Ручей старого бобра

⠀⠀ 11 ⠀⠀

С тех пор прошло десять лет. За этот долгий срок я ни разу не был в Ра́гожах: всяческие жизненные заботы захватили меня, не позволяя свободно распоряжаться временем. А месяц назад я отправился в дальнюю командировку, увидел из окна вагона знакомые леса, за деревьями мелькнуло здание депо, школы. Я впопыхах засунул вещи в чемодан и едва успел выскочить на ходу, когда поезд уже набирал скорость после минутной остановки.

Выскочил и почувствовал, что поступил правильно, что было бы совершенно непростительно проехать мимо.

С Алексеем мы изредка, раза два в году, обменивались открытками, и я знал, что он с братом уже не живет в Рагожах, но все-таки прежде всего пошел на Лесную, к дому Колобовых, в котором столько было пережито.

Дом был заколочен, и я почему-то обрадовался, что он, по-видимому, не продан и когда-нибудь снова заживет прежней жизнью.

Сад и огород, в былые времена разделанные с такой тщательностью, заросли травой. Запустение пошло на пользу только лупинусам: неприхотливые и жизнеспособные, они от ограды пробились до самого крыльца и на осеннем ветру, как кастаньетами, постукивали сухими коричневыми стручками.

Я постоял минуту около дома и свернул в школьный парк, тенистый, похорошевший и необычайно разросшийся за прошедшие годы. У кабинета директора я помедлил, испытывая странное волнение, словно нечто очень важное, чрезвычайно важное для меня, и не только для меня, зависело от того, кто окажется в директорском кабинете: Шиленкин, что представлялось в ту минуту всего более вероятным, Василий Лукич, о судьбе которого я давно уже ничего не слыхал, или кто-либо еще…

— Войдите! — не сразу отозвался на стук знакомый суховатый и сдержанный голос.

У письменного стола, боком к двери, стоял Яков Андреевич Чиферов и перебирал книги — может быть, пополнение пушкинской библиотеки. Он несколько постарел, кожа стала суше и приобрела желтовато-пергаментный оттенок, черты лица смягчились.

Чиферов узнал меня не сразу, но, вспомнив наконец, по-видимому обрадовался, пригласил к себе, и, беседуя, мы провели с ним много часов.

От Якова Андреевича я и узнал о событиях, завершающих эту историю.

…Шиленкин уехал из Рагожей примерно через полгода после памятных мне событий.

Сказались ли в этом поступке размышления, вызванные мудрым советом Рябинина переменить жизненное поприще: способен ли был Шиленкин продумать свою жизнь, посмотреть на нее со стороны и воспринять этот совет?

Из слов Чиферова явствовало, что такой способности Георгий Нестерович не обнаружил.

Первое время он, правда, выглядел растерянным, не проявлял свойственной ему неуемной административной энергии, но по истечении самого короткого срока вернулся в прежнюю форму, очень устойчивую у таких людей, почти не поддающихся посторонним влияниям.

Покинул он пост «исполняющего обязанности», потому что Василий Лукич начал поправляться, перспективы быстрой и беспрепятственной педагогической карьеры в Рагожах затуманились, а тут кстати прибыло письмо от бывшего сослуживца, занимающего довольно высокий пост, с предложением возглавить какое-то торговое учреждение.

Собрался и уехал Шиленкин с наивозможной быстротой, а Алла осталась, так как на новой работе квартиру обещали предоставить несколько позже.

Она осталась временно, но переписка ее с мужем становилась все более редкой, и обнаружились в этой переписке даже не разногласия, а полная чужеродность и ненужность этих двух людей друг другу. Вскоре Алла перебралась в дом Зайцева и ухаживала за стариком до самой его смерти, которая произошла неожиданно, на уроке, два года назад.

Алла очень изменилась, окончила заочно педагогический институт и преподает литературу.

— Учительствует хорошо, — сказал Чиферов.

Аристов, который работает сейчас в Сибири, в большом бобровом заповеднике, несколько раз приезжал за нею, предлагал, почти умолял ее «начать жизнь сначала». Алла принимала его с благодарной нежностью, но выйти замуж отказалась наотрез: «Теперь уже поздно».

Смысл жизни для нее сейчас в учительстве и школьном зайцевском музее, ею и организованном в память о Василии Лукиче, который первым разглядел в ней человека и видел всегда, даже когда этот внутренний человек скрывался бог его знает на какой глубине.

Коля долго и тяжело болел. И в душевном выздоровлении его решающую роль сыграл Аристов. Вернувшись к концу лета сорок восьмого года из командировки и узнав о гибели бобра и обо всем, связанном с этой гибелью, он договорился с начальством и, как-то явившись в школу, предложил использовать пустующий вольер, поселив там шестерых бобрят с разрезанными хвостами, которые остались памятью о непринятой нежности и неудачной, одинокой жизни старого бобра.

— Звери, сами видите, некондиционные, для промыслового разведения непригодны, так как нуждаются в специальном уходе. А вы могли бы вырастить. Мы вам доверяем, — сказал он юннатам. — Но только если за все это возьмется Николай Колобов.

Коля, который за версту обходил опустевшее жилище бобра, почти не посещал школу, пришел в вольер сперва тайком, один, по секрету даже от брата, и познакомился с шестеркой тощих, явно нуждавшихся в заботливом уходе бобрят. С тех пор он стал поправляться.

Через год по Колиному настоянию вольер сделали открытым, и пара молодых бобров перешла на дикое положение, построив себе хатку в километре вниз по течению. Еще через год другая пара уплыла во время паводка уже гораздо дальше от главной базы. Николай и Тимка Красавин, главный Колин помощник по бобрам, отправились на лодке в экспедицию за переселенцами. Они отыскали бобров за сто километров, в протоке реки Чернушки, у села Луговое. По дну прозрачной реки уже тянулась прямая линия основания будущей плотины, а в роще на берегу виднелись обильные бобровые погрызы..

Надо было сделать так, чтобы зверей, и по природе доверчивых да еще избалованных жизнью среди друзей, на всем готовом, никто не тронул, не убил подлый браконьер, каких еще много. Николай и Тимка отправились в село. Директор школы разрешил им собрать старших ребят. Коля рассказал все, что знал о бобрах, и попросил школьников Лугового взять на себя охрану нового бобриного поселения.

Предложение это было принято восторженно. Так возникло межшкольное общество содействия разведению бобров, получившее имя «Общество старого бобра».

За десять лет по ручью, реке Чернушке и прилегающим к ним водоемам появилось еще несколько бобриных поселений, и везде силами ближайших школ создавались отделения общества.

После окончания школы Коля и Лена поступили на биологический факультет. Теперь они работают на Дальнем Востоке над проблемами звероводства и выведения новых пород пушных зверей. Два года назад Коля и Лена поженились.

Алексей поселился недалеко от брата и работает начальником вагоноремонтных мастерских крупного железнодорожного узла.

⠀⠀

Разговор наш окончился поздно. Яков Андреевич приглашал остаться у него ночевать, но было уже половина второго; до пяти часов, когда проходил мой поезд, укладываться не имело смысла. И хотелось еще пройтись в эту теплую осеннюю ночь по знакомым местам — «повспоминать».

В школьном парке я отыскал могилу Зайцева. На плите красного мрамора прочитал: «Василию Лукичу от дочерей и сыновей». Вся плита была покрыта сотнями высеченных на мраморе подписей.

Могила расположена на месте, которое указал когда-то сам Василий Лукич, рядом с пеньком, где я натолкнулся в свое время на аристовские стихи. Все кругом покрыто багряной и золотой опавшей листвой; старый пень почти совсем ушел в мягко шуршащее при порывах ветра лиственное одеяние. И, наклонившись, я скорее угадал, чем прочитал, смытую дождем строку:

…Поезд опаздывал. Уже начало светать. Там, за железнодорожным полотном, листва вдруг раздвинулась, и на опушку в царственном спокойствии, гордо закинув головы, вышла пара огромных лосей с маленьким лосенком позади. Они словно показывали детенышу мир, в котором тому предстояло жить. Мир трудный, но огромный и прекрасный.