Шаровая молния

Самогон и самиздат

Ни в одной стране мира власти так не боялись литературы, как в России. Государственная монополия на слово была столь же строгой, сколь и монополия на водку. В результате такой политики народ спился, изготовляя самогон, а просвещенные классы, потребляя самиздат, превратились в радикально мыслящую интеллигенцию.

За что Достоевский отправился в сибирскую каторгу на четыре года? За чтение в кругу друзей частного письма одного русского критика одному русскому писателю. За что ссылали Пушкина, Лермонтова, Тургенева? За что отлучили от церкви Льва Толстого? Цензурные запреты, уничтоженные только первой русской революцией в 1905 году, сделали русское слово всесильным. Россия никогда до конца не верила ни в свои идеологические миражи, ни в свою историческую легитимность. Запрещая преподавание философии в университетах, ввоз книг и даже, бывало, музыкальных нот из-за границы, правительство должно было по логике вещей объявить и отечественную литературу вне закона, но вместо этого вся русская свобода ушла в литературные тексты, замаскировавшись в описаниях природы и любви. Россия была не что иное, как место битвы между властью и литературой. Пушкин, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Толстой, Чехов, Горький — вот наши настоящие маршалы и генералы. Я — скромный наследник их побед.

Когда инспектор ГАИ останавливает меня за превышение скорости, я протягиваю ему свою книгу.

— Писатель? — милиционер неожиданно для себя балдеет. — Спасибо. Книга лучше штрафа.

С этого момента мы меняемся ролями. Теперь я становлюсь милиционером, а он — робким грешником, мечтающим приобщиться к бессмертию. Он знает, что моим именем могут назвать улицу, свиноводческую ферму, библиотеку, что завтра он увидит меня по телевидению, а послезавтра — бронзовым памятником и мемориальной доской по месту жительства.

— А можно подписать Вашу книгу для моей девушки?

Я возношусь еще выше, теперь я Бог, способный задать бестактный вопрос, залезть ему в душу, заглянуть в рот.

В России с царских времен слово заменяет цивилизацию. Как русский писатель я чувствую себя по утру совестью нации, к вечеру пророком, к ночи — учителем жизни. Я — регулировщик народных грез. На днях в почтовом ящике я нашел письмо на семи страницах мелким почерком от провинциальной девушки Наташи. Из неизвестного мне городка Северной России она сообщила, что, прочтя мое эссе о Южной Африке в майском номере русского «ГЕО», так возбудилась, что, дословно, даже взяла в руку лупу, чтобы внимательно изучить мою фотографию, после чего должна была тут же принять контрастный, снимающий нервные стрессы, душ, стоя под которым, цитирую, она «охала, смеялась и плакала», вспоминая, какое у меня «чуткое сердце».

Наташа — вечная фигура русской читательской преданности. Без Наташи, нашей общей невесты, русский писатель перестал бы писать и запил. Возможно, что такая виртуальная близость, эротика сердца, ума и безумия между русским читателем и его писателем становится чертой уходящей России, уверовавшей в литературу («Но что такое топор по сравнению с пером и словом!» — из того же письма Наташи), но на мой век этой близости еще хватит.

Я живо представляю себе зеркальный ряд моих читательниц в душе, томимых литературными фантазмами, но знаю, что это не предел успеха. Самый успешный и денежный писатель за всю историю русской литературы — не Чехов, не Толстой, а Максим Горький. Имея огромные гонорары за свои ранние рассказы о бродягах, он получал тысячи подобных писем, помогал крупными деньгами партии Ленина, в его доме революционеры-террористы в полной безопасности делали бомбы и при этом у него была самая лучшая коллекция порнографии в России.

Чтобы стать настоящим русским писателем, надо любить людей. При этом каждый значительный русский писатель был уверен, что ему одному принадлежит истина, и потому историю русской литературы можно представить цепью писательских разборок: Толстой не любил Достоевского (они ни разу не встретились), Достоевский не любил Тургенева. От ощущения своего величия русские писатели приобрели особые физиономии. Если русский художник выглядит наивным, у русского композитора нервно блестят глаза, а русский политик имеет квадратную голову, то русский писатель на фотографии или картине всегда сутул и глубоко задумчив. Перелистните энциклопедии русской литературы: ни одного улыбающегося лица, ни одной спортивной фигуры, кроме Пушкина и молодого Набокова. Короче, русские писатели постоянно думали о том, как спасти Россию.

Спасала ли когда-либо французская литература Францию, а американская — США? В это трудно поверить. Надо сказать, что несмотря на немереное количество писателей, Россию до сих пор спасти не удалось.

В Берлине после очередной немецко-русской интеллектуальной тусовки небольшая компания по случаю жары отправилась на озеро купаться. Когда все разделись, моя знакомая немка удивилась, увидев, что я остался в брюках.

— Я не могу раздеться, — шепотом признался я. — Вон видишь — мой голый русский поклонник. Если он увидит меня раздетым, это будет суперэксгибиционизм. Он расскажет о том, что видел меня голым всем знакомым, жене, детям, и, если я останусь еще какое-то время известным, даже внукам. Русский писатель, как священник, не имеет права на нудизм.