Рублевская Л.И. - Рыцари и Дамы Беларуси. Книга 3 - 2018

ТОЛСТОВЕЦ ИЗ СКИДЕЛЯ. ПЕТР СЕВРУК (1905—1929)

«Ён памалу звыкся з тоўстымі сценамі з цэмантовым памостам, з моцнымі кратамі, з жалезнымі дзвярмі, з дзесяцьмі мінутамі шпацэру ў круг па двары вастрогу, з дрэннай стравай і г. д. Жыццё не кацілася, а пхнулася, але жыць прыходзіцца, і ніякія абставіны не могуць яго стрымаць, пакуль у сэрцы б'ецца кроў».

Это отрывок из дебютного рассказа «Гісторыя аднае смерці» в журнале «Студэнцкая думка» 1924 года, подписанный скриптонимом «П. С-к». Под ним скрывался девятнадцатилетний паренек из Скиделя Петр Севрук.

Спустя годы его отец, крестьянин Якуб Севрук, держа на коленях маленького племянника Миколу Деленковского, показывал малышу на фотографию и объяснял: «Гэта мой сын, твой дзядзька Пеця... Памёр ён ад сухотаў. Малады яшчэ быў. Але разумны. Пісьменнікам стаў бы...»

Увы, причиной смерти Петра Севрука была не только чахотка, «сухоты». Во время последнего ареста в польской дефензиве его избили так сильно, что жандармы хвалились: «Все, более не жилец...» Избавились, мол, от «революционера».

По иронии судьбы этот молодой деятель Товарищества белорусской школы в Западной Белоруссии был убежденным противником всяческого насилия. Более того, он не любил политических игрищ и яростно сражался против того, чтобы белорусское культурное движение в них втягивали: «Не политическая организация ведет к освобождению, а только развитие и самосовершенствование людей».

Один из его псевдонимов был... Плебей.

Когда читаешь дневник этого человека, в очередной раз делается невыносимо обидно за нашу культуру: сколько оборванных судеб! Этот юноша, не доживший до двадцати пяти, мог стать видным национальным философом, глубоким писателем (стихи его представляются мне менее совершенными и оригинальными, нежели проза и публицистика). «Только отрезвившись и взглянув на дело со своей неизменной критической точки, я нахожу действительное понимание дела». Он, подвергавшийся арестам и пыткам за участие в белорусском движении, брал на себя смелость критиковать это движение за «выкарыстанне нацыянальнай тэматыкі толькі з дэмагагічнымі мэтамі, бясконцыя запазычанні ўсходніх ды заходніх ідэалогіяў». И был готов отдать жизнь за просвещение своего народа, за его независимость. И отдал. «Любоў да ўсяго роднага — мовы, звычаяў, песні — ёсць падставай праўдзівай культуры».

Первая мировая война. Сотни тысяч белорусов оказались беженцами. Семья Севруков из Скиделя осела в Липецке. Не то чтобы там было сытно... Сестра поэта Мария вспоминала: «Збіралі проса ў полі, пяклі ляпёшкі і іх елі. Бацька служыў ахоўнікам на станцыі, на сям'ю прыносіў палову вядра нейкага страшнага чорнага супу з мёрзлай бульбы, яго і елі. На вуліцы ў Ліпецку падалі ад голаду і паміралі людзі».

Но все же дети получили возможность учиться. Петр читал запоем: «В Липецке я поглощал почти по 8 книг в два дня». В пятнадцать лет ему поручали заниматься русским языком с младшими классами.

А еще Петр и его сестры приобщились к движению толстовцев. Недалеко от Липецка, на станции Астапово, в 1910 году умер проезжавший мимо больной старик... Гений русской литературы Лев Толстой. Когда в Липецке поселилась семья Севруков, станция называлась уже «Лев Толстой», а увлечение учением писателя было невероятным.

1921 год. Начавшийся голод вынудил семью отправиться на родину. Переполненные теплушки... Как-то удалось уехать только благодаря тому, что отец присмотрел свободное местечко: «Колокол везет какой-то старик в Минскую губернию в отдельном вагоне. Решили попроситься в вагон к колоколу. После долгих просьб старик разрешил нам перегрузиться в вагон. Теперь будем спокойны до Осипович». Так поэт Петр Севрук и двигался в сторону Беларуси — вместе с колоколом. На станции Новозыбково от поезда отстал отец: «Ушел покупать картошку, а поезд тронулся. Он прыгнул на тормоз, но был стащен милиционером». Как-то потеряли продовольственные карточки... Когда проезжали через советский Минск, довелось регистрировать провозимую литературу, что Петра возмутило — это он еще не знал польских обысков. Но вот и родной Скидель.

Деньги пришлось добывать тяжело, случайными работами. Вместе с родителями Петр доставлял бревна из Спушанского леса на станцию, перевозил зерно для соседа-перекупщика. Сестра Мария вспоминает: «Нават не спалі па-людску. Мы, чатыры сястры, мясціліся на ноч на двух сенніках на падлозе. Браты Іван і Валодзя спалі на палацях, а Пятро на лаве слаўся».

При этом юный толстовец и поэт рассуждает в дневнике: «В Липецке я лишь учился, но не имел никакого физического занятия. Все время поглощали у меня книги, так, что от них голова кружилась. Здесь же, начиная с весны и кончая осенью, на каждый почти день есть работа. Работа веселая, полевая, с солнцем и природой. Нет труда прекраснейшего и здоровейшего, как земледельческий труд... Какой-то захватывающий интерес доставляет смотреть на беспрерывное погребение травы и сухих колосьев и поднятие сырой земли... Кто знает полевой труд, тому театров не нужно. Театр волнует, порождает бурные чувства, а полевая работа дает спокойствие и сладость».

И все же Петр тоскует по книгам. Для него нет сомнений: нужно заниматься просвещением народа. И нужно делать это на родном языке, ибо «зберагаючы сваю нацыянальнасць, сваю мову, чалавек зберагае адзінства чалавецтва — спавяданне свае душы... Кожны, хто адракаецца сваёй мовы, каб прыняць іншую, больш «культурную» мову, гэтым самым робіць сябе здраднікам культуры... І каб нават адзін чалавек пажадаў вясці культуру ў тэй мове, якая ўсімі паганьбавана, дык... тым вялікшыя плады яго працы маглі б быць». Петр включается в работу Товарищества белорусской школы. В доме Севруков собирается молодежь. Устраиваются диспуты, спектакли, вечера, на которых звучит белорусская поэзия — Петр особенно любил Максима Богдановича, которому посвятил два стихотворения. Там же, в доме, библиотека Товарищества белорусской школы. Газета «Беларуская ніва» пишет: «Загадчыкам бібліятэкі пры Таварыстве зьяўляецца Пётра Сяўрук, пасьледавальнік Талстога, нічога супольнага ня маючы з палітыкаю, у перакананьнях якога ёсьць нялюбасьць да ўсялякай палітычнай барацьбы, але які ёсьць прыхільнікам беларускага культурнага адраджэньня».

Петр — тонко организованный человек.

«"Я назову свободной ту душу, которая действует по внутренним мотивам неизменных начал, свободно воспринятых ею",— говорит Уильям Чаннинг. Это самое точное определение свободы. Чтобы приобресть свободу, надо испытывать ее в самом себе, а не ожидать ее откуда-то от чего-то. А испытывать свободу в самом себе доступно человеку в том случае, когда он самовоспитанием, саморазвитием, самообразованием доводит себя до такой ступени нравственно-религиозной высоты... Прав Ганди, говоря: "Пусть трусы не прикрываются непротивлением. Лучше насильник, чем трус"».

Петр — не из боязливых. Ради духовной работы готов жертвовать всем. Был высокий, красивый, девушки заглядывались. Но принципиально отказывался от флиртов. Во время танцулек под гармошку сидел за столом, уткнувшись в свои тетради...

Но как ни декларировал неприятие политической борьбы, оказался в нее втянут. Вскоре Петра арестовали в первый раз. «Оправдалось то, чего не ожидал и не мог ожидать! Тюрьма открыла свои двери. Никогда, никогда не мог ожидать, чтобы найстрожайшая польская власть могла продержать меня за дверями единственно за то, что хотел жить культурной жизнью, читать книги, творить и мыслить. Но книг негде достать. Ограничился выпиской газеты. Конечно, газету выбрал более правдивую, белорусскую, и вот за это тюрьма».

А далее к арестам и обыскам пришлось привыкать.

«Мороз стоит крепко уже второй день. Холодно... Нет ни обуви, ни одежды... Хожу в рваных ботинках, подвязанных проволокой, и в одном кафтане... Кого же винить?.. Виноват, конечно, не отец, не семья... виновата та бесконечная «обжора», которая пожирает труд миллионов рабочих». При этом Севрук считает, что «существующий строй изменится тогда, когда люди нравственно-религиозно усовершенствуют себя». Просвещением он готов заниматься, становится председателем Гродненской окружной управы ТБШ. Но однажды ему было поручено раздать карточки для голосования. Петра арестовали. «Помещен я был в камере один, и притом было отнято все, что было у меня. Ни карандаша, ни бумаги не было, только начерченные карандашом или гвоздем надписи или лозунги на стене свидетельствовали о том, что в камере когда-то были заключены другие такие же, как я. Я почувствовал какую-то близость к этим своим предшественникам и выразил это чувство начертанием на стене следующей фразы (по-белорусски): "Я адзін, але я адчуваю прысутнасьць кожнага, хто тут быў, бо я злучаны з імі адной доляю"».

Весной 1929 года Севрук обратился с письмом к Игнату Дворчанину, лидеру белорусского посольского клуба «Змаганне»: «Адно, што зрабілі «правадыры» нашага народу...— гэта нейкая недарэчная фікцыя сялянска-работніцкай еднасьці, адчуваная па шаблону розных сацыялізмаў і марксізмаў... Мы чулі розныя ўсхваленьні гэтай ідэалёгіі, толькі ніхто не сказаў нам, дзе яна вырасла... Яна вырасла з сацыялізму, створанага работніцкім рухам заходняе Эўропы і створана з матэр'ялаў, сфабрыкованых машынамі партыйнае палітыкі; і гэты вось вытвар прынесены на грунт народу бадай выключна сялянскага, зусім незнаёмага ні з сацыялізмамі, ні з палітыкамі, і нават мала знаёмага з самім сабою...»

Но в глазах польских властей Севрук такой же враг, как коммунисты. Очередной арест... Избиения, издевательства... Отпущенный домой, Петр так и не оправился.

Среди его бумаг сохранился листок настенного календаря от 4 октября 1929 года, вырванный сестрой поэта,— это был день, когда ее брат умер.