Ручей старого бобра

⠀⠀ 9 ⠀⠀

Есть люди, которые в горе стремятся к близким, другие беду, как и счастье, переживают в одиночку. Таким был и Коля. Он замыкался все больше, стал еще молчаливее и неулыбчивее, чем обычно.

За обедом Алексей то и дело взглядывал на него, но Коля отводил глаза и, чтобы успокоить брата, начинал быстрее есть.

Но совсем без людей не в силах обойтись даже такие характеры, как Колин. Мы с Алексеем хорошо понимали, какое счастье, что рядом с Николаем в эти дни оказалась Лена, хрупкая, слабая физически, но душевно такая сильная.

Лена буквально не спускала глаз с Николая, и он не тяготился постоянным ее присутствием, а когда девочка уходила домой, чаще всего поздно вечером, долго стоял в саду, почти не шевелясь, на том месте, где они с Леной распрощались.

— Влюбится, — сказал я как-то. — Или уже…

— Коля не влюбится, он полюбит, — покачал головой Алексей. — И будет ему тяжело… — Он подумал и закончил: — Нет, тяжело ему не будет. Пожалуй…

От Лены мы и узнавали о том, что творилось с Николаем.

Сперва она ждала, пока я уйду в свою комнату, прежде чем начать разговор с Алексеем: с кем-то делиться она должна была, ей тоже не по плечу оказалась навалившаяся тяжесть. Потом Лена стала относиться ко мне как к неизбежному злу, а в конце концов подружилась со мной, поверила и больше не замолкала при моем появлении.

Говорили мы втроем не только о Николае, но больше всего о нем.

Горе, волнение за судьбу бобра, боязнь, что зверь вдруг заболеет и умрет, странная для Шиленкина, но такая понятная всякому другому тоска по умному и непокорному существу — эти горе и волнение были у Коли всепоглощающими. С бобром Колю соединяли самые сильные переживания короткой его жизни, планы на будущее, а главное — ответственность за него, моральные обязательства, что хорошо почувствовал Чиферов.

Это горе было настолько тяжелым, что его скоро поняла и приняла к сердцу школа — недаром это была зайцевская школа! — а поняв, резко переменила фронт. Несмотря на каникулы, чтобы поговорить о Коле и состоянии бобра, собрался комсомольский комитет.

В самом начале заседания, как обычно, зашел Шиленкин. Послушав минуту, он перебил Лядова:

— Я этот вопрос снимаю. Не ваше это дело!

— Как же не наше? — удивленно и хмуро возразил Лядов. — Бобрострой — комсомольская ведь работа… до последнего камушка. Строили, старались как, а теперь всё прахом…

— Стара-ались! — насмешливо протянул Шиленкин. — Тоже дело нашли, лишь бы основы знаний не осваивать! Ну ладно, нечего вече разводить, недосуг. Давайте, какие еще вопросы?

— А у нас больше ничего нет, — возразил Лядов.

— И хорошо. Тогда — по домам.

Но ребята не разошлись. Вышли во двор, потом забрались в гущу парка и проговорили до вечера.

С этого дня Николая совсем перестали дразнить «монахом».

Поглощенный своими переживаниями, он этого почти не заметил, во всяком случае не подал виду, что обрадован, но зато Лена переживала бурно.

— Вот видишь! Вот видишь! Я же говорила! — повторяла она.

Немного спустя, днем, когда Коля работал на огороде, во двор вбежал маленький мальчик с совершенно круглой стриженой головой и, задыхаясь, выпалил:

— Мы за вас!..

— Знаешь, кто это? — спросила Лена, когда мальчик бросился к калитке.

— Нет.

— Тимка, Гоги Красавина брат.

Тимка хлопнул калиткой. В кустах, примыкающих к забору, зашуршало быстро, как при дожде или когда разом поднимается вспугнутая стая птиц. Раздался удаляющийся топот многих ног — значит, Тимка явился со свитой.

— Тимка, вот кто! — торжествующе повторила Лена.

Слова Тимки не оказались бахвальством: этот девятилетний мальчик не бросал слов на ветер.

Наутро Тимка прибежал с новым известием о бобре, к сожалению невеселым:

— Бобр не спит, не вылезает из ящика, набитого соломой, не хочет даже купаться. И к нему вызвали ветеринарного фельдшера.

Вскоре выяснилось, что ветфельдшер явился, но, когда бобр пошел на него, неловко переваливаясь и выставив из сомкнутого рта страшные резцы, перепуганный фельдшер отступил в угол, а потом выскочил на улицу, растерянно пробормотав:

— Если бы он был животное, я бы, конечно… А он зверь…

Встревоженный состоянием бобра, Гога позвонил на ферму, но, на беду, Аристов вылетел накануне в Сибирь инспектировать новые районы расселения бобров.

— Худо ему? — хриплым шепотом спросил про бобра Коля, выслушав подробный Тимкин рапорт.

Тимка встретился с сумрачным взглядом темных Колиных глаз и, колеблясь между желанием успокоить Колю и прирожденной правдивостью, опустив голову, неопределенно проговорил:

— Не… Сейчас вроде полегчало. Поел чуток. И в воде барахтался через голову, что твой клоун, ей-богу… Недолго только…

— Худо ему? — еще раз сурово спросил Николай, как бы не расслышав искусственно оживленной болтовни мальчика.

— Худо, конечно… Болеет, — угрюмо и неохотно ответил Тимка.

В тот день за обедом Лена предложила пойти к Гоге Красавину и помириться с ним.

Очевидно, Коле неожиданное это предложение показалось почти предательством. Несмотря на всегдашнюю свою сдержанность, он встал из-за стола, вышел из комнаты, но через минуту вернулся и молча продолжал есть.

— Я бы пошел, — поддержал Лену Алексей. — Что поделаешь, если… Ничего не поделаешь…

После обеда Лена с Колей несколько раз выходили за калитку, но возвращались с полдороги. Наконец, уже под вечер, после долгого тихого разговора они, с решительным видом миновав двор, скрылись за поворотом.

— Ничего не выйдет, — вздохнул Алексей, глядя им вслед.

— Почему?

— Красавины… — односложно отозвался Алексей, как будто сама эта фамилия все объясняла. — Они люди упрямые, несговорчивые.

— А Тимка?

— Что Тимка? Если Красавин сам решит, тогда другое дело. Если сам…

Отец Гоги и Тимки, Петр Красавин, служил лесничим. Детей в семье долго не было: первый сын, Георгий — Гога, родился лишь в тридцать четвертом, на десятом году супружества, а второй — Тимка — еще через пять лет.

Властный характер отца проявился в старшем сыне более резко и болезненно потому, может быть, что до семи лет Гога жил в лесу, целые дни проводил один, без товарищей, если не считать пса Смелого, огромного, злого, сына волка и, овчарки, да белок, ежей; лесных птиц, которых отец время от времени приносил из лесу.

В сорок первом Петр Красавин ушел на фронт и через месяц погиб.

Семья переехала в Ра́гожи. Гога все время тосковал по лесу. Иногда он снимал со стены отцовскую двустволку и шагал по двору, будто выслеживал зверя. По пятам за ним следовал Смелый-второй — серый пес с торчком стоящей черной волчьей шерстью на хребте и длинной хищной мордой. Пес этот был беззаветно предан семье Красавиных, но и по отношению к ней не смирял свой бешеный нрав: несколько раз он кусал и Гогу, а когда пес ел мясо, только Тимка подходил к нему без опаски.

Зверей Гога любил, но по-своему. Любил приручать их, дрессировать, заставлять подчиняться, опускать глаза под его взглядом.

Он с детства считал себя как бы естественным повелителем зверей и ревновал к каждому, кто пытался проникнуть в это, как он считал, «его царство». Той же ревностью, может быть, объяснялась отчасти и неприязнь Гоги Красавина к Коле.

Когда-то Вера Филимоновна, мать Гоги, называла старшего сына «мой Маугли». Но если воспитанием своим Гога и действительно несколько походил на Маугли, то не было у него в лесу мудрых и кротких наставников, подобных медведю Балу или пантере Багире, и природу он воспринимал как нечто враждебное, как мир, в который можно войти, только если ты сильный, и стоит войти, только чтобы повелевать.

Тимка воспитывался более нормально, среди сверстников.

Подобно брату, он удивительно походил на отца высоким ростом, гордой и властной посадкой круглой головы, лицом, но вместе с отцовскими чертами в его характере причудливо сочетались мечтательность и всегдашняя жажда нежности, унаследованная от матери.

…Лена и Коля вернулись часа через два; По лицам их было видно, что переговоры окончились безрезультатно.

До вечера мы сидели на кухне, пили чай, говорили о всякой всячине. Коля в общем разговоре не участвовал. Время от времени он бормотал себе под нос отрывистые фразы: «Морковь ему нужна, вот что…», «Это потому, что не гуляет…», «Резцы подпилить, ему же месяца три резцы не подпиливали…»

Озабоченное его настроение передалось другим, и в конце концов все замолчали.

На дворе темнело. Освещенные луной елочки, казалось, покрылись инеем. Коля все чаще поднимался с табурета, подходил к дверям и возвращался, нетерпеливо поглядывая на Лену, словно он ждал ее ухода, чтобы осуществить какое-то решение, которому она могла помешать.

Лена сидела, прижавшись к холодной печке; не поднимая головы, она почувствовала нетерпеливый Колин взгляд и вдруг сказала:

— Если ты пойдешь куда, я с тобой, так и знай!

Коля приоткрыл рот с таким выражением, будто собирался ответить резкостью, но сдержался и пожал плечами:

— Воля твоя…

Он достал из ящика, где хранились овощи, несколько морковок, положил на стол, отобрал самые крупные, оранжевокрасные, осмотрелся, снял было с гвоздя белую тряпку, но досадливо отбросил, вынул из шкафчика расшитое полотенце и тщательно завернул в него овощи.

Алексей следил за каждым движением брата, но молчал, очевидно раз и навсегда решив, что Коле не следует мешать, да и не помешаешь.

Однако лицо Алексея становилось все более растерянным. Он просительно и с надеждой поглядывал на Лену, как бы напоминая ей, что и она отвечает за Колю.

Лена сидела, по-прежнему понурившись и прижимаясь к холодной печке.

Коля развязал полотенце, упаковал в него еще несколько свекол, так же тщательно отобрав самые крепкие и спелые, снова завязал узелок и направился к дверям.

Лицо у него теперь было грустное и одновременно проясненное. Он походил на человека, который собирается в больницу к близкому другу и уже не имеет права давать волю тревоге, а обязан сделать так, чтобы самый вид его успокоил больного.

В сенях Коля помедлил и придержал дверь. Лена бесшумно поднялась и поравнялась с ним.

— Напрасно, — досадливо пожал плечами Коля.

Но Лена скользнула мимо, не отвечая..

Мы вышли вслед за ребятами, не сговариваясь и не имея какого-либо определенного плана.

Лена и Коля шагали быстро, почти бежали. Когда мы поднялись на «Командирский холм», как называли это место в памятные дни Бобростроя, фигурки их уже виднелись внизу, на берегу.

Они стояли друг против друга, четко вырисовываясь на ярком, серебряном фоне ручья, и о чем-то спорили.

Потом Лена направилась к вербам, которые росли шагах в двухстах от вольера, и скрылась за деревьями.

Коля свернул в противоположную сторону.

Жилище бобра разделялось на две половины: темную спальню с запертой на массивный висячий замок входной дверью и крошечными зарешеченными окошками и вольер; ограда из металлических прутьев начиналась на берегу и уходила в ручей.

Коля заглянул за ограду и несколько раз свистнул особым образом — с длинными паузами между свистками, видимо вызывая бобра. Было тихо, и свистки эти, с каждым разом всё более резкие, нетерпеливые, похожие уже на крик, разносились далеко кругом.

— Я вот не умею, как Коля… стремиться, — после паузы проговорил Алексей, найдя наконец нужное слово. — А без этого что хорошего? Потому и не вмешиваюсь. — Подумав, добавил: — А надо бы…

Коля свистнул еще раз и приподнял узелок над головой, будто бобр мог из своей спальни, сквозь стену, увидеть угощение.

Справа темнели густые, почти черные в этот час купы верб. Временами поднимался легкий ветерок, и тени деревьев еле заметно шевелились. Рябь разрывала поверхность ручья на сотни прядей, делая ее похожей на спутанные седые космы; становилось видно, что ручей очень стар — древнее и леса и поселка, раскинувшегося на берегах. Потом поверхность воды замирала недвижным живым зеркалом, в немом восторге отражающим гордую красоту берегов, как будто ручей впервые попал в удивительные эти места и осторожно, ощупью ищет дорогу.

— А чем ему поможешь? — после длинной паузы спросил Алексей.

Коля шагнул к двери бобриной спальни и наклонился над замком. Как выяснилось потом, он захватил из дому стальную линейку и с помощью этого инструмента пытался открыть дверь.

Мы смотрели на Николая, стараясь догадаться, что он делает, и не сразу заметили, как с другой стороны, обогнув холм, метров за триста от вольера, показалась еще одна фигура с собакой на туго натянутом поводке.

— Красавин! — шепнул Алексей.

— Эй, ты, гони отседова! — крикнул Гога, останавливаясь.

Коля оглянулся, но сразу же снова склонился над замком.

Доведенный до крайности, он действовал напролом.

— Эй ты, шпана, гони отседова к чертовой бабушке! — повторил Красавин, повышая голое.

Когда крик замолк, послышался резкий звук металла, царапающего металл.

Это Коля линейкой, как рычагом, выламывал кольцо дверного замка.

— Смелого спущу! — угрожающе предупредил Гога.

Поводок натянулся струной и вырвался из рук.

Тимка говорил потом со слов брата, что тот не хотел спускать собаку, «ни за что не хотел», но, услышав свое имя, уловив гневный тон хозяина, Смелый вырвался и, распластавшись по земле бесшумной серой тенью, метнулся к вольеру.

— Назад! Смелый, назад! — отчаянно кричал Гога.

Смелый остановился, нетерпеливо повизгивая и принюхиваясь к траве; никто не бежал, и собака не знала, кого ей преследовать.

Коля продолжал возиться с замком, словно все, что происходило, не имело к нему ни малейшего отношения.

Красавин теперь находился лишь в нескольких шагах от собаки; он уже приготовился схватить конец поводка, но в этот момент из плотной тени верб показалась Лена. Собака напряглась всем телом и в низком длинном прыжке рванулась к бегущей.

Пытаясь поймать поводок, змеей уползающий в траве, Красавин упал плашмя, но сразу поднялся.

— Назад! Назад! Назад! — безостановочно звал он задыхающимся голосом.

Увлеченная преследованием, собака не слышала.

Не видя ничего кругом, с развевающимися косами, Лена бежала к вольеру, где стоял Коля, то есть почти навстречу Смелому.

Николай повернулся и, не раздумывая, бросился наперерез псу. Казалось, он не успеет перехватить собаку, но Смелый прыгнул еще раз и замер с вздыбленной шерстью, сжавшись для нового прыжка и не зная, очевидно, на кого из двух бегущих броситься.

В тишине слышалось короткое, частое дыхание донельзя возбужденного пса. Еще мгновение, и Смелый повернулся к Коле, который в последнем усилии почти упал на собаку.

Сперва ничего нельзя было разобрать. Потом силуэты мальчика и собаки разделились. Лежа на боку, Николай обеими руками держал пса за ошейник и с силой, которую в нем нельзя было и подозревать, прижимал морду Смелого к земле.

Ошейник придавил псу горло, и тот визжал, задыхаясь.

Мы подбежали к Коле одновременно: Лена, я с Алексеем и Гога Красавин.

Лена несколько секунд не могла вымолвить ни слова и ловила бескровными губами воздух, как рыба, выброшенная на берег. Короткие пряди темных волос, выбившиеся из косы, были мокры от пота и прилипли ко лбу. Она покачивалась, точно вот-вот упадет.

Красавин взял Смелого за ошейник. Коля сразу отпустил собаку, неловко поднялся с земли.

— Подлец ты! — с трудом выговорила Лена, взглянув на Гогу.

Впервые я видел Красавина так близко, почти вплотную. Лицо его, гордое и высокомерное даже сейчас, несмотря на испуг и растерянность, при взгляде на Лену приобретало странное и несвойственное ему выражение зависимости, почти мольбы; он бессознательно пытался скрыть это выражение, придать себе вид совершенно спокойный, и от этой внутренней борьбы у губ ложилась еле заметная морщинка, внушающая жалость и сострадание.

Потом я часто восстанавливал в памяти лицо Гоги Красавина таким, каким увидел его в тот вечер, и думал, что во всей этой истории не один раненый, а двое. И оба ранены тяжело.

Красавин медленно, не оглядываясь, брел к вольеру. Коля поднял с земли узелок с овощами и протянул его вслед Гоге!

— Возьми, Красавин! Для бобра!

Гога не отозвался.

Лена вдруг села на траву и заплакала, пряча лицо в ладони. Косы вздрагивали на ее худеньких плечах.

— Как же ты?.. — говорила она сквозь слезы. — Он бы тебя укусил… разорвал, а ты стоишь…

— Он бы не укусил, — испуганный горем девочки, бормотал Коля. — Разве он укусит, если не бежать? Никогда!

Вера в справедливость животных, природы, вообще всего мира не оставляла его. Издалека слышалось повизгивание собаки. Алексей осторожно и бережно помог Лене подняться, и она послушно пошла рядом.

Наутро прибежал Тимка и сообщил, что Гога протянул трос вокруг жилища бобра и вдоль троса бегает на цепи Смелый.

— Теперь уж не подойти.

Коля принял эту новость молча и на первый взгляд спокойно. Тимка не уходил; видно было, что он переполнен жалостью и сочувствием.

— И тебя Смелый не пустит? — после долгой паузы спросил Николай.

— Меня-то? Пустит, конечно…

Коля устанавливал на грядках тщательно обструганные палочки, вокруг которых будет виться горох, уже выбросивший на поверхность земли зеленые ростки. Он выпрямился, бросил палочки в междурядье и вынес из дому вчерашний узелок.

— Скормишь бобру! Ладно? — Помолчав, пояснил — Морковь тут и свекла.

— Да Гога ему дает все это… он старается! — горячо отозвался Тимка, желая, видимо, уверить Колю, что бобру не так плохо.

— Дает?.. Ну и ладно, — Отшвырнув на дорожку овощи в вышитом полотенце, Коля снова принялся устанавливать палочки вдоль посадок гороха, совершенно не обращая внимания на Тимку.

Тот постоял еще минуту и тихонько побрел к калитке.

С того дня Николай о бобре не говорил, а если кто-нибудь из окружающих случайно упоминал о нем, торопился уйти в свою комнату.

Но сам он ни на секунду не забывал о бобре, забывать он вообще не умел.

По вечерам, когда темнело, Коля отправлялся к вольеру, стараясь незаметно выскользнуть из дому. Сопровождать себя он позволял одной Лене, да и то делал это крайне неохотно.

Смелый встречал Колю хрипловатым злым лаем: он узнавал противника и не терял надежды свести с ним счеты.

Бобр появлялся в вольере не всегда; обычно он до часу ночи или до двух — позднее этого времени Коля не приходил домой — оставался в спальне.

Выглянув в вольер, бобр не спешил в воду, а долго стоял на всех четырех лапах, выставив отливающую серебром худую горбатую спину; потом поднимался на задние лапы и, опираясь на хвост, неподвижно-круглыми темными глазами глядел сквозь прутья на лунную дорожку, легко скользящую вдоль ручья, и бесконечный густой лес, который шумел на том берегу.

Теперь бобр не казался диким, бунтующим, непримиримым, и при взгляде на него представлялось, что он все время думает, думает по-человечески, сутки за сутками, то ли о красоте лесов, которые он прошлыми веснами много раз пересекал по полой воде, то ли о безысходности своего положения, одиночестве, неудачно сложившейся жизни, уже близкой, наверное, к концу.

Собака отмечала появление бобра ожесточенным лаем; вначале бобр отступал в спальню, но скоро привык к бессильной злобе Смелого и стоял не шелохнувшись.

Иногда я вечерами гулял близ вольера. И каждый раз одна и та же мысль настойчиво приходила в голову: удивительно, как бобры похожи на людей, во всяком случае своей способностью испытывать горе, ненависть к неволе!

Выждав, пока умолкнет лай Смелого, Коля свистел, подзывая бобра.

Тот вздрагивал, поворачивался всем телом, но еле заметно и сразу снова замирал так, что Коля всякий раз тревожно спрашивал Лену:

— Ты думаешь, узнаёт?

Но, хотя она не только из желания утешить, а с глубокой убежденностью утвердительно кивала головой, Коля не успокаивался.

— Что из того, если и узнает? — Он взглядывал на Лену с выражением, которое означало: «Все дело в том, верит ли! И можно ли верить?»

Как-то, свистнув и уловив почти неразличимое ответное движение бобра, Коля бросил ему морковь, захваченную из дому, но бросил слишком низко. Смелый взвился и перехватил ее на лету.

Вторая морковь, описав крутую дугу, перелетела за ограду, прямо к ногам бобра. Освещенная луной, она казалась яркой, как падающая звезда.

Бобр не сразу взял подарок, потом несколько секунд держал в передних лапах и стал грызть — вяло, медленно и степенно, будто просто из вежливости.

— Ест все-таки, — бормотал Николай, не сводя с него глаз. — Да разве так едят? — добавил он через секунду и уныло махнул рукой.

…Бросившись в воду, бобр стремительно плыл к ограде, нырял, подолгу не показывался на поверхности, а вынырнув, сразу погружался снова в безнадежной попытке отыскать лаз. Утомившись, он возвращался на берег и тут же скрывался в темной спальне.

Коля терпеливо ждал, не покажется ли бобр снова, и тоже уходил домой.

⠀⠀