Шаровая молния

Империя черных сухарей

Что делает русский человек в ожидании ареста? Сушит черные сухари. Главное блюдо страны живо до сих пор.

Население России исторически меньше боится стихийных бедствий, чем собственной власти. Здесь возникает сразу куча вопросов, ответы на которые по-прежнему не совсем ясны. Ради достижения каких целей российская власть мучила население? Почему русские были готовы терпеть эти нечеловеческие мучения? Каким образом власти удалось создать аппарат насилия, который справлялся с многомиллионным народом?

Как маргинальные понятия уважающей себя государственности каторга и ссылка общеизвестны, но в России они стали центральной темой драмы власти, которая громогласно жалуется на свою непонятность и театрально звереет в поисках совершенства. Власть разрывается между показательным процессом (где обвиняемый призван сыграть в поддавки для доказательства того, что всякая мысль преступна, кроме той, что идет во благо государству, и пожертвовать своей жизнью не для посмертной награды, но ради своего проклятия, что, в сущности, равноценно) и, на более глубоком уровне, тайной собственных действий, порождающей дополнительный общественный страх и отражающей чистосердечное признание власти в своей метафизической некомпетентности. Точнее — неумелости. Ведь мы учимся, а, кроме того, мы первые на этом пути. С другой стороны, российская ментальность имеет черты, которые ослабляют сопротивление государству. Речь идет не только о покорности, долготерпении, слабовыраженном личностном начале, но и самой оценке страдания, которое воспринимается с чувством религиозной пользы, если не радости. Две самые известные в мире книги о русской каторге помогают понять то, о чем я хочу сказать. Это «Записки из Мертвого дома» и «Один день Ивана Денисовича». Смысл обоих текстов состоит не столько в протесте против чудовищных условий каторги, сколько в проникновении в русскую народную правду — это почти мистическое понятие, связанное с тем, что через страдание познается истина, имеющая сугубо христианские добродетели.

Как могло случиться, что академик Андрей Сахаров был отправлен в ссылку из Москвы в 1980 году в один из крупнейших городов европейской России, Горький — и это было реальное наказание?

Соотношение между каторгой (в советском понимании — ГУЛАГ) и ссылкой менялось в зависимости от жестокости режима и формы преступления. Но в любом случае произвол властей оставался непредсказуемым. Трудно найти русского человека, который был бы доволен всеми действиями власти, — вот почему каждый в России знает, зачем надо сушить сухари.

Русская каторга — продолжение темы неосвоенности страны, ее отсталости. ГУЛАГ засрал нравственность страны. Особой темой стал российский садизм. Борьба за совершенное государство дала правителям право быть начальниками над жизнью миллионов людей. Садизм вошел в Ивана Грозного и Петра Первого в гораздо большей степени, чем в маркиза де Сада, который по сравнению с русскими царями — скромный теоретик, хотя и не лишенный проницательности.

Смертная казнь в России — это парадоксальное преодоление смерти в масштабах государства: уничтожается не человек, а его антигосударственная функция, к которой он в сущности сводится. Это — казнь во благо будущего, цемент общества, узурпация государством идеи Страшного Суда.

Из русской духовки все еще несет сухарями.