Секретарь

Глава 17 Тяжкие последствия героизма

— Мусора всех гоняют, наши на деревья залезли, так и оттуда выгнали. Народу набежало, жуть!

Илья в красках рассказывает, как взрывали бомбу. Официально объявили, то она упала на город в сорок втором году. Тогда еще тут вдоль набережные были пойменные луга, и она мягко вошла в болотину не взорвавшись. Армейские саперы ее осмотрели и решили больше не трогать. Проще подорвать и не рисковать. Потому что везти на ближайший полигон через весь город. Подошедший ко мне в больницу майор сухо поинтересовался случившимся.

— Зачем было соваться? Это наше дело.

— Ситуация, товарищ майор, вышла из-под контроля. Экскаватор мог задеть бомбу, а там целый детский сад на прогулке.

Военный пожевал губами и вздохнул:

— Все равно не по инструкции.

— Взрывать будете?

— Как положено. Бомба в плохом состоянии. Развалится при транспортировке, и что там сработает, никому не известно.

— Удачи, товарищ майор.

Военный пожал мне руку и удалился.

К сожалению, самосвал также пошел «под нож». Но это уже пусть стройконтора разбирается, кто виноват. Я школьник, и с меня взятки гладки. Осторожно здоровыми бульдозерами вокруг котлована соорудили бруствер, затем врубили сирены и взорвали.

— Кааак бахнет! Галки и вороны в воздух поднялись и как начали орать. И мы орем, и народ кричит!

— Никто хоть не пострадал?

— Да были, — Фима усмехнулся. — Парни с соседней школы с лестницы свалились. У одного перелом и гипс.

— А скажет, что пострадал от бомбы.

Мы смотрим друг на друга и ржем.

Это выход тревогам и волнениям прошедшей недели. Погулял, называется, последние каникулы. В школе все повторилось. Вокруг меня образовался некий «круг отчуждения». Герой должен быть один! За короткий период времени мое имя снова было на устах миллионов. Шучу. Но внимание посторонних мне здорово докучало. Несколько дней после уроков меня поджидали подростки из других школ, чтобы одним глазком посмотреть на «героя».

Учителя подчеркнуто вежливо здоровались в коридорах. Директор просто светился от счастья. Воспитали пионера-героя! Чую через пару лет наверняка здесь будет висеть доска, посвященная моему подвигу. Вот чего мне точно не надо! Спасибо кому-то на небесах. Уверен, что это их гнусные происки. Или я оказался в нужное время и на нужном месте? В какой-то момент подумал: а вдруг трагедия в том мире все-таки случилась? Ничего точно сказать по этому поводу не могу. Но хоть как-то примирился с действительностью.

А она не радовала. В классе круг общения сократился. Илья да Светка. Ростикова здорово удивила, часто появляясь вместе с Черненко. Что она в нем нашла? Ха-ха, ревнуешь, братец? Но меня такое положение дел особо не волнует. Общения на ином уровне хватает, даже чересчур. Я еле отбился от выступления на общешкольном собрании. Сослался на проблемы со здоровьем. По этой причине получил освобождение от физкультуры. Иван Иванович шепнул, что пятерка и так мне обеспечена в аттестате. И то ладно!

Николай Иванович и Сан Саныч крепко пожали при первой встрече руки, но по здравомыслию от банальностей в виде похвалы отказались. Я же, пользуясь оказией, полностью погрузился в учебу. Добил концы, нахватал пятерок и усиленно готовился к экзаменам в университет. Блат блатом, но сдать их лучше на пятерки. С литературой мне помогал Сан Саныч, практика у Марго закончилась. С ней было весело, но излишне отвлекала от дела. А устный экзамен по русскому языку — это очень непросто. В нем столько странных правил. Мы зачастую пишем грамотно, но откуда и почему не помним. Мне же по выбранной профессии требуется быть в этом плане докой.

Отбиться от назойливых журналистов удалось еще в больнице. От лица власти меня посетил сам Георгий Дмитриевич Грушайло. Видимо, решил, что лучше это сделать со знакомым персонажем. Он вошел в палату, облаченный в белый халат, долго тряс руку на камеру, только с ним меня сфотографировали для прессы. Затем все выгнали, и я попросил о помощи.

— Не хочу быть плакатным героем, Георгий Дмитриевич. Уж увольте от такого интереса. Вышло и вышло!

— А что так? Многие мечтают о подвиге.

— Георгий Дмитриевич, мне внимания хватило доселе. Но там заслуженно.

Второй секретарь обкома с интересом на меня глянул, подумал и согласился.

— Наверное, ты прав. Шумиха тут не нужна. Опубликуем в областной газете и… в «Комсомолке». Ты же там вроде внештатно работаешь?

— Собираюсь. Сначала экзамены сдам.

— Слышал-слышал. Считай, что уже поступил.

Я надулся:

— Хочу честно на пятерки сдать.

Грушайло посмеялся, но, видимо, от принципиального максималиста ничего другого не ожидал.

— И это хорошо! Знания нам всегда пригодятся.

Он оставил авоську с фруктами, свежи газеты и вышел.

Я же попытался пробраться в палату к Наталье. Она уже пришла в себя и наверняка хочет меня видеть. Внезапно медсестра преградила мне путь и строгим голосом объявила:

— Вас, молодой человек, категорически просили сюда не пускать.

Дверь распахнулась, и в коридоре появилась мама Мария. Она заметила меня и взглянула так, что я тут же понял, кто дал это указание. На душе сразу похолодела, но что я ожидал от матери, покалеченной мной девочки? На следующий же день потребовал, чтобы меня выписали. Лучше зарыться в учебу и работу, чем есть себя поедом. Это я из своего старого будущего помню. Да и не было у меня особых проблем со здоровьем.

Так что вскоре меня встречала «родная редакция». Секретарша Людочка торжественно вручила газету с моим портретом. Ушлый фотокор смонтировал с фоном из самосвала. Заметка была короткой, но сердечной, чувствовалась рука Хватова. Главред Булганин светился от радости. Мало того что они первыми в Союзе отметились движением «Вахта памяти», так еще и ее зачинатель оказался настоящим героем. Так что после экзаменов меня ждали здесь. Кстати, в бухгалтерии тоже. Деньги за прошлый месяц я по причине отсутствия в офлайне так и не получил.

Получив несколько заветных бумажек, я поспешил на второй этаж. Хватов пребывал в творческом беспорядке. В пишущую машинку заправлены чистые листы бумаги, в корзине у двери их уже целая куча. Вениамин любил неудачные черновики скручивать в шарик и кидать в корзину навесиком по- баскетбольному. Чаще всего у него получалось.

— Наш герой! Живой и невредимый. И даже ноги на месте.

Хватов радостно подскочил с кресла и ёрнически начал ощупывать меня на предмет нехватки одного из органов.

— Отделался железным лбом, сэр.

— Эх, угораздило же тебя.

— Так должен был поступить любой советский гражданин. Да все проще, Вениамин. Ситуация, и никуда не деться.

Выражение на лице журналиста незаметно изменилось. Он смотрел на меня всерьез.

— Рисковый ты парень, Степа! Но таким обычно везет. Слушай, ты свободен?

— Ага. Завтра еще на больничном.

— Тогда не отвертишься. Этот хороший, старые друзья подогнали для особого случая.

— Да я не против. Тебе на собрании профкома отвечать.

— За что?

— Спаивание несовершеннолетних.

Хватов поржал и достал из сейфа фигуристую бутылку. Я только понял, что это какой-то мажористый армянский коньяк. Хватов живо начислил нам по небольшой рюмочке, каковые достал оттуда же. Видимо, они предназначались для особых случаев. Закусывали лимонными карамельками.

— Давай за тебя! Чтобы и дальше везение не кончалось.

Неплохо прошло! Ароматный и мягкий бренди.

— Ну как?

— Спиться с вами можно!

— Так это проверка. Если тебя начнет тянуть к выпивке, то лучше сразу сменить профессию.

Я с интересом поглядываю на журналиста. В самом деле — сколько у него мертвецов в прошлом запрятано? Но с чем можно точно согласиться — работа хорошего журналиста — это несколько сряду прожитых жизней.

— Дельная мысль. Но пока к этому меня склоняете вы или женщины.

— Вот как? — Хватов бросил взгляд в сторону открытой двери. — Лида тебя что-то забыла.

— Она с другим и там все нормально.

Вениамин налил еще по одной и убрал бутылку в сейф:

— Знаешь, у тебя есть задатки репортера.

Я с любопытством разглядывал внутренности железного шкафа, древнего, как допуск НКВД. Коньяк спрятан где-то в глуби. Папки с бумагами, запасные ленты к машинке. Дырокол даже валяется. Его там прятать зачем? Чего только там не напихано.

— У тебя там случайно оружие не лежит?

— Почему бы и нет.

К моему огромному удивлению Хватов достал из сейфа смутно знакомый пистолет с характерной ручкой и стволом.

— Это же…

— Вальтер тридцать восьмой! Трофейный, по случаю достался.

Я судорожно вспоминаю правила для хранения оружия в Советском Союзе. Вроде в деревне для охотничьих ружей и не надо было никакого разрешения. Но пистолет, да еще немецкий? Задаю наводящий патрон.

— И патроны есть?

Хватов хмурится:

— Пострелять хочешь? Это надо погоду ждать. Давай, как снег сойдет, на выходные скокнем. Заодно шашлыки и прочее.

Вот что ему отвечать? Ничего не боится. Завидую. А я чуть не обосрался со своим подвигом. То ли так коньяк подействовал или разговор, но вышел я из редакции окрыленный. Будь как будет!

Неожиданным итогом моего геройства стали разрешения нескольких доселе упертых мужиков-ветеранов дать интервью. А люди эти были непростыми. Например, бывший милиционер, служивший в армейской разведке с рядом наград на мундире. Он меня чуть не турнул по лестнице в январе, сейчас же принял с объятиями.

— Читал-читал. Парень, ты годишься в разведку. Увидел, четко рассчитал и рванул! Так мы и поступали на фронте.

К концу интервью я осознал, что две трети рассказанного нельзя пускать в общий альманах. Жутко интересно, но страшно. Как переходили по ночам линию фронта, резали зазевавшихся фрицев на постах.

— Ту главное — поставленный удар. Но все равно, в первый раз человека резать тяжко. Потом долго сниться. И лучше не резать горло, много крови, выпачкаешься. Бей сюда, под подбородок. Стираться нам, где было?

— Ножи какие использовали? — вспомнил я интернетные споры о легендарной «финке НКВД».

— Да какие были. Потом в основном трофейные. Нам хороших не поставляли. Ценились эсэсовские, качественно сделаны и держать удобно. Глубоко в тылу у нас все было трофейное. Тарахтишь из «Шмайсера», враг думает, что свой стреляет. Хороший автомат, но следить за собой требует.

— А наше оружие?

— ППС был неплох, легкий и приемистый. Но я предпочитал ППШ с секторным магазином или «Шмайсер». Начальство у нас вечно хотело трофеи отобрать. Суки тыловые после войны больше всех ими хвастались.

— А что тяжелее всего было?

Ответ меня удивил. Разведчик закурил беломорину, выпустил струйку дыма, а взглядом был там, в прошлом.

— Лежать на ничейной территории. Ждешь, когда у них смена караула. Ночь, ракеты взлетают и не поймешь, видят они тебя или нет. А если приспичит, то под себя. Лето еще ладно, а зимой?

Как все банально и жестоко.

Я шел с очередного интервью по центральному проспекту имени Революции, когда рядом тормознула черная «Волга». Открылась дверь, и в глубине салона я заметил Бестужева. После того происшествия по понятным причинам я его ни разу не видел. Он махнул мне рукой. Вздохнув и поправив аппаратуру, я нырнул в салон. Рано или поздно поговорить все-таки требовалось.

— Владимир Ильич, я виноват перед вами и полностью…

— Помолчи, Степан! — отец Натальи смотрел сурово, но без ненависти. — Я все знаю. Наташа рассказала.

Я упрямо продолжил гнуть свою линию:

— Надо было ее выгнать.

— И ты бы перевернулся на спуске.

— Она была бы цела.

— А тебя бы не было. Бомба оказалась опасной, и ты поступил правильно.

— Но военные сказали…

— Они сказали, что им было велено. Саперы даже близко не подошли, в бинокль рассмотрели. Пояснили, что лучше тебя никто из них бы и не сделал.

— Ясно.

Бестужев странно на меня глянул:

— Ты поступил как мужчина. Но не всегда в жизни наши правильные поступки дают нам выигрыш.

— Не очень вас понимаю.

Владимир Ильич вздохнул:

— Дело вот в чем. Вам нельзя больше видеться с Наташей. Это условие Марии Марковны. И оно не обсуждается.

В принципе нечто такое я предполагал, но сейчас меня интересовало иное. Горячо спросил:

— Как там Наташа?

— Поправляется. Но экзамены будет сдавать дома. Я решу этот вопрос.

— Может, помочь чем?

Бестужев неожиданно мягко ответил:

— Не нужно, Степа. Так уж вышло. И… мы летом уедем из города. Мне предложили работу в Москве, и я согласился. Уедем втроем. Наташе в этом году все равно поступление не светит. Врачи прогнозируют долгое восстановление. Зимой она выздоровеет, начнет заниматься и готовиться. Да и ВУЗ будет рангом повыше.

Понятно. Меня списали. «Так уж вышло».

— Передайте ей от меня все наилучшее.

— Не передам. Степан, ты взрослый человек, твои поступки об этом говорят, и я, честно отношусь к тебе с превеликим почтением. Но иногда жизнь преподносит нам вот такие качели. Лучше вам не видеться и не слышать друг друга. Поверь слову мужчине, который пожил. Все забывается. Ты молодой, у тебя все впереди. В том числе и женщины. Время лечит.

Кто бы говорил! Да я тебе, дядя, могу больше сказать, но не буду.

— Не лечит оно, Владимир Ильич. Раны живут с нами до самой смерти.

Как его перекорежило. Есть, значит, эти воспоминания. Маша — это лекарство или слабительное?

— Как бы то ни было, но я буду помнить про тебя. Если соберешься в Москву.

Спешу поинтересоваться:

— Пермяков с вами едет?

Морщинка прорезала лоб Бестужева:

— Нет, по своей линии. Он потому вскоре и жениться, чтобы проблем не случилось.

Вот тут настал черед мне выпасть в осадок. Вася и Лида?

— Когда?

— Ты не знал? В конце апреля свадьбы. После майских он отбывает в столицу.

Я лишь поерзал на сиденье. А что, собственно, ожидал? После того как выложил Лидии все расклады.

— Видимо, со всеми этими делами просто забыли предупредить. Да, хотел тебя спросить. Как они тебе?

Чую, вопрос задан не абы как. Нужен зачем-то Вася Бестужеву. В какие-то далеко идущие планы входит.

— Хорошо. Инь и Янь. Они разные и потому отлично дополняют друг друга.

Глаза у Владимира Ильича теплеют:

— Ёмко. Тебе надо писать, Степан. Умеешь фразы высекать. Найдешь меня там. После.

Понял, что меня выпроваживают.

— Всего хорошего.

— До свидания, Степа. Жаль, что прощаемся при таких обстоятельствах.

Рукопожатие несостоявшегося зятя и тестя было крепким.

Решил идти через парк. Потому что стоило обдумать все хорошенько. В этот раз гордиев узел рассекла сама судьба. Нет, можно метнуться в столицу вслед. Но что это даст? Ее родители будут категорически против. На моей карьере можно будет поставить крест. Кому это нужно? Да не было у нас такой всепоглощающей любви. Романтика быстро уступит место бытовухе. И я здорово сомневался, что путь и омолодившийся, но оставшийся взрослым мужик сойдется с юной девицей. Да и не перебесился заново еще. А впереди столько всего. Настоящая жизнь, по существу, только начинается. Но дьявол дери, почему мне сейчас так хреново! Почему хочется завыть волком?

Вот тебе, получай плату за первую в этой жизни любовь. Наташке будет не слаще. Но все к лучшему. Я сторонник того, чтобы первая и самая одуряющая нас любовь не становилась вечной. Как объяснил мне много чего понимающий человек — з зато есть, о чем помнить и сохранить этот трогательный образ навсегда.

«Вот станет она с временем мегерой, а тебе с этим жить. А так на расстоянии она останется навсегда милой девочкой, которую ты боготворил».

Странно, но это правило сработает и сейчас. Поступлю в университет, там будет чем заняться.

Вот как она умудряется поймать меня в расстроенных чувствах!

— Я его ищу, ищу, а он тут шляется.

Дежавю. Снова вечер, снова фонарь. Только поземки нет. Апрель все-таки.

Вздыхаю:

— Чего тебе, рыжая?

Губки надула.

— Как вежливо.

— Ну, прости. Что случилось?

Неожиданно, то есть ожидаемо Марго подошла ко мне и уткнулась в плечо, затем зарыдала. Пришлось обнять и погладить по голове.

— Он оказался гнилой сволочью!

— Кто, Николай Иванович?

Марго подняла полные слез глаза и тряхнула головой:

— Он здесь при чем? Старый ловелас. Я про Сан Саныча. Я же люблю его со школы.

Здрасьте, приехали! Вокруг меня неустанно крутится Санта-Барбара.

— И что?

Вот тут меня не поняли и схватили за грудки:

— Мог бы и посочувствовать девушке!

— В чем? Что избавилась от мудака?

Марго сощурилась и некоторое время пристально меня рассматривала. Недавно назад меня бы это позабавило. Сейчас больше печалило. Все это уже совсем не походило на былую веселую игру.

— У тебя что-то случилось. И мы оба в печали.

Девушка заходила по дорожке, пританцовывая от холода.

— Ты прав, это избавление. Странно, но меня успокаивает какой-то прыщавый школьник.

— Неправда! У меня нет прыщей, и я классно целуюсь.

На меня уставилась уже та самая Маргарита, с дьявольской улыбкой на лице.

— Негодник! Я уже и забыла. Слушай, — она подошла вплотную, — поехали ко мне. Будем пить вино и беситься.

А что я теряю! Сам себя давно потерял.

— Меня определенно хотят споить.

— Кто еще⁈ — возмутилась Марго.

— Один корреспондент.

— К черту его! Бежим на автобус.

Это было какое-то сумасшествие! Мы бесились и веселились. Ржали на остановке, пугая прохожих, на весь автобус, потом чуть не пропустили выход. Я рассказывал смешные истории, Марго звонко хохотала. На нас оборачивались, женщины поджимали губы, мужчины откровенно завидовали. А я глянул на часы.

— Так, а вино? Скоро ведь магазин закроют.

Как мы в будущем разбаловались! Супермаркеты, гигамаркеты, доставка, а тут магазин работает до семи, да еще с перерывом. Марго ныряет в гастроном за закуской, а я двигаю в винный отдел. Внезапно слышу рядом незнакомый голос.

— Студент, живой! Какими судьбами.

Ха, да это тот мужик в спецовке! Сейчас приодет прилично, смотрится интеллигентно.

— Да вот, вина купить зашел.

— С девушкой?

— Ага.

Он тащит меня за собой. Публики немного. Группа ханыг в углу, пара приличного вида людей выбирают, что взять. Монументальная тетка за прилавком с подозрением косится на меня. Работяга громко шепчет у кассы.

— Виноваты мы перед тобой, паря. Мужики испужались, а надо было сразу на ходу пустить и прыгать. Так что прими за извинения от всей бригады. Возражения не принимаются. Ты столько народу спас.

Я ошеломленно смотрю на деньги. Зачем? Но вижу, что отказа не будет. Затем замечаю испуганные глаза кассирши.

— Так вы тот самый!

— Он, это он. Я там был.

Кассирша кричит:

— Люда, достань ту красивую. Надо! В тот садик моя племянница ходит.

Она берет деньги у мужика и пробивает не спрашивая. Монументальная уже улыбается и подает мне бутылку, завернутую в серую бумагу. Награда догнала героя!

Внезапно кто-то их ханыг бросает издеваясь:

— В следующий раз не повезет, студент. Герои долго не живут. А их девок берут в жены трусы.

Работяга наливается краской, и у него явно чешутся руки. Но я останавливаю его жестом отвечая:

— Только ты забываешь, что трусы воспитывают детей от героев. Потому что это их любят женщины.

Хохот, занавес, ханыга злится. Но боится. Обычная никчемная человеческая пена. Уже на улице вспоминаю о родителях, ищу телефон.

— Мама, сегодня не буду ночевать. С ребятами. Все нормально. Про завтра помню. Пока, мам.

Кладу трубку, и меня подхватывают под руку:

— Ты куда пропал? Пошли!

Мы вошли в старый трехэтажный дом. Тихонько поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж и вошли в квартиру. Интересная тут такая нестандартная конфигурация.

— Девчонки уехали. Бабка в деревне. Никого нет. Гуляем!

Пока Марго переодевается, я раскладываю продукты на кухне и снимаю обертку с бутылки.

— Ничего себе, итальянское? Богатый стал?

— Дружеский подгон.

Маргарита морщится:

— Иногда кажется, что ты не на русском разговариваешь. Режь хлеб и сыр, я пока кофе сварю. Ленка привезла из Прибалтики классный.

Я осматриваюсь. Кухня старомодна, да и дом, похоже, еще дореволюционный.

— Ты здесь живешь?

— Снимаем с девчонками. Общежитие у нас просто ужас! Даже душевой там нет. Бабуля у нас золото, сын все равно постоянно в экспедициях, ей скучно, вот и сдает. Нас подкармливает.

Не мажорка девочка, но зато как быстро мелькают ее ручки. Уже и кофе подан, и бутерброды горячие готовы, а я только открыл бутылку итальянского вермута. Интересный у меня любимый напиток нынче выходит.

— За что пьем?

— За нас хороших! И вообще, за продолжение жизни.

— Согласна на все сто.

Рыжая бестия хитро на меня посматривает. Она переоделась в легкое платье с вырезом спереди, выгодно подающим ее бюст. И лифчика на ней нет. Что же ты, герой? Одна с воза, а ты уже с другой?

— Есть музыка? Будем пить вино и танцевать.

Глаза Марго вспыхивают яркими огоньками. Она поняла намек.

Проснулся от света в окне и тут же схватился за часы. Фу, еще успеваю! Затем заметил Марго, сидящую на кровати и рассматривающую меня. На ней было только то, что здесь называют «комбинацией». Она не скрывала прелестей фигуры и стройные ноги с рыжеватым пушком.

— Что так смотришь? Не просыпалась еще со школьником?

Маргарита фыркает:

— Не сильно ты и похож. Особенно ночью.

— Возникло много вопросов?

— Не то слово, мальчик. Ты меня пугаешь.

Мысли с утра путаются. Тело полностью расслаблено.

— Ладно. Сделай, кофе, да я поеду.

— О, и этот мужской командный тон.

— Флер романтичного вечера закончен?

Глаза у нее грустные, не отвечает, но грациозно поднимается. Вот в таком положении я ее и поймал. На немой вопрос ответил коротко.

— Помолчи. Слова тут не нужны.

В школу уехал, так и не попив кофе. На душе было спокойно. У меня впереди еще целая жизнь!