, так он гремит сапогами, а Воробьев заходит редко, и то лишь по предварительной договоренности… Денис насторожил уши — кажется, за дверью раздалось какое-то легкое шуршание. О Боже, а вдруг это Надежда? Они ведь уже вступили в переписку, так что ей известен его адрес.

— Дениска! Эй, господин студент! Открывай!

Уф-ф! Это был голос квартирной хозяйки, поэтому он с облегчением распахнул дверь, заговорив при этом нарочито сердитым тоном:

— Ну, что еще такое? Я же убедительно просил меня не беспокоить!

— Тут тебя какая-то барышня спрашивала, — радостно сообщила женщина, скалясь улыбкой старой сводни, — но я, как ты и велел, сказывала, что нет дома.

— Барышня? Какая барышня?

— Хорошенькая такая, но очень грустная. Уж не больна ли чем?

Денис отстранил хозяйку, выскочил на лестничную площадку и устремился к окну, выходившему во двор. Стройная фигурка Надежды уже скрывалась за распахнутыми настежь воротами.

Сначала он метнулся было назад, к себе в комнату, чтобы схватить шинель и броситься вдогонку, но потом остановился и в отчаянии сильно треснул себя кулаком по лбу, отчего тут же скривился от боли.

— Ну что, бежишь догонять али нет? — полюбопытствовала хозяйка, с интересом наблюдавшая за его метаниями и гримасами.

Стиснув зубы, Денис помотал головой. Нет, он не побежит за Надеждой, как бы ему этого не хотелось. Оскверненный позорной болезнью, он не достоин к ней даже приближаться, а потому останется дома…

И все-таки как бы узнать — зачем она приходила?