Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира

2 ШЛЯПА ВЕРМЕЕРА

У Вермеера наверняка было несколько шляп. Никаких документальных упоминаний об этом не обнаружено, но ни один голландец его возраста и статуса не появлялся на публике с непокрытой головой. Присмотритесь к фигурам на переднем плане «Вида Делфта»: у всех, и у мужчин, и у женщин, на голове шляпы или другие головные уборы. Бедняк довольствовался войлочной шляпой, известной как клапмутс, но те, кто побогаче, щеголяли в шляпах наподобие той, что на картине «Офицер и смеющаяся девушка» (илл. 2). Не стоит удивляться при виде офицера в роскошном головном уборе в помещении. На полотнах Вермеера мужчина с непокрытой головой обычно изображен за работой: это учитель музыки или ученый. Ухажер же не появляется без шляпы. Обычай, согласно которому мужчины снимали шляпу при входе в здание или при встрече с женщиной (почти забытый сегодня), в те времена еще не соблюдался. Европейский джентльмен обнажал голову только перед своим монархом, но, поскольку голландцы гордились тем, что не кланяются ни одному монарху, и презирали тех, кто поступал иначе, шляп они не снимали. Вермеер носит шляпы в двух сценах, где изображает самого себя. В образе музыканта на картине «Сводница» он появляется в экстравагантном берете, ниспадающем почти до плеч. В «Аллегории живописи», написанной десять лет спустя, на нем куда более скромный черный берет, даже тогда служивший отличительным знаком: художника.

Вермеер исполнял и другие социальные роли, которые требовали определенной одежды. Он состоял в гражданском ополчении Делфта и с гордостью носил престижное звание «меткого стрелка», хотя вряд ли умел обращаться с огнестрельным оружием — во всяком случае, никаких свидетельств тому нет. Пика, нагрудник и железный шлем указаны в описи имущества, которую жена, Катарина Болнес, составила после его смерти, подавая заявление о банкротстве. Но там не значится ни ружья, ни военного костюма. Судя по многочисленным портретам того периода, на которых изображены голландские джентльмены в таких костюмах, ему понадобилась бы большая фетровая шляпа, как у военного на картине «Офицер и смеющаяся девушка». Берет выглядел бы легкомысленно, железный шлем носить неудобно, да и надевали его только в бою. Участие в гражданском ополчении подразумевало определенный социальный статус, который нужно было подчеркнуть соответствующей одеждой, так что у Вермеера наверняка имелась шляпа, как на картине «Офицер и смеющаяся девушка».

Однако мы не знаем, принадлежала ли та шляпа Вермееру. В посмертной описи она не значится, но, поскольку шляпы такого фасона стоили дорого, а Катарине отчаянно не хватало денег, она вполне могла продать эту вещь в течение двух с половиной месяцев после смерти мужа и до подачи заявления о банкротстве. Что известно доподлинно, так это то, что в семье был шляпник. Дирк ван дер Минне, тот самый дядюшка, чьи сын и двое внуков пребывали в Ост-Индии на момент оглашения его завещания в 1657 году, был валяльщиком и шляпных дел мастером. Возможно, дядя Дирк изготавливал шляпы для Вермеера. И не исключено, что одну из них мы видим на картине «Офицер и смеющаяся девушка».

Шляпа и станет дверью, открывающейся внутрь этой картины, но прежде бегло рассмотрим само полотно. Что мы видим? Пышно одетый офицер в алом камзоле, изображенный преувеличенно крупно (эффект визуального искажения, излюбленный прием Вермеера), ухаживает за красивой молодой женщиной (полагаю, перед нами Катарина). Сюжет сцены может показаться сугубо частным, но он прочно принадлежит эпохе Вермеера, поскольку дает почти полное представление о новых правилах этикета, ретуширующих общение молодых мужчин и женщин в приличном голландском обществе конца 1650-х годов.

Несколькими десятилетиями ранее офицерам не дозволялось так вальяжно сидеть и болтать с женщинами более высокого положения. Обычай не допускал приватных встреч между ухажером и объектом его внимания. При жизни Вермеера правила флирта изменились, по крайней мере, в городской Голландии. Вежливость отодвинула на второй план воинственность как способ завоевать женщину. Романтика сменила наличные деньги в качестве валюты любви, а дом стал новым театром для проявления чувств и эмоций между полами. Мужчины и женщины по-прежнему договаривались о сексе и отношениях — как офицер и смеющаяся девушка, — но теперь эти разговоры были замаскированы под шутливый треп и не выглядели бартерной сделкой, а их целью виделись брак и солидный кирпичный дом с витражными окнами и дорогой обстановкой, а не час в постели.

По мере того как новые символы буржуазной жизни вытесняли звонкую монету и любезность пришла на смену грубости, взаимодействие мужчин и женщин становилось более сдержанным, более изощренным и утонченным. И потому художники, изображая сцены флирта, больше не помещали их в обстановку оживленного борделя, как делали это в XVII веке, но предпочитали домашние интерьеры. Вермеер жил на пороге этого сдвига в гендерных отношениях и связанных с ним живописных условностей. Картина «Офицер и смеющаяся девушка» показывает, как он трактует последствия такого сдвига.

Солдаты, участвовавшие в долгой освободительной войне Нидерландов против испанской монархии, возможно, когда-то и рассматривали женщин как военную добычу, но та эпоха закончилась. Может, потому Вермеер и поместил карту «Новой и точной топографии всей Голландии и Западной Фрисландии» на дальней стене комнаты, позади беседующей пары. Карта была продуктом пропаганды, прославляя борьбу Нидерландов за независимость до перемирия 1609 года, но теперь та война осталась далеко в прошлом[6]. Офицеры лишились былого героического ореола и больше не могли претендовать на прежний авторитет и уважение. Возможно, именно на это падение престижа военной службы намекает Вермеер, меняя цветовую гамму на карте, изображая землю голубой, а воду — коричневой. Суша и море поменялись местами; точно так же военные и гражданские взаимодействуют друг с другом в ином социальном порядке. Возможно, мужчины и женщины тоже поменялись ролями — несмотря на развязную позу офицера на картине, именно он умоляет, а девушка задает условия брачной сделки, которую они могли бы заключить. Эти изменения были частью более масштабного перехода, который совершала голландская нация во времена Вермеера: от милитаризма к гражданскому обществу, от монархии к республиканизму, от католицизма к кальвинизму, от торгового дома к корпорации, от империи к национальному государству, от войны к торговле.

Однако дверь, к которой нас подводит картина, — вовсе не карта, а шляпа, потому что за той дверью открывается проход, ведущий в более широкий мир. Проследовав по нему до конца, мы оказываемся в местечке, ныне известном как Краун-Пойнт на озере Шамплейн, утром 30 июля 1609 года.

«Они пристально смотрели на меня, а я смотрел на них», — писал Самюэль Шамплен, вспоминая момент, когда он выступил вперед из рядов союзных индейцев с аркебузой в руках. Шамплен возглавлял французскую миссию на реке Святого Лаврентия, исследовавшую район Великих озер в поисках северо-западного прохода к Тихому океану. Против него выстроились десятки воинов-могавков в деревянных доспехах. Впереди стояли три вождя. Они было застыли при виде него, но затем начали приближаться. Как только они подняли луки, Шамплен «приготовил свою аркебузу и при целился в одного из трех вождей». Деревянные щитки их до спехов служили плохой защитой от ружейного огня. «Двоих я уложил наповал, а третий получил ранение и скончался чуть позже».

В аркебузу Шамплен зарядил четыре свинцовые пули. Не было никакой гарантии, что на расстоянии тридцати метров хоть одна из них найдет свою цель, но каким-то чудом трижды это получилось. Когда вожди могавков упали на землю — двое из них замертво, — воины позади них застыли в изумлении. За спиной Шамплена раздались крики ликования. Его союзники кричали «настолько оглушительно, что никто не расслышал бы и грома». Шамплену была на руку эта неразбериха, поскольку для перезарядки аркебузы требовалась целая минута, и за это время его могли подстрелить с другой стороны. Прежде чем могавки успели опомниться, один из двух французских аркебузиров, посланных Шампленом в лес, выстрелил с фланга, из-за деревьев. Выстрел, сообщает Шамплен, «еще больше обескуражил противника. Увидев своих вождей мертвыми, они пали духом и побежали с поля боя в глубину леса, бросив свое укрепление».

Аборигены — союзники Шамплена присоединились к штурму. Град стрел пронесся над его головой, поразив вражеских лучников и обеспечив ему время, необходимое для перезарядки аркебузы. Он снова выстрелил в отступавших могавков, убив еще нескольких. Бой закончился в считаные минуты. Союзники Шамплена сняли скальпы — символ победы — с дюжины мертвых могавков и забрали в свои деревни. Там их встретили женщины на каноэ, эти скальпы они повесили себе на шеи. Еще десяток могавков были захвачены в плен, чтобы отправить на север взамен молодых мужчин, число которых из-за межплеменной войны неуклонно редело с обеих сторон. Среди союзников Шамплена были раненые, но не смертельно. Бой получился неравным: смерть и поражение с одной стороны, несколько ранений от стрел с другой и полная победа.

«Самюэль Шамплен стреляет в могавков в битве у озера Шамплейн. 1609 год».

Гравюра XIX века по рисунку автора из дневников «Путешествия господина де Шамплена»

Событие того утра стало поворотным моментом. Во всяком случае, историк Олив Дикасон (метиска) назвала его переломным моментом в истории отношений европейцев и коренных американцев: началом длительного, медленного разрушения культуры и образа жизни, от которого ни одна из сторон до сих пор не оправилась. Как же все это произошло?

Самюэль Шамплен участвовал в первой волне вторжения европейцев на Северо-Американский континент. Свое первое путешествие вверх по реке Святого Лаврентия к Великим озерам — региону, который он назвал Канадой, — Шамплен совершил в 1603 году в составе французской экспедиции для установления торговых связей. Самым важным человеком, которого он встретил в том путешествии, был Анадабижу, вождь племени, названного французами монтанье[7]. Пять тысяч монтанье проживали в то время на северном берегу реки Святого Лаврентия вокруг деревни Тадуссак, где река Сагеней впадает в реку Святого Лаврентия. Долина реки Сагеней была важным торговым маршрутом еще до появления французов, но привезенные ими промышленные товары, особенно изделия из железа, увеличили встречный поток мехов и меди с севера, от самого Гудзонова залива. Контроль над Тадуссаком позволял Анадабижу и монтанье процветать, но в то же время они стали целью нападений со стороны других племен, прежде всего могавков, стремившихся контролировать прибыльную торговлю. Анадабижу встретил Шамплена с помпой и устроил грандиозное пиршество; он нуждался в союзе с французами так же, как они нуждались в союзе с ним.

Шамплен понимал, что без поддержки монтанье французы не переживут ни одной зимы, не говоря уже о том, чтобы внедриться в существующие торговые сети. Понимал он и то, что контроль Анадабижу над доступом к торговле снизит его собственную прибыль. Шамплену пришлось вести хитрую игру с монтанье и расширять свои контакты вверх по реке Святого Лаврентия, чтобы перебраться поближе к «стране бобров». Вот почему в 1609 году он вышел на тропу войны у озера Шамплейн. Ему нужны были союзники внутри территории, которые могли бы повести его дальше, и самый верный способ заручиться их поддержкой — отправиться вместе на войну. Торговля окупила затраты на его экспедицию, но война принесла бы ему доверие, от которого зависела торговля. Монтанье были первой из «наций», как называл их Шамплен, с которыми он в течение следующих 30 лет выстроил целую иерархию альянсов, хотя к 1608 году был готов оставить Анадабижу и перенести французскую базу вверх по реке, к заливу. Но он по-прежнему торговал с монтанье и старался оказывать им почтение, передвигаясь исключительно на их каноэ, когда годом позже поднимался вверх по реке к озеру Шамплейн.

Тем летом в Квебеке Шамплен заключил союз с сыном Ироке, вождя алгонкинов[8]. Ироке стремился расширить доступ к европейским товарам. Он тоже был заинтересован в союзе, поскольку алгонкины еще больше, чем монтанье, страдали от летних набегов могавков. Шамплен пообещал сыну вождя, что вернется в июне следующего года и присоединится к отряду воинов Ироке в походе на могавков. Заодно с алгонкинами и монтанье действовали представители третьей нации — гуроны[9]. Четыре племени, составлявшие Конфедерацию гуронов, жили в двух десятках крупных лесных поселений к северу от озера Онтарио, первого из Великих озер. Они говорили скорее на ирокезском, чем на алгонкинском диалекте, но были союзниками алгонкинов, а не ирокезов, обитавших к югу от озера Онтарио. Шамплену еще не удалось проникнуть на территорию гуронов, но они уже были наслышаны о нем. Очастеген, один из вождей племени гуронов, состоял в союзе с Ироке и воспользовался этим, чтобы познакомиться с Шампленом в 1609 году. Как и Ироке, Очастеген хотел торговать, но ему нужен был союзник в продолжающейся войне с Конфедерацией ирокезов.

Могавки — самое восточное из пяти племен, которые в XVI веке образовали Конфедерацию ирокезов и контролировали весь лесной регион к югу от озера Онтарио. Могавки, которых называли «стражей восточных ворот ирокезов», обеспечивали защиту именно на этом фланге, поэтому они оказывались перед прибывающими европейцами раньше, чем другие конфедераты. Могавки хотели получить доступ к европейским товарам, прежде всего к топорам, поэтому ежегодно совершали набеги в долину Святого Лаврентия. Шамплен называл могавков «плохими ирокезами», противопоставляя их гуронам, которых окрестил «хорошими ирокезами» (гуроны говорили на ирокезском диалекте)[10]. Угроза со стороны могавков побудила гуронов, алгонкинов и монтанье возродить межплеменной альянс, чтобы вместе противостоять опасности. Поначалу они сомневались в стойкости своих французских союзников, подозревая, что те, будучи торговцами, не испытывают большого энтузиазма по поводу войны. Ироке и Очастеген признались Шамплену, что суровой зимой 1608 года ходили слухи, будто бы французы — торговцы, не интересующиеся сражениями.

Шамплен опроверг эти слухи, заверив, что это неправда.

«У меня нет иного намерения, кроме как начать войну, ибо у нас при себе только оружие, а не товары для обмена. — за явил он при их первой встрече. — Мое единственное желание — выполнить то, что я вам обещал». Он даже ответил на вызов. «Если бы я знал, какие дурные слухи будут доходить до вас, то считал бы тех, кто их распространяет, врагами куда более опасными, чем ваши нынешние враги». Ироке и Очастеген любезно заметили, что они никогда не верили слухам и, более того, пропускали их мимо ушей. Все знали, что речь идет о монтанье, недовольных потерей своего привилегированного доступа к французским товарам, но союзников объединяла общая цель: нападение на могавков. Многонациональный альянс выступил в поход 20 июня.

После того как часть группы отделилась, чтобы отвести своих жен и товары обратно в Гуронию, в военном отряде осталось 24 каноэ, в каждом по три человека. Французы пригнали свой шлюп, двухмачтовое речное судно, вмещавшее десять гребцов и рулевого. Французы передвигались на шлюпе, хотя Шамплен предпочел присоединиться к монтанье на их каноэ. Шлюп вскоре превратился в проблему. Предстояло идти вверх по реке Ришелье к озеру Шамплейн, но на пути были пороги. Французская лодка была слишком тяжелой, чтобы подниматься по порогам, и слишком неудобной для переноски. В мемуарах, написанных на потребу публике во Франции (и для финансовой поддержки своего предприятия), Шамплен вспоминает, как пожаловался вождям, мол, «нам говорили обратное тому, что я увидел на порогах; оказывается, их невозможно пройти на шлюпе». Вожди выразили сочувствие расстроенному Шамплену и пообещали ему другие «прекрасные вещи». Очастеген и Ироке не были столь грубы и неучтивы, чтобы прямо заявить ему, что идея идти на шлюпе изначально была провальной. Лучше, чтобы он учился на собственном опыте, чем противоречить ему, вызывая неприязнь.

По мере того как отряд продвигался, вперед были посланы разведчики, чтобы высматривать признаки присутствия врага. Каждый вечер с наступлением темноты разведчики возвращались, и тогда весь лагерь отправлялся спать. Дозор не выставляли. Такая беспечность возмутила Шамплена, и он ясно выразил вождям свое разочарование.

«Вам следует расставить людей, чтобы они держали ухо востро, подмечали все вокруг, — сказал он, — а вы живете, как bestes». Bestes, старофранцузское написание слова betes, можно перевести как «тупицы» или, что еще хуже, «тупые животные». Определенная степень взаимного лингвистического непонимания, вероятно, ограждала стороны от взаимных словесных колкостей. В любом случае проблема заключалась не только в языке. Разумная предосторожность, к которой взывал Шамплен, виделась индейцам совершенно иначе.

«Мы не можем не спать по ночам, — терпеливо объяснил один из них рассерженному европейцу. — Мы слишком устаем после дневной охоты».

Французские военные не могли уловить логику, действующую в этой ситуации: человек делает только то, что необходимо, а не то, чего можно не делать. Глупо было не обеспечить охрану, когда воины из Конфедерации ирокезов находились так близко, но еще большей глупостью было тратить драгоценные силы на выставление дозоров, пока враг недосягаем. Шамплен по-другому представлял себе войну. Он не мог понять, что туземцы тщательно организуют военные действия, но иначе, чем европейцы.

Когда до озера Шамплейн оставался один день пути, отряду пришлось решать, двигаться вперед или повернуть назад. Индейские воины теперь уделяли больше внимания не только поиску следов близкого присутствия ирокезов, но и гаданиям на удачу в этом походе. В толковании сновидений они видели способ предсказания будущего, однако ни один сон не давал убедительного ответа. Пришло время посоветоваться с шаманом.

В тот вечер шаман установил свой ритуальный вигвам, чтобы найти решение. Подготовив все надлежащим образом, он разделся догола и накинул свою одежду поверх сооружения, вошел внутрь, а затем впал в транс, обливаясь потом и содрогаясь так, что вигвам сотрясался от силы этой одержимости. Воины сгрудились вокруг вигвама, прислушиваясь к потоку неразборчивых слов, в котором ясный голос шамана перекликался с карканьем духа. Они следили, не появится ли в воздухе над вигвамом огненный дух.

Результат гадания оказался положительным. Военному отряду следовало действовать. Получив такой наказ, вожди собрали воинов и определили боевой порядок. На расчищенном участке земли они расставили палки, по одной на каждого воина, показывая, кто какую позицию должен занять, когда придет время битвы. Затем бойцы несколько раз прошлись по точкам, чтобы увидеть, как работает план, и знать, что делать при встрече с врагом. Шамплену понравилось планирование, но не предсказание. Шамана он назвал «колдуном», «негодяем» и «плутом», который устраивает фальшивые постановки. Те, кто присутствовал на церемонии, получили такую же презрительную оценку. Шамплен изобразил их «сидящими на ягодицах, как обезьяны» и наблюдающими за гаданием с пристальным вниманием. Он называет их «беднягами», которых обманывают и дурачат «эти джентльмены». Как он сообщает своим французским читателям, «я не уставал повторять им, что они занимаются чистой глупостью и что нельзя верить в подобные вещи». Индейские союзники, должно быть, считали его духовно ограниченным, раз он не понимает необходимости доступа к высшим силам.

Правда, однажды Шамплен все-таки уступил местным обычаям. Индейцы постоянно расспрашивали его о снах, как расспрашивали и друг друга, и он упорно твердил, что ему вообще ничего не снится. Но наконец он увидел сон. Это случилось, когда до столкновения с противником оставалось всего два или три дня. Они уже гребли на каноэ по озеру Шамплейн, огибая его западный берег и углубляясь достаточно далеко на юг, так что в поле зрения появился горный хребет Адирондак Они знали, что приближаются к территории могавков и теперь должны передвигаться ночью, а в дневные часы — таиться в самой гуще леса. Нельзя было ни развести огонь, ни издать хоть один звук Тогда-то Шамплен и отдался во власть сновидений.

«Я видел, как на наших глазах в озере возле горы тонут враги-ирокезы», — заявил он, проснувшись, когда индейцы по обыкновению спросили, был ли ему сон. Они страшно обрадовались, получив этот знак. Когда он попытало объяснить что хотел снасти тонущих людей в своем сие, его подняли на смех. «Мы должны позволить им всем погибнуть, — настаивали они, — потому что это никчемные люди». Тем не менее сон Шамплена сделал свое дело. Он придал индейцам уверенности, они больше не сомневались в исходе своего рейда. Шамплен, может, и возмутился «их обычными суевериями», как он выразился, но ему хватило хитрости, чтобы перейти границу веры, отделявшую его от союзников, и дать им то, чего они хотели.

На рассвете 29 июня воины разбили лагерь после ночи на веслах, и вожди собрались, чтобы обсудить тактику. Они объяснили Шамплену, что построятся в боевом порядке, чтобы встретиться лицом к лицу с врагом, а ему рекомендовали занять место в авангарде. Шамплен хотел предложить альтернативу, которая позволила бы эффективнее использовать аркебузы французов. Его бесило, что он не мог объяснить свою боевую тактику, которая привела бы не только к победе в этой битве, но и к полному разгрому противника. Историк Жорж Сиуи, потомок гуронов вендатов, подозревает, что Шамплен преследовал цель истребить могавков, а не просто одолеть их в одном сражении. Европейская военная стратегия не довольствовалась лишь унижением врага и обращением его в бегство, что вполне устраивало индейских вождей. Их цель, выражаясь современным языком, состояла в коррекции экологических границ между племенами в регионе. Напротив, Шамплен стремился обеспечить французам неприступные позиции во внутренних районах страны. Он хотел убить как можно больше могавков, но не ради воинской славы, а чтобы могавки не посягали на французскую монополию в торговле. И для воплощения этих замыслов у него имелось подходящее оружие: аркебуза.

Аркебуза Шамплена стала стержнем, на котором держался этот рейд; камнем, который разрушил неустойчивое равновесие между многими коренными народами и дал французам возможность перестроить экономику региона В 1609 году аркебуза была относительным новшеством >го было европейское изобретение, хотя первое огнестрельное оружие появилось в Китае; китайцы раньше всех изготовили порох и использовали его для стрельбы пламенем и метательными снарядами. Но европейские кузнецы доказали свое мастерство в совершенствовании технологии и превратили китайскую пушку в портативное и надежное огнестрельное оружие. Аркебуза, или «ружье с крюком», получила свое название из-за крюка, необходимого для стрельбы с упора. Тяжелая и громоздкая аркебуза не позволяла прицелиться с высокой точностью. Для прицельной стрельбы и поглощения отдачи ей требовалась опора. Другой способ стабилизировать аркебузу заключался в том, чтобы опереть ее на стойку, находящуюся на уровне глаз стрелка. К началу XVII столетия оружейники уже производили более легкие аркебузы, которые могли обходиться без таких приспособлений. Голландские мастера уменьшили ее вес до неслыханных четырех с половиной килограммов. Аркебуза Шамплена как раз принадлежала к облегченному типу скорее французского, чем голландского производства, но позволяла прицеливаться безо всякой опоры. Несмотря на усовершенствования, стрелять из аркебузы все равно было неудобно. Спусковой крючок появится только в 1609 году. А пока аркебузиру приходилось обходиться фитильным замком — металлическим рычагом, который приводил в действие горящий фитиль, поджигавший порох на затравочной полке. Когда аркебузир подносил фитиль к пороховому заряду, порох воспламенялся, выталкивая пулю из дула (к середине XVII века оружейники придумали, как сконструировать спусковой крючок, который не срабатывал всякий раз при падении оружия, и на том этапе аркебузу сменил мушкет). Несмотря на свой неуклюжий ударно-спусковой механизм, аркебуза перекроила карту Европы. Численность армии больше не определяла победу. Важнее было, как вооружены солдаты. Голландские мастера владели передовыми оружейными технологиями, обеспечивая армию нового государства оружием более компактным, точным и пригодным для массового производства. Голландские аркебузиры положили конец гегемонии Испании в Европе и позволили Нидерландам бросить вызов иберийскому господству даже за ее пределами. А французские аркебузиры, такие как Шамплен, подарили Франции возможность про никнуть в регион Великих озер, а позже и ослабить власть Голландии в Европе.

Совершенствование аркебузы происходило благодаря конкуренции между европейскими государствами, но дало европейцам преимущество в других частях света. Без этого оружия испанцы не смогли бы завоевать Мексику и Перу, по крайней мере, до тех пор, пока не начались эпидемии, выкосившие местное население. Технологическое превосходство позволило испанцам поработить побежденных и заставить их работать на серебряных рудниках вдоль Андского хребта. Они получали огромное количество драгоценного металла и тратили его на оптовых рынках Индии и Китая. Драгоценный металл из Южной Америки изменил мировую экономику, связав Европу с Китаем как никогда прежде, но все эти чудеса творились под дулом ружья.

Магия огнестрельного оружия могла выйти из-под контроля европейцев, когда попадала в руки народов, владеющих культурой металлообработки. Японцы быстрее прочих освоили оружейное дело. Первые аркебузы привезли в Японию два португальских авантюриста на китайском торговом судне в 1543 году. Местный феодал был настолько впечатлен ими, что заплатил щедрый выкуп за это оружие, а затем немедленно передал аркебузы местному кузнецу, который в течение года изготовил вполне сносные копии. Спустя несколько десятилетий японская армия была полностью вооружена. Когда Япония вторглась в Корею в 1592 году, завоеватели использовали десятки тысяч аркебуз в сражениях против корейцев. Если бы голландцы не прибыли с превосходным огнестрельным оружием, которое японцы стремились приобрести, им бы не разрешили открыть первую торговую факторию в Японии в 1609 году — в том самом году, когда Шамплен продемонстрировал мощь своей аркебузы ошарашенным могавкам. Как только в Японии сложилось единое политическое государство, в 1630-х гадах ее правители ре шили отказаться от эскалации разработки огнестрельного оружия, запретив весь импорт и фактически навязав стране разоружение, которое продолжалось до середины XIX века.

Коренные американцы еще не умели обрабатывать металл, но быстро научились пользоваться огнестрельным оружием и приобретали его через торговлю. Шамплен пытался воспрепятствовать проникновению оружия в местную культуру, понимая, что оно подорвет его военное преимущество. Ему удалось выиграть битву на озере Шамплейн в 1609 году, потому что оружие еще не попало в руки могавков. Другие европейские торговцы были не столь осторожны. Англичане обменивали оружие на меховые шкуры, но вели дела только со своими союзниками. Голландцы, торговавшие из Нового Амстердама (ныне Нью-Йорк), были менее разборчивы. Они продавали аркебузы всем желающим. Местные торговцы вскоре осознали ценность оружия и сделали его ходовым товаром. В результате оружие хлынуло вглубь континента и вскоре стало предметом торговли далеко за пределами контроля европейцев. До голландцев наконец дошло, что аркебузы, которые они поставляют своим союзникам, в итоге попадают в руки их врагов, поэтому они объявили, что любой европеец, продающий оружие туземцам, будет казнен. К их сожалению, такой приказ запоздал по меньшей мере на десятилетие.

Аркебуза Шамплена сыграла еще одну роль в его кампании. Это случилось на следующий день после окончания битвы. Ценой поражения было в том числе и человеческое жертвоприношение. Ритуал не мог быть совершен на месте сражения. Алгонкины и гуроны проникли глубоко внутрь территории могавков и опасались скорого возвращения своих врагов, причем в еще большем числе. Внезапность, принесшая им первую победу, больше не сработает; так что надо было уходить. Но нельзя было оставить воинов-могавков, захваченных в плен, — молодые мужчины были слишком ценным трофеем, чтобы его потерять. Некоторых пленных забирали с собой, чтобы они по возможности стали частью племени победителей. Но хотя бы одного пленника следе «пело принести и жертву. Туземцы стреножили пленных, пере резав сухожилия на ногах, связали по рукам, погрузили в каноэ и погребли как можно быстрее на север. К заходу солнца они преодолели около сорока километров по воде — достаточное расстояние, чтобы совершить жертвоприношение. Дело предстояло серьезное, и оно заняло бы всю ночь.

Жертвоприношение могавки совершали, чтобы поблагодарить духов, которые помогли в битве, выказать им почтение за те знаки, что они подавали во снах, и чтобы духи воинов, убитых другими ирокезами во время предыдущих набегов, могли отомстить. Это был и обряд глубочайшей значимости для жертвы, высшим испытанием мужества которое отметило бы его как великого воина или унизило бы как труса. Обряд начался с приглашения спеть его боевую песнь. Пока он пел, туземцы доставали из костра горящие палочки и прижигали огнем его торс. Они делали это медленно. Испытание должно было продлиться до восхода солнца Всякий раз, когда воин-могавк терял сознание, ему на спину лили холодную воду, чтобы привести его в чувство. Ночь мучений закончилась на рассвете потрошением тела и ритуальным каннибализмом.

Шамплен хотел, чтобы все закончилось как можно скорее. Захваченный могавк не совершал никакого преступления, да и не обладал полезной информацией, а это, по европейским понятиям, исключает применение пыток.

«Мы не совершаем подобных жестокостей, — заявил Шамплен. — Мы убиваем противника на месте. Если вы хотите, чтобы я застрелил его из аркебузы, я сделаю это с радостью». С этими словами он зашагал прочь, демонстрируя свое возмущение. Огорченные союзники-туземцы предложили ему вернуться и застрелить жертву, если это доставит ему удовольствие. Шамплен добился своего — не потому, что туземцы признали его правоту и свою ошибку, а потому, что этикет требовал от них считаться с пожеланиями гостя. Возможно, они предполагали, что именно выстрелом из аркебузы французы приносили свои победные жертвы.

Очастеген и Шамплен снова объединились следующим летом и нанесли могавкам второе сокрушительное поражение. На их третью встречу, летом 1611 года, Очастеген привел с собой других вождей из Конфедерации гуронов. Обе стороны хотели договориться о расширении прямой торговли. В качестве залога доброй воли вожди гуронов подарили Шамплену четыре пояса из ракушек, известные как вампум: и денежная единица, и документ о заключении договора в местной культуре. Четыре пояса, связанных вместе, означали, что вожди четырех племен Конфедерации гуронов заключили союз с французами. Пояс Альянса четырех наций, как известно, сохранился до сих пор.

Вместе с вампумом вожди гуронов преподнесли Шамплену в подарок то, чего он желал больше всего: 50 бобровых шкурок. Гуроны, возможно, не понимали, зачем французам понадобились бесконечные запасы бобрового меха; знали только, насколько он ценен в их собственной культуре. Французы не собирались использовать шкурки, как это делали аборигены, для подбивки или отделки одежды блестящим мехом. Им нужен был подшерсток, который служил сырьем для изготовления войлока. Ворсинки бобрового меха имеют зазубринки и поэтому хорошо сцепляются при варке в токсичной смеси ярь-медянки и гуммиарабика с добавлением ртути (говорят, шляпники страдали помутнением рассудка из-за ядовитых паров, которые они вдыхали во время работы). В результате после валяния получается лучший фетр для изготовления великолепных шляп.

До XV века европейские шляпники изготавливали фетр из местного европейского бобра, но интенсивный отлов привел к сокращению популяции этих животных, а расчистка диких территорий в Северной Европе уничтожила естественную среду их обитания. Тогда торговля мехом переместилась на север, в Скандинавию, пока бесконтрольный промысел не привел к исчезновению скандинавских бобров, а вместе с ними и бобровых шапок.

В XVI веке шляпники были вынуждены использовать для изготовления войлока овечью шерсть. Шерстяной войлок не годится для головных уборов, поскольку он довольно грубый, впитывает влагу, я не отталкивает ее и теряет форму при намокании. Производители войлока добавляли немного кроличьего пуха для лучшего сцепления волокон, но им все равно не удавалось добиться необходимой прочности. Кроме того, шерсть выглядела непривлекательно из-за своего грязного цвета. Конечно, ее можно было покрасить, но натуральные красители, используемые производителями войлока, не отличались стойкостью, особенно в дождь. Шерстяному фетру также недоставало прочности и эластичности бобрового меха. Обычный головной убор голландской бедноты, клапмутс, делали из шерстяного войлока, потому он и выглядел бесформенным.

К концу XVI века открылись два новых источника бобровых шкур. Прежде всего Сибирь, где промышляли русские охотники. Однако расстояния были велики, а сухопутные перевозки из России — ненадежны, несмотря на попытки голландцев взять под контроль торговлю на Балтике, чтобы гарантировать доставку пушнины в Европу. Другим источником, открывшимся примерно в то же время, стала Канада. Европейцы, рыбачившие вдоль восточного побережья Северной Америки, где река Святого Лаврентия впадает в Атлантику, обнаружили, что тамошние леса полны бобров и местные охотники-индейцы готовы продавать их по хорошей цене.

Когда в 1580-х годах небольшие партии бобровых шкур из Канады начали поступать на европейский рынок, спрос резко вырос. Бобровые (касторовые) шляпы вновь завоевали огромную популярность. Сначала мода на них распространилась среди купцов, но в течение нескольких десятилетий ее подхватили придворные и военные чины. Вскоре каждый, кто претендовал на высокий социальный статус, должен был иметь «кастора», как называли эти шляпы.

В 1610-х годах цена на касторовую шляпу выросла в десять раз по сравнению с шерстяной фетровой, разделив покупателей на тех, кто мог позволить себе «кастор», и тех, кто не мог. Одним из последствий такого разделения стало бурное развитие вторичного рынка для тех, кто не мог «потянуть» новый кастор», но не хотел опускаться до клапмутса. Европейские правительства тщательно регулировали рынок шляпного секонд-хенда из-за обоснованного страха перед болезнями, переносимыми вшами.

Ярмарка тщеславия среди обладателей касторовых шляп, борьба за долю рынка среди производителей нее это заставляло шляпников придумывать все более необычные образцы, чтобы обойти конкурентов. Круговорот моды, тонкие различия в цвете и ворсе держали модников в тонусе, Тульи поднимались и опускались, сужались и расширялись, выгибались дутой и провисали, Поля начали расширяться в 1610-х годах, заворачивались вверх или вниз в зависимости от диктата моды, но неуклонно увеличивались в размерах. Настоящие щеголи выделялись красочными шляпными лентами с броскими украшениями. Мы не можем точно сказать, что прикреплено клеите шляпы на картине «Офицер и смеющаяся девушка», но такой головной убор был последним словом голландской мужской моды — хотя до конца его модной жизни оставалось лет десять.

Поставки бобровых шкур из Канады стимулировали спрос на головные уборы, что, в свою очередь, привело к росту потребительских цен и прибыли торговцев пушниной. Этот всплеск обернулся несказанным благом для французов, основавших свои первые крошечные колонии в долине реки Святого Лаврентия: он давал неожиданно прибыльный источник дохода для покрытия издержек, связанных с разведкой местности и колонизацией. Товары стоимостью один ливр, отправленные из Парижа, обменивались на бобровые шкуры, которые стоили 200 ливров на французском рынке. Торговля теснее привязывала коренные народы к европейцам. В первые годы местные звероловы думали, что ловко надувают своих торговых партнеров. «Бобр знает свое дело, — говорил с усмешкой траппер-монтанье французскому миссионеру. — Он приносит котлы, топоры, мечи, ножи, хлеб; короче, главный добытчик». Европейцев зверолов считал наивными из-за цен, что те давали за шкурки, особенно англичане в Новой Англии, которым он продавал свою добычу. «У англичан нет ни капли разума; они дают нам двадцать ножей за одну бобровую шкуру». Французы платили чуть меньше англичан. Европейские товары в местной экономике ценились гораздо больше, чем бобриные шкуры. Каждая сторона считала, что другая переплачивает, и обе в некотором смысле были правы, поэтому торговля и шла так успешно.

1609 год стал для Шамплена переломным в торговле пушниной. Десятилетним монополия, которой обладал сто консорциум, истекла, и корпорация парижских шляпников упорно боролась за то, чтобы покончить с ней и снизить цены на сырье. Шамплен сопротивлялся, опасаясь, что без монополии его проект станет финансово нежизнеспособным. До истечения срока действия монополии он обратился к королю Генриху IV с просьбой о его продлении. Его прошение удовлетворили, но не в полной мере — он получил еще один год. Так что с 1609 года бобровый рынок был открыт для всех желающих. Конкуренты тотчас подсуетились, и цены на бобровый мех упали на 60 процентов. У Шамплена оставалась единственная надежда — использовать личные связи с племенами и расположить свои фактории выше по реке, подальше от конкурентов. Чтобы удержать рынок гуронов, Шамплен символически обменялся «сыном»[11] (поздно женившись, он не обзавелся собственным потомством) с Очастегеном в залог взаимной поддержки. Так потеря королевской монополии подтолкнула Шамплена к дальнейшим исследованиям континента.

Шамплен двинулся на запад в поисках пушнины, но не только ее: его интересовал Китай. Объясняя королю необходимость сохранения монополии, он указал, что стремится не просто принести выгоду своим деловым партнерам. Меха, которые он покупал, были нужны для финансирования более важного предприятия: «поиска пути в Китай, не затрудненного айсбергами северных морей или жарой тропическою пояса, через которые наши моряки с невероятными трудами и опасностями проходят дважды туда и обратно». Шамплен держал высокие цены на меха в Париже, чтобы покрывать затраты на исследование маршрута в Китай.

Идея родилась не вдруг. Она изложена в условиях первоначального поручения, полученного от Генриха IV в 1603 году: Шамплен должен «попытаться найти путь, по которому легко пройти через этот материк в страны Китая и Ост-Индии или в другие места, как можно дальше, вдоль побережья и по суше». Миссия Шамплена включала поиски «прохода, который облегчил бы торговлю с народами Востока». Именно это служило вдохновляющим мотивом его дальнейшего продвижения на запад континента.

Два маршрута из Европы в Китай, огибающих южные оконечности Африки и Южной Америки, были печально известны как длинные и сложные, да и в любом случае их усиленно патрулировали и охраняли португальцы и испанцы. Существовали и другие пути — северо-западный и северо-восточный: один — вокруг обеих Америк, а другой — через арктические границы России. Голландцы и англичане уже убедились, что арктические воды вокруг России и Канады непреодолимы, хотя некоторые все еще надеялись, что найденный Генри Гудзоном проход в Гудзонов залив можно соединить с маршрутом через Тихий океан. Единственная надежда Франции получить доступ к легендарному Востоку, не сталкиваясь с айсбергами или с конкурирующими европейскими державами, была связана с поисками пути через Северо-Американский континент. Шамплену нужны были знания местных жителей, чтобы найти этот скрытый путь, и нужна была местная торговля, которая обеспечила бы его товарами достаточно прибыльными, чтобы окупить затраты. Его не интересовали завоевания или колонизация сами по себе. Он мечтал только об одном: найти проход в Китай.

Еще раньше Жак Картье исследовал устье реки Святого Лаврентия, а в 1540-х годах Жан Альфонс де Сентонж прошел на корабле вдоль побережья Лабрадора, но ни одному из них не удалось найти маршрут в Китай. Хотя именно с такой целью они и их последователи исследовали эти воды. Когда англичанин Джордж Уэймут отплыл в Арктику во время первой экспедиции Шамплена в Новый Свет, он вез с собой письмо Елизаветы I, адресованное императору Китая, с переводами на латынь, испанский и итальянский языки — на случай, если миссионеру-иезуиту, не владеющему английским, удастся перевести с одного из этих языков на китайский. Уэймут так и не добрался до места назначения и не доставил письмо Елизаветы китайскому монарху, но искренне верил в свою счастливую звезду. Шамплен вдохновлялся такой же надеждой. Однако он решил, что путь в Китай лежит не вокруг континента, а через него. Он надеялся, что река Святого Лаврентия приведет его в Китай. Воспоминание о той мечте до сих пор живо в Су-Сен-Луи[12], у серии порогов в верховье реки Святого Лаврентия, где Шамплену в 1603 году пришлось повернуть назад. Пятнадцать лет спустя он предложил поставить на этом месте таможенный пост, который облагал бы пошлинами товары из Китая после открытия торгового пути. Это место теперь называется Лашин — «Китай» в переводе с французского[13].

Мечта попасть в Китай воображаемой нитью проходит через историю борьбы Европы раннего Нового времени за выход из изоляции в более широкий мир. Нить берет свое начало там, где заканчивается XIII век, когда венецианский купец вернулся из своих путешествий по Китаю и рассказывал всем, кто был готов слушать, об удивительных землях и сказочных богатствах Востока. Венецианцы прозвали того купца Иль Мильоне, «Человек миллиона историй», — да, это был Марко Поло. Увлекательные «Путешествия», записанные с его слов автором рыцарских романов, пока оба коротали время в тюрьме, стали бестселлером XIV века. Его описание Китая эпохи правления монгольского хана Хубилая — «Великого хана», как его называли европейцы, — было убедительным по той простой причине, что в Европе XIV столетия не было столь великолепного двора, столь обширного царства, столь масштабной экономики и столь величественных городов. Место под названием «Китай» было воплощением богатства и власти на далеком, недосягаемом краю евразийского мира.

Когда двести лет спустя, в 1492 году, Христофор Колумб направил свою флотилию из трех суденышек на запад через Атлантику (прихватив с собой экземпляр «Путешествий» Марко Поло), он уже понимал, что земля круглая и плавание на запад приведет его в Азию. Он знал достаточно, чтобы рассчитывать добраться сначала до Японии, а потом и до Китая. Чего он не знал, так это велико ли расстояние, отделяющее Азию от Европы. И чего он никак не ожидал, так это того, что между ними лежал целый континент. Вернувшись в Испанию, он доложил королю Фердинанду, что, достигнув острова Эспаньола (ныне Доминиканская Республика), «подумал, что это может быть terra firma, провинция страны Катай». Это было не так, поэтому Колумбу пришлось убеждать короля, что первая экспедиция почти достигла цели и вторая уж непременно довершит начатое. Если остров не был Китаем или Японией, тогда это должен быть остров у восточного побережья Японии, а оттуда рукой подать до легендарных богатств Китая. Колумб заверил Фердинанда, что на открытом им острове наверняка обнаружатся залежи золота, как только его моряки отправятся на поиски. Таким образом, он превратил свою проигрышную карту — Эспаньола не была ни Японией, ни Китаем — в выигрышную. Но он верил, что следующим островом будет Япония, а за ним непременно откроется Китай.

Сказочные сокровища Китая были навязчивой идеей Европы, именно поэтому Фердинанд согласился финансировать второе путешествие Колумба. По мере того как европейцы совершенствовали представления о географии планеты, стремление добраться до Китая только усиливалось, и возможность достижения этой цели казалась вполне реальной. Эхо этой фантазии звучит в пьесе Шекспира «Много шума из ничего», когда Бенедикт, издеваясь над Беатриче, заявляет, что скорее добудет «волосок из бороды Великого хана», чем заговорит с этой гарпией. Лондонская публика понимала, о чем речь. Она бы согласилась, что это, наверное, самая трудная миссия, какую только может возложить на себя человек, но все-таки осуществимая. На рубеже XVII века мечта о легендарном царстве была жива, и сопутствующая ей мечта о несметных богатствах сияла еще ярче. Китайская пословица того времени гласила, что у китайцев два глаза, у европейцев один глаз, а остальной мир слеп, — сомнительный комплимент народу с однобоким видением.

Вот почему Шамплен путешествовал вверх по реке Святого Лаврентия: он искал трансконтинентальный водный маршрут в Китай. Эта идея давно укоренилась в умах, с тех пор как великий картограф из Антверпена Абрахам Ортелий отметил такой канал красным цветом на карте, которую напечатал в 1570 году. Даже после Шамплена французский картограф Жан Жерар, составитель «Всемирной гидрографической карты» 1634 года, помечает пустое пространство к западу от Великих озер на карте Северной Америки так: «считается, что оттуда есть проход в Японию»[14].

Выведывая у местных жителей, каким путем можно добраться до Китая, Шамплен так и не получил вразумительного ответа, поэтому решил зайти с другой стороны и спросил их о соленой воде. Один индеец с верховьев реки Святого Лаврентия рассказал ему летом 1603 года, что вода в озере (нынешнем озере Гурон) за озером (Эри), впадающим в следующее озеро (Онтарио), соленая. Именно эту новость жаждал услышать Шамплен, но другие коренные жители опровергли слова земляка. И все же Шамплен продолжал расспросы. Юноша-алгонкин утверждал, что вода в дальней западной оконечности первого озера (нынешнего озера Онтарио) имеет солоноватый вкус. Этого было достаточно, чтобы воодушевить Шамплена. Он поклялся, что вернется и попробует воду сам, хотя прошли годы, прежде чем ему удалось пробраться так далеко вглубь континента. В 1613 году Этьен Брюле, которым Шамплен обменялся с Очастегеном, сообщил ему, что озеро Гурон пресное. Минуло еще два лета, прежде чем сам Шамплен посетил озеро. Он попробовал воду на вкус и нашел ее douce, «пресной». Это подтвердило печальный факт, что озеро Гурон не связано с Тихим океаном.

Шамплен был картографом — именно опыт составления карт привлек к нему внимание командиров во время его первого путешествия — и в течение всей своей жизни создавал серию карт территорий, в то время известных как Новая Франция. На его третьей карте, составленной в 1616 году, впервые изображено озеро Гурон. Шамплен называет его Мег Douce, «пресным морем», признавая истину и, возможно, напоминая себе, что поиск еще продолжается. Карта содержит одну двусмысленность и одно преувеличение. Двусмысленность заключается в том, где заканчивается «пресное море» — Шамплен позволил ему загадочно распространиться за пределы левой стороны карты, потому что кто знает, куда оно может привести? Преувеличение — с северной стороны. Он начертил береговую линию Северного Ледовитого океана, «северного моря», таким образом, что она тянется на юг и подходит очень близко к озеру Гурон — где-то там наверняка должна быть связь с соленой водой. Какое послание оставил Шамплен? Французам нужно продолжать исследования, и они (он) найдут скрытый трансконтинентальный проход, соединяющий Францию с Китаем.

Шестнадцать лет спустя Шамплен опубликовал свою последнюю карту Новой Франции. Эта версия дает гораздо более полное изображение Великих озер, хотя Эри и Мичиган на ней еще не появились. Шамплен выяснил, что «пресное море» (это название вскоре будет заменено на озеро Гурон) не тянется бесконечно на запад до Тихого океана, а заканчивается. Однако за пределами этого пресноводного озера, соединяясь с ним рядом порогов, находится еще один водоем, Великое озеро неизвестных размеров и протяженности (нынешнее озеро Верхнее): еще одно звено потенциального водного пути в Китай;

Шамплен так и не добрался до Верхнего, но это удалось Жану Николле. Николле был одним из coureurs de bois, или «лесных бродяг» Шамплена, которые проводили разведку территорий и управляли обширными торговыми сетями. За год или два до того, как Шамплен опубликовал свою карту 1632 года, Николле добрался до племени, с которым еще не сталкивался ни один европеец, — он или кто-то другой назвал их пуанами (puants), что в переводе с французского означает «вонючие». Шамплен включил их в свою последнюю карту как Nation des Puants, «нацию вонючих», живущих у озера, которое впадает в «пресное море». «Вонючие» — неудачный перевод алгонкинского слова, означающего «грязную воду»; так алгонкины описывали солоноватую воду. Сами они не называли себя пуанами. Это было племя винипигос, чье название мы сегодня произносим как виннебаго[15]. Но прозвище приклеилось к ним благодаря путаной логике, упорно настаивающей на том, что следующий водоем за горизонтом должен быть соленым, «вонючим» — должен быть Тихим океаном[16].

Вождь виннебаго пригласил Жана Николле быть его гостем на великом празднике приветствия. Николле понимал важность соблюдения протокола. Он должен был предстать перед тысячами человек, которые преодолели огромные расстояния, чтобы присутствовать на торжестве, устроенном в его честь, и он вышел к ним, облачившись в лучший наряд из своего багажа: китайский халат, расшитый цветами и птицами.

Конечно же, торговый агент Николле не мог бы сам приобрести такой халат. У него не было доступа к столь изысканным вещам, не говоря уже о деньгах, чтобы купить их. Халат наверняка принадлежал Шамплену. Но как приобрел его Шамплен? Подобные диковинки стали пробиваться из Китая в Северную Европу только в начале XVII века. Поскольку самого предмета одежды более не существует, у нас нет возможности отследить его путь. Вероятно, он был привезен в Европу миссионером-иезуитом из Китая как свидетельство развитой цивилизации, которой он посвятил свою жизнь.

Английский путешественник Джон Ивлин видел комплект китайских халатов в Париже и не мог скрыть своего восхищения. Это «роскошные одеяния, выделанные из золотой ткани и расшитые, но такими яркими красками, с таким великолепием и таким блеском, что нам в Европе и не снилось». Ничего подобного халату Николле нельзя было достать в Париже в ранние годы пребывания Шамплена в Канаде, так что он, должно быть, купил эту вещь во время своего двухлетнего отпуска в 1624–1626 годах — и заплатил за нее непомерную цену, — потому что верил, что такая одежда важна для его предприятия в Канаде. Он знал, что иезуиты одевались на китайский манер, когда появлялись при дворе, и если у него самого не было возможности надеть китайское платье, то за него это мог сделать его посланник Появляясь при дворе, нужно соблюдать дресс-код. Вышло так, что именно виннебаго, а не китайцам, довелось насладиться этим зрелищем.

Халат Николле — еще один знак того, что Шамплен мечтал добраться до Китая. Он жил этой мечтой с самого начала своих приключений в Северной Америке. Как писал его друг-поэт, сочинивший вступительный стих для его первых мемуаров в 1603 году, Шамплен посвятил себя «бесконечному путешествию, преобразованию народов и открытию Востока, будь то с севера или юга, чтобы добраться до Китая». Все его исследования, создание союзов и боевые действия были направлены только на достижение этой цели. Ради Китая Шамплен, рискуя жизнью, застрелил трех вождей могавков на берегу озера Шамплейн. Ему нужно было контролировать торговлю, которая снабжала бобровым мехом производителей фетра в Европе, но гораздо важнее было найти маршрут в Китай. Халат Николле был реквизитом в этой фантазии, шляпа Вермеера — побочным продуктом поисков.

Великое предприятие Шамплена, конечно, не увенчалось успехом. Французам так и не удалось добраться до Китая на каноэ через Канаду. Независимо от того, потерпели они неудачу или преуспели, их усилия обернулись страшными потерями для жителей восточных лесов. Больше всех пострадали гуроны. Волны инфекционных заболеваний распространились через европейцев на Конфедерацию гуронов в 1630-х годах. В 1640 году ужасающая эпидемия оспы унесла каждого третьего от первоначальной численности в 25 тысяч человек. Отчаявшись спасти свои общины от уничтожения, некоторые гуроны обратились к учению французских миссионеров-иезуитов, которые начали проникать в Гуронию в 1620-е годы. Кто-то, возможно, и обрел утешение в иезуитских уроках христианского смирения, но оно вряд ли компенсировало их ослабление и неспособность противостоять ирокезам. Решение Франции отменить запрет на продажу огнестрельного оружия гуронам в 1641 году — правда, только новообращенным христианам — было принято слишком поздно, чтобы эта нация смогла эффективно вооружиться против своих врагов.

Летом и осенью 1649 года несколько тысяч гуронов переселились на Гахоэндо, остров в юго-восточной части «пресного моря». Около четырех десятков французских миссионеров, ремесленников и солдат присоединились к ним. Гуроны предпочли разбить лагерь на побережье внутреннего озера, в то время как французы решили соорудить частокол на берегу острова, готовясь к последнему бою с ирокезами. Это противостояние увековечено в нынешнем названии Гахоэндо — Христианский остров.

Только сражаться пришлось не с воинами-ирокезами, а с голодом. Остров был слишком мал, дичи там водилось недостаточно, чтобы прокормить такое количество переселенцев, а кукуруза, которую они посадили, взошла довольно поздно и не успела созреть. Когда осень перешла в зиму, рыбы, которую они могли наловить, и шестисот бушелей желудей, купленных у племен, проживавших дальше к северу, не хватило, чтобы накормить всех, и начался голод. Больше всех пострадали дети. Миссионер-иезуит, посетивший деревню, описывает мать с иссохшими грудями, которая наблюдала, как ее дети «умирали у нее на руках один за другим, и у нее даже не было сил опустить их тела в могилу». Его драматический рассказ передает тяжесть страданий той зимы, хотя кое в чем он был неправ. Когда команда археологов и их местных помощников около трех десятилетий назад проводила раскопки на острове, в песчаной почве рядом с дерев» <ей были обнаружены останки детей, умерших от недоедания и погребенных со всей тщательностью. После завершения раскопок кости были так же бережно захоронены, а молодой лиственный лес постепенно отвоевал это место, чтобы никто не знал, где находятся могилы, и не мог прийти снова, чтобы их потревожить.

Ближе к концу зимы несколько сотен гуронов решили рискнуть — пройти по замерзшему озеру и сдаться отрядам ирокезов, патрулирующим берег, но лед под ногами проломился, и многие утонули. Остальные дождались оттепели, а затем отправились кто куда. Одна группа исчезла на севере, во внутренних районах, а другая вернулась с французами обратно в Квебек. Их потомки, вендаты, живут там и поныне.

На месте последнего пристанища гуронов на Христианском острове выросла роща из буков и берез. Если не знать, где находилась деревня, то найти ее невозможно. Я провожу летние месяцы на Христианском острове, который теперь стал резервацией племени оджибве, и, проходя по тропинке мимо места погребения детей, не могу не думать о голодной зиме 1649–1650 годов, поражаясь истории, которая связывает это укромное местечко с глобальными сетями торговли и завоеваний, зародившимися в XVII веке. Дети — как потерянные звенья в той истории, забытые жертвы отчаянного стремления европейцев любой ценой найти путь в Китай, крошечные актеры в драме, которая водрузила шляпу Вермеера на голову офицера.