Ручей старого бобра

⠀⠀ 6 ⠀⠀

Подробности событий, которые произошли в день получения посылки и вслед за тем, я узнал во время ночной беседы с Алексеем, а потом из разговоров с Леной, Лядовым, самим Колей и многими другими, но главным образом с Леной. Разрозненные детали постепенно слились в одно целое.

Во всем, что произошло, было много сложного, но одно казалось мне ясным: все дальнейшее сложилось бы совсем иначе, если бы Рагожская школа не переживала междувластия.

Василий Лукич заболел еще в марте. С назначением заместителя медлили, боясь, что слух о новом директоре дойдет до Зайцева и непоправимо потрясет его, и еще потому, что представить себе зайцевскую школу без Зайцева было очень трудно.

Наконец в мае, когда стало ясно, что, даже если Василий Лукич вернется к работе, произойдет это не скоро, назначили исполняющим обязанности директора школы Георгия Нестеровича Шиленкина, инспектора районо. Назначение произошло в спешке, и ни у работников облоно, ни у районных наробразовцев не было уверенности, что преемник Зайцева выбран правильно, но подыскать более подходящую кандидатуру не удалось.

Сразу после назначения Шиленкина Шаповалов, которого давно уже приглашали в область читать курс зоологии позвоночных, подал заявление об уходе из школы и через два дня выехал. Школа потеряла сразу двух, притом самых сильных, педагогов — это не могло пройти бесследно.

…Когда на следующий день после получения посылки Коля на собрании юннатов в обычной своей манере, то есть до непонятности коротко, рассказал о затеянных им опытах, воцарилась тишина. Особенная, несколько беспокойная обстановка на собрании обострилась потому, что в комнату неожиданно вошел Георгий Нестерович, которого ребята еще почти не знали. Шиленкин остановился у окна и кивнул ребятам. Молчание затягивалось. Наконец Селивановский, самый старший и уважаемый член кружка, сильный и незлобивый увалень, негромко спросил:

— Где же ты затеял… это самое?

Коля показал на карте участка:

— Двенадцатый квадрат. Я уже всё подготовил: вскопано и удобрено!

— Двенадцатый? — близоруко разглядывая карту, повторил Селивановский. — Как же, юноша? На двенадцатом помидоры по севооборотам!

Николай не успел возразить.

— А ты знаешь, Колобов, кто был этот самый Мендель, опыты которого ты задумал повторить? — по-прежнему глядя в окно, спокойно и раздельно спросил Шиленкин. — Монах, самый настоящий монах-мракобес!

Коля молчал, обескураженный. Он не ожидал такой атаки и чувствовал, что не в состоянии объяснить свой замысел. Была в нем прирожденная боязнь лишних слов. Каждое не абсолютно обязательное слово казалось ему фальшивым, с этим он ничего не мог поделать. Ребята переглядывались, обеспокоенные, не понимая сущности спора.

— Нечего ерунду разводить! — после длинной паузы иронически протянул Гога Красавин. — Конечно, Мендель был монах, монах гороховый. А тебе, Колобов, чего надо?

— А по-моему… Если Коле интересно, так что ж, — обвел всех ясным, спокойным взглядом маленький Лядов и, остановившись на Лене, ожидая, видимо, поддержки с ее стороны, спросил: — Правда?

— Не знаю, — тихо, с трудом отозвалась Лена. Потом, набрав воздух и приняв окончательное решение, громко добавила — Красавин прав. Колобову надо подумать и… прислушаться к критике, мне так кажется…

На улице Лена догнала Колю. Задыхаясь от бега, окликнула:

— Сердишься?

Он не нашелся что ответить, да она и не дала ему раскрыть рот, громоздя одно на другое:

— Ты никого не слушаешь, живешь не по-комсомольски, «мимо людей», как отец говорил. Ты…

Позади, над самым ухом, кто-то громко сказал:

— Верно, Ленка! Так его, монаха горохового!

Лена замолчала на полуслове и, обернувшись, увидела Гогу Красавина так близко и неожиданно, что испугалась даже и отшатнулась.

Очевидно, Красавин шел за ней от самой школы.

Пристыженная своим испугом, Лена гневно сказала:

— Шпионишь? Уходи!

— Что ты!.. — пробормотал Гога, отступая. — Я ведь только сказал: «Так его, монаха липового!» Что ты!

Коля стоял, положив руки в карманы, будто вся эта сцена совсем его не касалась.

— Уходи! — повторила Лена угрожающе.

Пока Гога удалялся, она смотрела вслед и думала: «Монах? Почему монах?» И вдруг, поняв, сама себе ответила: «Это из-за того, что Георгий Нестерович сказал про этого… про Менделя… Какой вздор!»

Она обернулась и увидела, что Коля медленно идет к дому. Ей необходимо было задержать его, не дать ему уйти, и она крикнула вслед первое, что пришло на ум:

— Принеси воды!

Он полуобернулся, махнул рукой и что-то ответил, но Лена не расслышала.

Коля долго не возвращался. Лена подумала, что ждать нечего, но не ушла, а продолжала стоять, прислонившись к забору.

Низко над головой нависла старая ветла и иногда касалась лица Лены теплой листвой. В этот влажный жаркий день дерево пахло, как распаренный банный веник.

Наконец появился Коля и протянул ей полную до краев алюминиевую кружку. Пить совсем не хотелось, но она выпила ледяную воду мелкими глотками и, отрываясь от кружки, спросила:

— Будешь продолжать… опыты свои?

— Конечно.

— Правильно, я тебе помогу. Вскопаем другой участок.

Она не могла бы объяснить, почему час назад мысль об опытах казалась ей вздорной и ненужной, а теперь представляется неверным, трусливым, почти низким отказаться от них, отступить. Эта перемена в ее отношении к Колиным планам произошла помимо ее воли, почти помимо сознания. Но произошла. Лена взяла Колю за руку и потянула обратно к школе. Стайка мальчишек, увидя Николая, прокричала нестройным хором:

— Монах! Монах! — и разбежалась.

Прозвище распространилось быстро; оно было необычное, непонятное и оттого интересное, легко запоминалось; к тому же маленькие ребята рады были случаю подразнить Николая, который никого не допускал к бобру.

Лена рванулась, и ей удалось задержать одного из мальчишек, самого неповоротливого. Тот побледнел, но смотрел, бесстрашно задрав голову, прямо в глаза.

— Ты что кричишь? Что это значит — «монах»? — допытывалась Лена, наклоняясь и положив ладони на плечи мальчика.

— Брось его! — махнул рукой Коля.

— Нет, пусть ответит.

Из-за угла товарищи пойманного наблюдали за развитием событий.

— Все кричали, а я что ж?.. — смущенно пробормотал мальчик.

Лена отпустила его и вместе с Колей свернула на пришкольный участок. Они миновали квадрат «двенадцать», ровный, бархатно-черный, разделанный с предельной тщательностью, и остановились в дальнем углу Оленьего загона.

— Тут, что ли? — спросил Николай.

— Давай, — кивнула Лема.

Олений загон окружен мелколесьем: березами и осинами, а дальше, где почва становится песчаной, — густым ельником. Когда-то здесь разжигали школьные пионерские костры, потом для костров отыскали другую площадку; обожженная земля покрылась мхом.

Коля и Лена с минуту стояли рядом. Сильно грело солнце, и в ельнике сонно стучал дятел. Вот он выскочил на опушку, три или четыре раза стукнул по коре, повертел головой и скрылся.

— Начнем! — предложила Лена..

По дороге они захватили две лопаты и грабли, так что можно было сразу приниматься за дело. В полдень стало жарко, и они спустились к ручью. Отсюда, сквозь густую листву, были видны вольер и плотина — результат прошлогодних трудов Бобростроя.

— Лядов умный все-таки. Да? — сказала Лена, проследив направление Колиного взгляда.

Николай с готовностью кивнул.

Раньше они часто спорили, а теперь с удивлением чувствовали, что согласны решительно во всем, в каждой мелочи. Это было до странности приятно, и время от времени они проверяли свое согласие.

Ручей был лесной, глубокий, и по черной его поверхности плыли ветки, листья, иглы хвои, а больше всего семена: сейчас, в начале лета, березовые сережки и тополиный пух; через месяц поплывут семена лип; они поднимут желтоватые крылья, как паруса, и бережно, точно на вершине мачты, понесут над водой круглое семечко на длинном стерженьке.

Всегда что-нибудь плыло по тугой и прохладной поверхности ручья. Это была дорога лесных переселений, как бывают дороги птичьих перелетов. Старые березы, липы и ивы склонялись над водой, как бы разглядывая своих детей, вспоминая далекое прошлое и думая о том, что увидит и испытает плавучая армия на длинном пути и что им, вросшим в землю, никогда не увидеть.

Шепот леса казался полным глубокого смысла — предостережений, советов, которые тысячи деревьев повторяли, каждое по-своему, но все согласно, не перебивая и не споря друг с другом.

Иногда, увлеченные общим движением, от берега отрывались островки ряски, среди которых покачивались зеленые стебли водорослей. Задремавший водяной жучок плыл на непрочном зеленом кораблике. Ручей осторожно и неторопливо нес свой груз, чуть убаюкивая путешественников.

Пройдет немного времени, и где-нибудь закрепится легкое и веселое семечко тополя; дубовый желудь зароется во влажную прибрежную землю; флотилия семян липы причалит к освещенной солнцем пристани и, может быть, превратит паруса в крылья, отыскивая на берегу лучшие места; потом молодая березка пустит корни среди степных трав, вырастет и вечно будет покачивать кудрявой головой, силясь вспомнить лес, где она родилась.

Николай поднялся вверх по ручью — навестить бобра.

Лену он не взял с собой: когда он находился с бобром и наблюдал за ним, ему мешало присутствие даже самого близкого человека. Лена сразу поняла его извиняющийся взгляд и сказала, что ей совсем не хочется идти:

— Тут хорошо, я устала и лучше отдохну.

Коля вернулся минут через сорок. Намочил косынку Лены в ручье, чтобы солнце не пекло девочке голову, сорвал белую водяную лилию, но подарить не решился и бросил ее в воду.

Семена, водяные растения, листья, ветки плыли и плыли, скрываясь за поворотом.

Отдохнув, Коля и Лена поднялись на поляну. К четырем часам они почувствовали волчий голод, побежали домой, наскоро пообедали и снова вернулись.

Они осваивали свои владения день за днем и час за часом. Шли дожди, и они построили шалаш; как-то в грозу они просидели в шалаше два часа, гордясь тем, что ни одна капля не проникает сквозь переплетение веток. Свет молний мгновенно заливал мох на поляне, видимой сквозь низкий лаз шалаша, черные стволы елей, острые листья ландышей.

Они сидели в шалаше долго, потом решили, что дома волнуются, выбежали и сразу промокли.

Лена назвала шалаш «Хижиной десяти молний».

В ручье они открыли заливчик, где водились пиявки, и окрестили его «Заливом спрутов». Другую бухточку, с длинными и гибкими вьюнами, которых Коля ловил корзиной, назвали «Бухтой змей». У края поляны возвышалась муравьиная куча, а неподалеку другое племя муравьев построило подземное жилище с наклонными ходами. Лена окрестила это место «Сражающиеся города», хотя нельзя было сказать точно, сражаются или дружат друг с другом жители муравьиных поселений.

В эти дни Коля и Лена отдалились не только от школы и школьных товарищей, но и от домашних. Но Алексей и без слов чувствовал, что Николай не так взбаламучен, как прежде, что он стал ровнее, спокойнее, а мать Лены, которая никак не могла оправиться после смерти мужа, вообще не замечала ничего кругом. Ребят не донимали вопросами и оставили в покое, а это было необходимо им сейчас больше всего.

В школе Колю по-прежнему дразнили «монахом», но ребята замечали его отсутствующий взгляд, а дразнить человека, никак не отвечающего на твои приставания, — дело скучное. Словом, все успокаивалось.

Лена и Коля не договаривались скрывать свою работу, но и без такого договора не рассказывали о ней никому и шли на полянку окольными тропками: берегом ручья или в обход пришкольного участка, через лес, выбирая часы, когда меньше вероятий встретить посторонних, чаще всего — раннее утро.

Встречаясь на полянке, они всякий раз обменивались таким взглядом, будто снова избежали невесть какой опасности, и садились передохнуть у шалаша.

Сидели и ждали, пока появится дятел, со стариковской пунктуальностью совершающий утренний облет своих владений. Иногда им казалось, что, кроме них двоих, еще и дятел посвящен в задуманное.

Однажды вечером, когда почва была уже подготовлена и работа подходила к концу, Коля, как обычно, направился к бобру, но вернулся с полдороги и предложил Лене:

— Давай вместе!

Она согласилась.

В вольере было полутемно, но Лена чувствовала тревожный взгляд мальчика, все время перебегающий с бобра на нее.

Она понимала: Коля боится того, что бобр встретит ее воинственно, а сама она отнесется к бобру равнодушно.

Но все обошлось благополучно.

Она не сказала про бобра ни «какой миленький», ни «какой пушистенький», как сказали бы другие девочки, но Коля понял, что зверя она «приняла», и снова благодарно почувствовал важнейшее для него сейчас состояние согласия, сходного взгляда на мир.

Он как будто не обращал на Лену внимания и занимался обычными делами: кормил бобра, чистил помещение. Она тоже молчала, стараясь не мешать ему. Только перед уходом Лена погладила бобра — без опаски, медленным и спокойным движением, как гладят собаку, полностью доверяя ей.

Когда они вышли, над лесом уже высоко поднялась луна, но поверхность ручья была затемнена тенью, отбрасываемой стеной леса; только к ближнему берегу жалась узкая серебряная полоска, изогнутая тут, в излучине, словно месяц на ущербе. Они стояли долго и видели, как полоса эта растет, остро наточенной саблей разрезая ручей.

Потом свернули на полянку, чтобы захватить лопаты, но ушли не сразу, переглянулись и, прислонив черенки лопат к деревьям, забрались в шалаш.

— Маленькой я любила сидеть под столом. Ты тоже?

Он кивнул.

— Или в пещеру забраться, у нас горы и пещер много. Тихо, вода капает. Мы с отцом часто в горы ходили. Выберешься если вечером, звезды не так, как тут, — она протянула руку вверх, касаясь пальцами веток шалаша, — а везде; и впереди, и под тобой — низко, у моря.

— А я люблю в лесу. Ляжешь и лежишь… Или в высокой траве.

— Да, это тоже хорошо, — подтвердила она. — А после войны я в пещере один-единственный раз была. Не могу — бомбоубежищем пахнет. Понимаешь?..

Коля проводил Лену и вернулся домой около полуночи. У Алексея сидела Алла, и Коля тихонько прошел к себе.

Уже прощаясь, Алла сказала:

— Имей в виду, Шиленкин под Кольку подкоп строит. Это не Колька прошел?

С посторонними она называла мужа по фамилии.

— Не знаю, — отозвался Алексей.

— Он, — прислушалась Алла к удаляющимся шагам. — Не люблю я твоего Кольку, но ты имей в виду все-таки!

— Что за подкоп? — встревоженно допытывался Алексей.

— Разве у него узнаешь, у Шиленкина? — Она зевнула и потянулась. — Но строит, это точно. Они там чего-то о Кольке разговаривали, чего-то он там небедокурил, Колька, и Шиленкин сказал: «Это дело надо обобщить». Я сама слышала. Он если говорит: «Надо обобщить», — хорошего не жди. Уж я знаю!

Алексей промолчал.

— Не везет мне на женихов, — продолжала Алла с полуулыбкой на сонном лиде. — Аристов… тот малахольный. Паж. Знаешь, у этого, у Дюма, были такие пажи. Разве с пажом проживешь?.. Ты водку любил, а не меня. Шиленкин?.. Он бог его знает что любит, но тоже только не меня.

— Сама ты себя не любишь, — вздохнул Алексей.

— Это ты от Василия Лукича слыхал, за ним повторяешь? — насторожилась Алла.

— Сам додумался.

— Сам? Не похоже… — Она шагнула к столу и посмотрелась в бритвенное зеркальце. — Почему не любить? Любить еще можно. — Потом заторопилась — Ну, я пойду, а то Шиленкин, не ровен час, начнет «обобщать». — У дверей остановилась и еще раз повторила — Так что насчет Николая ты имей в виду. — Оглядевшись по сторонам, заметила: — Голо как тут. Хоть бы Колька цветов принес. А то неуютно, нежилью пахнет.

⠀⠀