Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира

6 НАВЕС СЕРЕБРА

Восемь лет минуло с тех пор, как Ян Вермеер написал картины «Офицер и смеющаяся девушка» и «Девушка, читающая письмо у открытого окна». Его жена, Катарина Болнес, провела эти годы по большей части беременная, и, если я прав, рассматривая модель на этих картинах, она, похоже, снова была в положении, когда муж привел ее в студию позировать для картины «Женщина, держащая весы» (илл. 6). Катарина выглядит старше. Теперь, когда ей чуть за тридцать, она больше не похожа на девчонку ни осанкой, ни манерами, она уже хозяйка своих эмоций. Тогда Катарина была поглощена радостями юности; теперь она спокойно, без видимых усилий сосредоточена на стоящей перед ней задаче. Вермеер затемнил студию, чтобы приглушить оживление ранних версий этой комнаты, закрыв нижние ставни и блокировав большую часть света шторой поверх окна. Катарина держит весы. Ее рука расположена строго в точке схода картины, но в центре нашего внимания находится лицо женщины. Безмятежное как маска, своей тихой сосредоточенностью оно притягивает взгляд. Наши глаза могут метнуться к ниткам светящегося жемчуга и поблескивающей золотой цепочке, небрежно перекинутой через край шкатулки с украшениями, но неизбежно ж» зарекаются к ней.

Единственный намек на движение — картина Страшного суда во фламандском стиле, которая висит на стене позади Катарины. Голова и верхняя часть фигуры женщины изображены на фоне апокалиптического видения — Христос с воздетыми руками призывает мертвых выйти из могил и предстать перед его судом. Небесный трон сиял прямо над головой женщины, и смертные по обе стороны от нее смотрят на небеса и молят о спасении. Вопреки оживлению и бурному движению этой картины Катарина кажется такой же спокойной и невозмутимой, как гладкий участок беленой стены рядом с пышно оформленным холстом. Картина внутри картины предназначена для того, чтобы подвести зрителя к теме моральной осознанности. Честные люди должны тщательно взвешивать свое поведение, как Христос взвесит добро и зло на Страшном суде. Возможно, Вермеер даже хотел, чтобы мы, разглядывая нежную фигуру Катарины, подумали о Деве Марии, которая ходатайствует за бедных грешников, чтобы они тоже могли попасть на небеса.

Аллегория суда очевидна. Но давайте отвлечемся от иконографии картины и направим свое внимание на то, чем на самом деле занята земная женщина перед нами. Она держит в руке весы, собираясь что-то взвесить, но что именно? Эта картина когда-то была известна как «Женщина, взвешивающая жемчуг», но такое название явно не подходит. На столе одна или две нитки жемчуга, но они небрежно отложены в сторону; ни одна отдельная жемчужина не ожидает взвешивания.

Из того, что разложено на столе, женщина могла бы положить на весы только монеты, которые мы видим на краю стола слева от нее: четыре маленькие золотые монеты и одну большую серебряную. Женщина, изображенная на картине, собирается взвешивать деньги? Зрители XVII века догадались бы быстрее нас, поскольку в те времена это была обычная тема для голландских живописцев. Вполне возможно, что Вермеер позаимствовал сюжет и даже композицию у менее удачной картины своего коллеги-художника из Делфта Питера де Хоха.

Когда в 1696 году картина Вермеера была выставлена на аукционе коллекции его зятя, она называлась «Женщина, взвешивающая золото». Это название из каталога приближает нас к теме, поскольку Gelt — старонемецкое слово, означающее «деньги». Сегодня мы вкладываем несколько иной смысл во взвешивание монет, но в XVII веке эта практика была неотъемлемой частью торговых операций. Серебряные и золотые монеты того времени были более мягкими, в процессе использования металл постепенно стирался, соответственно, уменьшался и вес серебра или золота, содержащегося в каждой монете. Поэтому бдительной хозяйке приходилось взвешивать монеты, чтобы узнать их реальную ценность. Проблемы бы не было, если бы существовала стандартная валюта, но ее еще предстояло создать. В Соединённых провинциях существовала расчетная единица — гульден, но в 1660-х годах, когда Вермеер работал над своей картиной, гульденов в обращении фактически не было, только серебряные дукаты (каждый весил 24,37 грамма). Гульден (весом 19,144 грамма чистого серебра) был выпущен в середине XVI века, но впоследствии его вытеснили другие монеты, испанские и голландские. К счастью для растущей экономики, замещение одного типа монет другим не мешало основному назначению денег — измерению относительной ценности вещей. Реальной константой в этих расчетах оставалась цена драгоценного металла в монете, а не ее номинальная стоимость. Тем не менее ни одно европейское государство не позволяло своим торговцам устанавливать цены по весу в не-отчеканенном серебре, как это в то время практиковалось в Китае. В Голландской республике каждый товар имел цену в гульденах, даже когда гульденов в обращении не было, и подлежал оплате монетой. В 1681 году провинциальное правительство региона Делфт решило возродить гульден (установив его ценность на уровне 9,61 грамма чистого серебра). Гораздо более крупный серебряный дукат по-прежнему использовался в других регионах Нидерландов еще в течение десятилетия, пока наконец вся Республика не перешла на гульдены.

Серебряную монету на столе Катарины не разглядеть настолько подробно, чтобы ее опознать. Предполагаемое время создания картины (1664 год) говорит в пользу того, что это дукат, а не гульден. Мы можем подтвердить это благодаря единственной видимой характеристике — размеру.

Он намного больше, чем золотые монеты рядом с ним. В отличие от серебряных монет, которые чеканились разного веса и номинала, большинство золотых монет, обращавшихся в Соединённых провинциях, были одного типа — золотой дукат (весом 3,466 грамма). Золотой дукат стоил примерно два серебряных дуката. Учитывая приблизительное соотношение между серебром и золотом как 12:1, он должен был весить около шестой части серебряного дуката. Примерно такова разница в размерах серебряных и золотых монет, выложенных на углу стола, и это косвенное доказательство того, что серебряная монета Катарины — дукат.

Небольшой экскурс в голландскую систему денежного обращения не уводит нас в сторону от темы праведности, которой пропитана картина. Как женщина взвешивает свои монеты, так она оценивает и собственное поведение сквозь призму божественного суда, ожидающего ее после воскрешения. Стоит отметить, что некоторые художники использовали образ женщины, взвешивающей монеты, чтобы осудить не только грех мирской суеты, но и одержимость современников серебром. Но смысл картины не в этом.

Вермеер не призывает нас осуждать Катарину. Он купает ее в свете, и она предстает олицетворением доверия и совести.

Катарина распоряжается семейными деньгами, но ее бережливость столь же похвальна и полезна, как и плодовитость, о чем свидетельствует беременность. Созданный Вермеером образ соответствует новой этике накопления в Голландии XVII века. Капиталистическая экономика находилась в стадии становления, и зарабатывание денег честным трудом считалось добродетелью. Во всяком случае, именно в это теперь верил голландский средний класс. Даже Христос на этой картине как будто благословляет бухгалтерию Катарины.

Большая серебряная монета на столе Катарины — наша следующая дверь в мир середины XVII века. В конце коридора по ту сторону этой двери мы увидим блеск самого важного продукта того времени — серебра. Серебро играло огромную роль в экономике этого периода, формируя жизнь всех, кто к нему прикасался, включая и жизнь Катарины.

Вермеер жил в конце так называемого серебряного века, наступившего около 1570 года. Никогда ранее такое количество этого драгоценного металла не перемещалось по свету в сумках, в мешках на вьючных животных, на речных судах, прежде всего в грузовых трюмах китайских джонок и европейских каракк, бороздивших беспокойные воды океана. Серебро внезапно стало доступно в неслыханных объемах, и так же внезапно все стало покупаться и продаваться в соответствии с его стандартом. Когда говорили о товаре «на вес серебра» — так, по утверждению английского писателя середины XVII века, оценивали виргинский табак на рубеже веков, — расчет был на то, чтобы поразить воображение обычных людей. Стоимость «на вес серебра» могла быть воспринята и как верх глупости — недаром персонаж пьесы Томаса Деккера 1600 года высмеивает заядлого курильщика как «осла, который пускает столько денег на дым».

Власть серебра над миром оставалась загадкой для тех, кто действительно задумывался об этом. Серебро можно было использовать для украшения, и все же его реальное применение было ограниченно. Большинство людей приобретали его только для того, чтобы израсходовать на покупку других товаров. Собственная ценность серебра была чисто произвольной.

Для моралистов того времени от Европы до Китая серебро создавало иллюзию богатства, но само по себе богатством не являлось. По словам Павла Сюя, новообращенного католика при дворе династии Мин, оно было «всего лишь мерилом богатства» и реальной ценности не имело. Правитель, радеющий о благополучии своего народа, должен заботиться о том, чтобы у людей было достаточно еды, одежды и земли, а не о том, чтобы у них было вдоволь серебра. Проблема заключалась в том, что эта максима больше не работала в полностью коммерциализированной экономике. Если любую вещь можно купить и продать за серебро, тогда серебро — это все, что вам нужно. С другой стороны, в частично коммерциализированной экономике, в которой и существовали большинство людей в XVII веке, серебро становилось бесполезным, его запасы могли иссякнуть или голод взвинчивал цены так, что простому люду и не подступиться, — а это случалось регулярно. Но как только серебро появилось в экономике, у большинства людей не осталось иного выбора, кроме как использовать его все равно для чего: покупки продуктов питания или уплаты налогов. Более того, они вынуждены были приобретать его, продавая вещи или собственный труд. Серебро стало неизбежностью.

Проникновение серебра в повседневные расчеты в Европе и Китае произошло в процессе расширения экономики этих регионов, что создавало огромный спрос на этот металл. Китайцы нуждались в серебре, чтобы компенсировать недостаточную денежную массу, а европейцам серебро было необходимо для экспорта, чтобы проложить себе путь на азиатский рынок. Эти потребности и создали спрос, который стимулировал поступление серебра из двух основных источников: Японии и Южной Америки. Именно вокруг такой структуры спроса и предложения формировалась мировая экономика XVII века. Серебро оказалось идеальным товаром, появившись в самое подходящее время, связывая региональные экономики в сеть межрегионального обмена, создавая предпосылки для глобальных проблем нашего времени.

Откуда взялось серебро в монете Катарины? Крупнейшим производителем серебра в XVII веке была Япония, там голландские купцы и закупали большую часть экспортируемых слитков, поскольку только им было разрешено торговать в Японии. Но практически никакая часть этого серебра не попадала обратно в Европу. Голландцы извлекали прибыли на месте, строго в рамках внутриазиатской торговли. Так что серебро в монете Катарины скорее всего было не японским.

Гораздо ближе находились серебряные рудники Германии и Австрии, хотя на них приходилось едва ли пять процентов мирового производства, и почти вся продукции поступала в бедную денежными средствами Восточную Европу. Так что маловероятно и немецкое происхождение серебра. Таким образом, остается лишь другой крупный мировой источник серебра — Испанская Америка: либо Новая Испания (нынешняя Мексика), либо Перу (которое в XVII веке охватывало территорию современной Боливии).

Чтобы обозначить четкий след, предположим, что серебро поступило из боливийской части Перу — точнее, из шахтерского города, более производительного, чем все остальные центры добычи в первой половине XVII века. И это город Потоси.

Потоси расположен на высоте 4 тысячи метров над уровнем моря, в зоне, которую жители Анд называют пуна, «необитаемое место». Гигантская гора, напоминающая улей, Серро-Рико, или Богатый холм, возвышается над бесплодной, продуваемой всеми ветрами равниной. Это место навсегда осталось бы пуной, если бы не толстые жилы чистейшего серебра, пронизывающие гору. До испанского завоевания индейцы добывали это серебро, но их потребность в драгоценных металлах была невелика. Чего нельзя сказать об испанцах. Первые конкистадоры, которых привели сюда индейцы в 1545 году, подумали, что сбылись их самые смелые мечты. Хотя условия на высокогорной равнине суровы, ничто не могло остановить их. Поначалу на добычу серебра они нанимали местных, но едва индейцы обнаружили, как опасна и неприбыльна эта работа, испанцы ввели миту, систему принудительного труда, загоняя в шахты индейцев, проживающих в радиусе 800 километров.

Почти в одночасье Потоси стал крупнейшим городом на Американском континенте.

В первые десятилетия, пока руда была богатой, а ее добыча — простой, население города стремительно росло и к 1570 году достигло 120 тысяч человек Люди со всей Европы и Южной Америки приезжали, чтобы поселиться в этом бесплодном месте и добывать серебро или поставлять товары и услуги, необходимые городу. Производительность рудников не могла сохраняться на первоначальном уровне, но даже при медленном снижении объемов добычи на протяжении XVII века население продолжало расти, приблизившись к 150 тысячам человек в 1639 году. После этого оно постепенно сокращалось, опустившись ниже отметки в 100 тысяч человек в 1680-х годах.

Пока продолжался бум, владельцы рудников сколотили невероятные состояния. Выражение «богат, как Потоси» стало поговоркой. Богатый холм определял жизнь всех, кто жил в округе, хотя успех или неудача каждого зависели от сложного набора условий, включая этнический статус, социальные связи, капитал и чистое везение. По мере того как сколачивались и терялись состояния, насилие все чаще вторгалось в среду, где на одном полюсе сияло баснословное богатство, а на другом царила беспросветная нужда. Столкновения происходили между конкистадорами и индейцами, между коренными испанцами и креолами (испанцами, родившимися в Америке), между этническими группировками, особенно между басками, которые, как правило, контролировали переработку руды, и всеми остальными. Один небольшой инцидент или оскорбление чести могли повергнуть весь город в хаос. Когда в 1647 году местная уроженка Мариана де Осорио в день своей свадьбы отвергла баска, с которым ее обручили андалузские родители, и предпочла креола, своего ухажера, с которым познакомилась через креольского управляющего заводом ее отца, между басками и креолами разразилась настоящая гражданская война, затянувшаяся на годы.

Потоси не просто обогатил людей, которые его контролировали, а втянул остальных в смертельную вражду друг с другом. Город обогатил прежде всего Испанию, но также оплатил экспансию Испанской империи в Южной Америке, позволил ей проникнуть через Тихий океан до Филиппин и де-факто объединить самостоятельные экономики Северной и Южной Америки, Европы и Азии. Это произошло как будто само собой. Серебро обрело собственную глобальную жизнь, пока люди импровизировали между возможностями и принуждением, чтобы обеспечить нескончаемый поток слитков.

Прежде чем серебро транспортировать, его нужно было отчеканить в реалы[28] на монетном дворе Потоси. Большая часть монет отправлялась в Европу двумя разными маршрутами: официальным и «черным ходом». Официальный торговый путь, находившийся под контролем испанской короны, пролегал на запад через горы к порту Арика; дорога на вьючных животных занимала два с половиной месяца. С побережья Перу серебро доставляли на север, в Панаму, откуда испанские корабли переправляли его через Атлантический океан до Кадиса, порта, обслуживающего Севилью, центр мировой торговли серебром. «Черный ход» был незаконным, но настолько прибыльным, что через него уходило до трети производства серебра в Потоси. Этот маршрут вел на юг, к Рио-де-ла-Плата, Серебряной реке, в Аргентину, страну серебра. Груз прибывал в Буэнос-Айрес, откуда португальские купцы перевозили его через Атлантику в Лиссабон. Там серебро обменивали на товары, которые пользовались спросом в Перу, особенно были востребованы африканские рабы. Большая часть серебра, доставленного в Лиссабон и Севилью, быстро перемещалась в Лондон и Амстердам, но там надолго не задерживалась, направляясь к конечному пункту назначения, к месту, которое европейцы позже назовут «могилой европейских денег» — в Китай.

Китай стал крупнейшим мировым рынком сбыта европейского серебра по двум причинам. Прежде всего, потенциал серебра для покупки золота в азиатских экономиках был выше, чем в Европе. Если для покупки одной единицы золота в Европе требовалось двенадцать единиц серебра, то в Китае такое же количество золота можно было купить за шесть или меньше единиц. Другими словами, серебро, поступающее из Европы, в Китае позволяло приобрести в два раза больше товаров. Адриано де лас Кортес отмечает это в отчете о своем заточении в Китае, описывая 68 церемониальных каменных арок, перекинутых через главную улицу Чаочжоу.

Ом поражает читателя роскошью этой смены, а затем обык пяет, что стоимость такого строительства в Китае намного ниже, чем в Испании («самая большая из них стоила не дороже 2–3 тысяч песо»), именно потому, что покупательная способность серебра в Китае намного выше, чем в Испании. Если учесть более низкие издержки производства в Китае, то прибыль, которую можно было получить от вывоза серебра в Китай и покупки товаров для продажи в Европе, получалась огромной.

Вторая причина заключалась в том, что европейским торговцам больше нечего было продавать на китайском рынке. За исключением огнестрельного оружия, никакая европейская продукция не могла конкурировать с китайской ни по качеству, ни по стоимости. Европейцы могли предложить разве что новинки. Серебро было единственным товаром, способным выдерживать конкуренцию с местным продуктом, поскольку в Китае ощущался дефицит этого металла. В Китае были серебряные копи, но правительство строго ограничило производство, опасаясь, что не сможет контролировать переток серебра с рудников в частные руки[29]. Правители отказались и от чеканки серебряных монет, ограничившись чеканкой бронзовых, в надежде удержать низкие цены. Однако эти меры никак не могли повлиять на потребность экономики в серебре. По мере роста экономики рос и спрос на серебро. К XVI веку цены в Китае на все, кроме самых мелких сделок, определялись весом серебра, а не денежной единицей — вот почему китайцы сразу бы догадались, чем занята Катарина Болнес на картине «Женщина, держащая весы». Взвешивание серебра было частью повседневных экономических операций в Китае.

Тяга китайцев к серебру была настолько сильна, что большая часть испанских реалов, которые голландские купцы привозили в Нидерланды, снова отправлялась в Азию. Спрос был на чистое серебро, но в Юго-Восточной Азии реалы циркулировали как прообраз международной валюты, и китайские торговцы с радостью их принимали. Монетам доверяли, потому что испанские монетные дворы строго поддерживали содержание серебра на уровне 0,931 пробы хотя в конце концов реалы, попавшие в Китай, все равно переплавляли. Только когда война и эмбарго перекрыли приток реалов в Голландию, голландские правительства начали чеканить собственные монеты. Серебряный дукат на столе Катарины был введен в обращение в 1659 году как раз для покрытия такого дефицита.

В течение ХУЛ века голландцы отправили в Азию небывалое количество серебра. В среднем VOC ежегодно отправляла в Азию серебра на миллион гульденов (примерно десять тонн по весу). К концу 1690-х годов этот годовой объем утроился. За полвека, с 1610 по 1660 год, штаб-квартира VOC разрешила экспорт на сумму чуть менее 50 миллионов гульденов — это около 500 тонн серебра. Трудно даже представить себе такую гору. Добавьте к этому эквивалентный объем серебра, которое после 1640 года VOC перевозила из Японии в Китай в течение трех десятилетий, и гора вырастет еще по меньшей мере вдвое.

Что принесли все эти серебряные горы голландцам? Серебром оплачивали товары, недоступные в Европе, они хорошо продавались на внутреннем рынке: в первые годы это были главным образом специи, но позже, в XVII веке, их потеснил текстиль, а в середине XVIII века дополнили чай, а затем и кофе. Рассматривая голландские картины XVII века, можно увидеть в интерьерах красивые предметы вроде фарфоровых чаш, тоже оплаченных серебром. Одна из загадок этой торговли заключается в том, что фактурная стоимость товаров, официально доставляемых обратно судами Ост-Индской компании (конечно, без учета таких «частных» грузов, как партия керамики на «Белом льве»), составляла четверть стоимости вывозимого серебра. Этот дефицит не беспокоил компанию, поскольку VOC продавала то, что привозила в Европу, по ценам, полностью окупавшим первоначальные инвестиции. Остальное серебро использовалось частично для оплаты непомерных расходов на управление голландской колониальной империей в Юго-Восточной Азии и в большей степени — для покупки товаров, которые компания продавала в других странах Азии. Другими словами, основная часть серебра служила капиталом, с помощью которого VOC покупала себе путь на азиатский рынок, стимулируя как внутрирегиональную, так и глобальную торговлю. Кто бы мог подумать, что серебро из Потоси обретет такую власть — и в конце концов окажется на столе Катарины?

Поток серебра тек на восток, из Потоси в Европу, а затем из Европы в Азию, но это был не единственный маршрут в Китай и даже не самый важный. Вдвое больший объем серебра отправлялся на запад, сначала вдоль побережья до Акапулько, откуда через Тихий океан он следовал до Манилы на Филиппинах. В Маниле серебро обменивалось на китайские товары, а затем его переправляли морем в Китай. Река серебра связывала колониальную экономику обеих Америк с экономикой южного Китая — металл, добываемый на одном континенте, оплачивал товары, произведенные на другом, для потребления на третьем.

Серебряная река обогащала многих испанцев и китайцев, но не всех. Испанские королевские чиновники жаловались, что «все это богатство переходит к китайцам и не попадает в Испанию, что приводит к потере королевских доходов от пошлин». Чтобы остановить поток, король Филипп II ограничил количество серебра, которое можно переправлять через Тихий океан. Филиппа потряс тот факт, что прибыль от закупок в Маниле была намного выше, чем прибыль от продажи товаров, привезенных из Испании. Политический императив требовал укрепления связей Испании с землями по ту сторону Атлантики, но экономический императив направлял серебро через Тихий океан. Так Манила стала местом, где европейская экономика соединилась с китайской, местом, где слились вместе две половинки земного шара XVII века.

Когда испанцы впервые прибыли в Манилу в 1570 году, они обнаружили там торговый порт, находившийся под контролем раджи моро по имени Солиман. Моро — это мусульманская торговая община, которая за предыдущие полвека перебралась с юга, расширяя свой контроль над торговыми портами по всей островной Юго-Восточной Азии. Они были главными соперниками испанцев. Первый испанский военачальник, отправившийся в Манилу, обманом вынудил Солимана уступить ему территорию в Маниле. Он воспользовался старой уловкой, известной еще из «Энеиды», — попросил участок земли размером не больше бычьей шкуры. Как с негодованием рассказывал эту историю несколько десятилетий спустя китайский писатель, «франки нарезали бычью шкуру на тонкие полоски, связали их, получив ленту длиной в дюжину километров. Ею они обвели участок земли, а затем настояли, чтобы раджа выполнил обещание. Раджа удивился несказанно, но как благородный человек не мог отказаться от своего слова и был вынужден дать разрешение». Вскоре после этого испанцы убили Солимана и огнем и мечом изгнали остальных моро из Манилы. Выражение «потерять страну из-за одной бычьей шкуры» вошло в китайский лексикон в значении «быть обманутым европейцами»; и в XIX веке его все еще употребляли.

Первые конкистадоры, прибывшие в Манилу, нашли там около трехсот китайских купцов, которые уже вовсю торговали шелком, железом и фарфором. Их отношения начинались хорошо — каждая сторона понимала, что другая может быть выгодным торговым партнером. Время сыграло им на руку. В предшествующую половину столетия Китай закрыл свои границы для морской торговли, чтобы воспрепятствовать безудержному пиратству японцев вдоль побережья. Торговцы из юго-восточной провинции Фуцзянь все-таки осмеливались отправляться в море, следуя по дуге островов от Тайваня через Филиппины к Островам пряностей, хотя здорово рисковали: в случае поимки им грозила смертная казнь. У китайского государства не было имперских амбиций, чтобы следовать за своими торговцами, не говоря уже о том, чтобы поддерживать их авантюры. Его цели были прямо противоположными: предотвратить частное обогащение и коррупцию, которые могли возникнуть вследствие внешней торговли.

Так продолжалось до 1567 года, когда на престол в Пекине взошел новый император и снял запрет на морскую торговлю. Это был верный признак того, что давление внешнего спроса возымело действие. В одночасье пираты превратились в торговцев, контрабандные товары — в экспортные, а тайные сделки — в деловую сеть, связывающую порты Юго-Восточной Азии, включая Манилу, с двумя крупными торговыми городами Фуцзяни: Цюаньчжоу и Чжанчжоу. Порт Чжанчжоу, Мун Харбор, стал главным портом, через который вывозилась основная масса товаров и поступало серебро, он связал Китай с внешним миром.

Если это и была империя, то исключительно торговая, а не воинственная. Испанцы представляли себе свое будущее в Восточной Азии несколько иначе. Через два года после убийства Солимана испанец в Маниле обратился к королю Испании с петицией о разрешении повести отряд из 80 человек в Китай, чтобы захватить эту страну. Филиппу II (в честь которого были названы Филиппины еще в его бытность наследным принцем) хватило здравого смысла не поддаться. Годом позже поступило второе предложение о создании сил вторжения численностью 60 человек Три года спустя Франсиско Санде, тогдашний губернатор Филиппин, известный своим в целом презрительным отношением к китайцам, скорректировал эти оценки и заявил, что для завоевания Китая Испании потребуется от четырех до шести тысяч солдат при поддержке японской армады. Тем не менее он считал вторжение возможным. Они «подлые, наглые люди, к тому же очень назойливые, — утверждал губернатор Санде. — Почти все становятся пиратами, как только подвернется случай, так что никто из них не верен своему императору. Более того, против них может быть развязана война, потому что они запрещают чужеземцам въезжать в их страну. К тому же, насколько я знаю или слышал, нет такого злодеяния, какого они не совершали бы; ибо они идолопоклонники, содомиты, грабители и пираты как на суше, так и на море».

Девять лет спустя в другом плане завоевания Китая силы вторжения были увеличены до 10–12 тысяч испанцев, 5–6 тысяч филиппинских «индейцев» и японцев в таких количествах, какие удастся собрать. Предложение содержало и совет направить передовой отряд миссионеров-иезуитов для проникновения в страну, сбора разведданных и создания сети коллаборационистов. Китай обладал «всем, к чему человеческий разум может стремиться или что понимает под богатством и вечной славой, — трубили авторы обращения, — а также всем, чего может желать христианское сердце в своем почитании Бога и во имя его веры для спасения и возрождения мириад душ». Покорение Китая связано не с «грязной наживой», заверяли короля Филиппа составители петиции, а с «благородными деяниями». На карту было поставлено многое и время поджимало. «Шанс ускользает, другого такого не будет, — предупреждали они. — Китайцы с каждым днем становятся все более бдительными и настороженными. Они запасаются боеприпасами, укрепляются и обучают солдат, всему этому они научились и продолжают учиться у португальцев и наших людей». Самым странным может показаться последний аргумент в пользу вторжения: Китаю грозила опасность попасть в руки мусульман. Сторонники захвата предрекали, что как только мусульмане установят контроль над Китаем, Испания будет навсегда отрезана от китайского рынка. Память об изгнании мусульман из Испании в 1492 году все еще была крепка, и ожесточенное соперничество между Испанской и Османской империями продолжалось — все это перевешивало любые рациональные соображения. Король Филипп не только отклонил предложение; он запретил губернатору впредь направлять ему подобные глупые планы. Испания не смогла бы завоевать Китай так, как Южную Америку или Филиппины. Богатства Китая следовало добывать через торговлю, а не военным путем.

Опорным пунктом этой торговли оставалась Манила. Испанцы превратили прибрежный портовый городок в крепость. На территорию внутри массивных каменных стен допускались исключительно «испанцы», к которым причисляли европейцев. Им было разрешено привозить с собой в Манилу слуг, охранников и рабов (несмотря на папскую буллу от 1591 Года, освобождающую всех рабов на Филиппинах).

Но китайцам, с которыми они вел и дела, проход внутрь был запрещен. Поначалу китайцы наведывались в Манилу сезонно, прибывая с весенними ветрами и возвращаясь в Мун Хар бор осенью. По мере того как возрастали объемы и сложность торговли, китайцы хлопотали о разрешении оставаться в городе в течение всего года — «на зимовку», как они это называли. Китайское правительство запрещало торговцам пребывание в Маниле круглый год, но выгоды перевешивали запрет. Испанцы пошли навстречу, но установили верхний предел численности «зимующих» в шесть тысяч человек. В 1581 году они решили еще больше поприжать китайцев, поселив их в гетто наподобие еврейских в европейских городах[30]. Китайское гетто представляло собой городок, окруженный деревянным частоколом, где на ночь запирали всех китайцев. Испанцы назвали его Алькайсерия (Alcaiceria), Шелковый рынок, от арабского слова, обозначающего «шелк» (сег, по-китайски я). Местные тагалы называли его Париан (Parian), что на тагальском языке означает «место (ап), где происходит торг (pali)».

Испанцы запретили китайцам строить дома из камня. Они решили, что этот материал слишком хорош для таких людей, вот почему переполненный Париан то и дело сгорал дотла. Но его с такой же завидной регулярностью отстраивали заново, всякий раз по более грандиозному плану, так что к 1637 году испанский гость Париана мог выразить свое восхищение «образцовым порядком, в котором они живут». Гетто при каждой перестройке меняло свое местоположение, но всегда держалось ближе к стенам Манилы — «в пределах досягаемости артиллерии», как с удовольствием доложил королю доминиканский священник в 1666 году. В 1594 году доминиканцам была поставлена задача обратить китайцев в христианство, и в пределах китайского анклава они построили церковь Трех королей. Им разрешили строить из камня, и получалось так, что всякий раз, когда Париан горел, церковь неизменно «спасалась от этого Содомского пожара», как выразился один священник, когда Париан был охвачен пламенем в 1628 году. Святой отец заявил, что пожар «был карой Небес за столь ужасные грехи, которыми эти китайцы-язычники навлекают на себя гнев Божий». Немногие китайцы обратились в христианство, поскольку это означало необходимость стричь волосы на европейский манер и носить бобровую шляпу. Большинство не были готовы так глубоко погрузиться в испанскую культуру. Среди новообращенных выбирали старосту Париана. Однако после пожара 1628 года губернатор Манилы заменил китайского старосту испанским чиновником, который назывался protector de lossangleyes — защитник сангли, филиппинских китайцев.

Население Париана выросло, по официальным данным, до 20 тысяч, хотя фактическое число китайцев в Маниле и ее окрестностях, возможно, было минимум вдвое выше. Без них испанцам не удалось бы построить свою колонию. В конце концов, торговцы, которые возили экспортные товары из Китая, составляли меньшинство; остальные китайцы как раз и обеспечивали испанцам привычный образ жизни. Это были торговцы зерном и овощеводы, портные и шляпники, пекари и бакалейщики, кондитеры и аптекари, плотники и ювелиры. Они поставляли бумагу, на которой писали испанцы, ловили рыбу, которую те ели на ужин, и перевозили их покупки. Без них испанцы не смогли бы жить, как подобает офицерам, священникам и благородным людям. Китайских трудяг называли сангли — это искаженный испанский аналог китайского названия, хотя до сих пор не выяснено, какого именно. Стандартная этимология выводит сангли ovshengli, «извлекающие прибыль», но существуют также варианты shanglu, «бродячие торговцы», или changlai, «приезжающие регулярно» — собственно, что и делали китайцы к немалой выгоде испанского сообщества. «Факт остается фактом, — признал губернатор Антонио де Морга в 1609 году, — без этих сангли город не может существовать и содержать себя, потому что они мастера на все руки и хорошие работники, которые трудятся за умеренную плату».

Для бедных китайцев из Фуцзяни Манила была Золотой горой (такое название по схожим причинам давали городам на западном побережье Северной Америки в XIX веке; его также можно перенести как Денежная гора). Они бесстрашно выходили в море, чтобы заполучить хотя бы толику этого богатства. Их смелость произвела впечатление на китайского чиновника береговой службы Чжоу Циюаня, который вел записи в 1617 году. «Эти убогие торговцы смотрят на огромные волны под открытым небом так, будто невозмутимо стоят на вершине высокого холма; разглядывают топографию незнакомых мест так, словно прогуливаются возле собственных домов; и относятся к иностранным вождям и военным свысока, будто перед ними мелкие чиновники, — замечает он с благоговейным трепетом. — Они чувствуют себя вольно на океанских волнах и обращаются со своими лодками так, как если бы те были полями», — именно с полей и поступало богатство. Впрочем, Чжоу добавляет, что эти люди склонны силой отвечать на любую попытку вмешаться в торговлю и совершенно безразличны к законам и судам, которые стремятся их ограничить или наказать, но в целом он был настолько потрясен их мужеством мореходов и искателей удачи, что не мог сдержать своего восхищения. «Эти гребцы на плоскодонках — настоящие морские леопарды бурлящего океана».

Весной 1603 года чиновник императорского двора, сборщик морских таможенных пошлин в Фуцзяни, алчный евнух Гао Цай, решил проверить слухи о золотой горе Манилы и отправил туда делегацию для расследования. Это был беспрецедентный шаг, поскольку китайское законодательство запрещало должностным лицам пересекать границу или отправлять делегации за пределы страны без специального разрешения. Гао мог позволить себе игнорировать такие правила. Он был личным назначенцем императора, и ему было поручено собрать как можно больше серебра для личного кошелька своего патрона (десять лет спустя Чжоу Циюань и другие региональные чиновники все-таки добились отзыва Гао за коррупцию, когда дело дошло до уличных беспорядков).

Визит делегации удивил и встревожил испанских колонистов. Одни опасались, что история с проверкой слухов — прикрытие, а на самом деле китайцы прибыли для разведки перед военным вторжением. Другие высмеивали эту идею, считая, что Китай не стремится к созданию колониальной империи в испанском стиле. Испанский губернатор, сторонник этой точки зрения, полагал, что такая версия вброшена интриганами, которые надеялись «нарушить мирную жизнь и что-то захватить» у китайцев, живущих в Париане. Губернатор официально приветствовал делегацию, но оставался настороже, чувствуя неладное.

Когда в больнице для неевропейцев вспыхнул пожар и китайцы вызвались войти в город, чтобы бороться с огнем, нервный губернатор отказал им, и пламя не удалось потушить. Китайцы были оскорблены недоверием испанцев; они с подозрением отнеслись и к тому, что губернатор позволил больнице сгореть дотла. Испанский архиепископ, который недавно прибыл в Манилу и еще не успел прочувствовать всю щепетильность ситуации, усугубил положение, выступив летом с несвоевременной проповедью, в которой китайцы обвинялись в содомии и колдовстве. Осенью напряженность между сторонами переросла в насилие. Двадцать тысяч китайцев, плохо вооруженных и не готовых к нападению, были зверски убиты разъяренными испанскими и местными солдатами. Провинциальный чиновник в Фуцзяни подал протест, но ему ответили, что испанцы сохраняют за собой право подавлять восстания, а «ему следует подумать, что он станет делать, если нечто подобное произойдет в Китае». Правительство династии Мин замяло дело на том основании, что инцидент произошел за пределами его юрисдикции и погибшие китайцы фактически отказались от своего статуса подданных императора, поскольку больше не проживали в границах империи. Торговля возобновилась уже в следующем сезоне, однако память о тех кровавых событиях омрачала отношения между двумя сторонами до конца столетия.

Резня 1603 года удержала китайское правительство от того, чтобы слишком широко открывать двери для торговли с внешним миром, но не стала сдерживающим фактором для китайцев, устремлявшихся в Манилу в еще больших количествах. Согласно отчету военного министра Китая, представленному императору в 1630 году, 100 тысяч фуцзяньцев каждую весну отправлялись в море, куда их гнала именно бедность, — он отметил это как аргумент против закрытия границы, чтобы эти 100 тысяч не прибегли к другим, менее благопристойным способам заработка. К 1636 году, по словам агента испанской короны, китайцев и японцев, проживающих в Маниле и ее окрестностях, насчитывалось 30 тысяч.

Манила имела огромное значение для всех, кто там торговал. Это была точка коммерческого контакта между экономиками Европы и Китая XVII века, и как только серебро потекло рекой, даже резня не смогла разорвать этот контакт. Каждая сторона предлагала то, что другая хотела купить и могла себе позволить, а взамен приобретала то, в чем сама нуждалась. Каждую весну один большой испанский корабль — на Филиппинах его называли манильским галеоном, в Мексике — китайским — пересекал Тихий океан из Мексики, нагруженный серебром. И каждую весну из Китая прибывало 30–40 джонок, набитых «шелками, хлопком, фарфоровой посудой, порохом, серой, железом, сталью, ртутью, медью, мукой, грецкими орехами, каштанами, печеньем, финиками, всевозможными тканями, письменными столами и другими диковинками»[31].Торговля вовлекала многих китайцев в свою орбиту. Как отмечает Чжоу Циюань, «купцы садятся на корабли и отправляются торговать, кто на запад, кто на восток». Западный маршрут проходил вдоль береговой линии от Фуцзяни до Вьетнама, а восточный тянулся до Тайваня, а затем на юг до Филиппин. «Груз, который они перевозят, ценен и замечателен, удивительные предметы не поддаются описанию, и нет никаких сомнений в том, что прибыли в золоте и серебре исчисляются сотнями тысяч».

Риски для испанцев были высоки. Манильскому галеону приходилось два или три месяца идти в Тихом океане, чтобы добраться до Филиппин, а затем ему предстояло еще более долгое возвращение. Он должен был отправиться в Акапулько до наступления июля, чтобы тайфуны не застигли его в коварных проливах Филиппинских островов. Так что торговля была неустойчивым предприятием. Потеря одной китайской джонки оказывала незначительное влияние на товарообмен, поскольку грузы доставляли десятки лодок, а вот крушение одного испанского галеона перечеркивало весь торговый сезон, что приводило к серьезным убыткам для обеих сторон. Это случалось достаточно часто и не могло не вызывать серьезную озабоченность. С начала торговли и до 1815 года 15 галеонов было потеряно по пути из Акапулько. 25 кораблей затонули во время еще более опасного обратного рейса.

Итальянский путешественник XVII века Франческо Карери описывал ужасы плавания на восток «почти через половину земного шара». Галеону приходилось сражаться «со свирепыми бурями, которые случаются там одна за другой». Если корабль не губили штормы, появлялись «коварные болезни, которые захватывают людей на семь, а то и восемь месяцев, посреди моря, иногда вблизи линии [экватора], иногда в холодном, иногда в умеренном, а иногда в жарком климате, чего достаточно, чтобы погубить человека из стали, а уж тем более из плоти и крови, когда он питается чем попало». Некачественная пища могла вызвать цингу — испанцы называли ее «голландской болезнью», — если и пища не заканчивалась, угрожая команде голодной смертью. Экипажи двух галеонов в 1630-х годах решили проблему голода, выбросив за борт 105 человек, чтобы остальные могли выжить. Леденящая душу история связана с кораблем «Сан-Хосе», который обнаружили в 1657 году, спустя более чем год после его выхода в море, дрейфующим к югу от побережья ниже Акапулько. Его палубы были усеяны телами моряков, умерших от голода и обезвоживания, а трюмы — набиты шелками.

За гору ценных товаров, которые манильские галеоны доставляли обратно в Мексику, испанцы отваливали свою гору серебра. Количество серебра, официально зарегистрированное в Акапулько для экспорта, начиналось примерно с трех тонн в год в 1580-х и 1590-х годах, в 1620-х годах этот показатель приблизился к 20 тоннам в год, а затем установился примерно на 9-10 тоннах в год. Согласно официальным отчетам, в первой половине XVII века испанские галеоны доставили в Манилу чуть менее 750 тонн серебра. Добавьте сюда контрабандное серебро — и общий объем как минимум удвоится. Не все это серебро уходило в Фуцзянь. Часть переправляли в Макао, где оно проходило через руки португальцев, — вспомним, что «Путеводная», потерпевшая крушение у южного побережья Китая в 1625 году, перевозила серебро из Манилы в Макао. Но основной объем серебра поступал в Фуцзянь и растворялся в китайской экономике. Согласно самым точным на сегодняшний день оценкам, в первой половине XVII века Китай импортировал 5 тысяч тонн серебра, около половины — из Японии, а остальное — с рудников Испанской Америки. Часть поступала с востока из Европы через Индийский океан, но основные объемы отправлялись напрямую на запад через Тихий океан.

Импорт серебра в таких масштабах выявил непреодолимое противоречие между государственной политикой и частной торговлей в Китае. С одной стороны, двор династии Мин делал все возможное, чтобы ограничить добычу серебра, опасаясь коррупции и социальной нестабильности, которая могла возникнуть среди шахтеров. С другой стороны, купцы ввозили огромное количество серебра в южные провинции Китая. Когда писатель Фэн Мэнлун служил уездным чиновником в северной Фуцзяни в 1630-х годах, он укрепил военный кордон вокруг семи серебряных рудников в уезде, закрытых по императорскому указу столетием ранее. Есть некая ирония в том, что Фэну приходилось проявлять бдительность, не давая бродягам копать в заброшенных рудниках, в то время как на другом конце провинции торговцы тоннами завозили американское серебро. Но такова была внутренне противоречивая ситуация, в которой оказался Китай в первой половине XVII века. Правительство стремилось помешать обогащению маргинальных слоев населения из опасения, что богатство может подпитывать силы восстания, а между тем семьи частных коммерсантов сколотили огромные состояния на заграничной торговле.

Серебро легко вливалось в китайскую экономику, потому что оно было необходимо в дополнение к мелким бронзовым монетам, которые использовались для мелких транзакций. Оно стало стандартной формой товарных денег; но и формой, в которой режим Мин собирал налоги. Количество серебра, поступающего в Китай, было так велико, что китайцы верили в его бесконечность. Они предполагали, что иностранцы, контролируя эти поставки, находятся в более завидном положении и могут покупать все, что захотят, без какого-либо ущерба для себя. Новообращенные китайские христиане предлагали именно эту стратегию францисканским миссионерам. «Поскольку люди по природе своей любят наживу, если вы раздадите серебро всем, не останется никого, кто не последует за вашим учением». Педро де ла Пиньюэла, францисканский миссионер, вставляя этот разговор в воображаемый диалог, первым дает ожидаемый ответ. «Тогда это не следование учению; это следование серебру». Но затем он обращается к практической проблеме: у его ордена нет бесконечного запаса серебра для раздачи. «Если люди приходят к нам ради серебра, значит, как только серебро закончится, они уйдут. Поскольку существует предел серебру с Запада, а алчность людская неисчерпаема, тогда, как только вы прекратите раздавать им серебро, не иссякнет ли вместе с потоками серебра их стремление найти путь к Богу?» И потоки действительно иссякали или, по крайней мере, шли на спад, как мы увидим.

Пока поставки продолжались, серебро украшало китайский мир. Оно поощряло показные траты и социальную конкуренцию. Те, кто мог позволить себе новую культуру богатства, с радостью восприняли ее приход и с удовольствием тратили огромное количество серебра на дорогие товары, антиквариат и особняки. Однако эта волна расходов на роскошь вызвала мощную ответную реакцию уже в самом начале XVII века. Консервативной элите серебро дало повод для разочарований и мрачных предупреждений об упадке эпохи. Чиновник Чжан Тао был одним из противников экономики серебра. В 1607 году Чжан был назначен на должность во внутренний уезд к югу от реки Янцзы, где, как оказалось, жили некоторые из богатейших купцов того времени. Тягаться с такими было непросто. В 1609 соду Чжан опубликовал громкую речь о легких деньгах, показной роскоши и моральной нищете. Этические устои, которые когда-то скрепляли общество, рушились, и взаимные обязанности, которые когда-то поддерживали деревенскую жизнь, больше не соблюдались. Он винил во всем жажду серебра, единственную всепоглощающую страсть, которая теперь пожирала сердца людей. Серебро не было безобидным средством для хранения богатства. По своей природе будучи чем-то, что не имеет определенного назначения или реальной ценности и бесконечно обменивается на любые другие товары, серебро давало богатым свободу действий для накопления личных состояний, лишая бедноту средств к существованию. Печальным результатом стало то, что «один из ста богатеет, в то время как девять из десяти нищают». Как мрачно резюмировал Чжан, «Владыка серебра правит небесами, и Бог денег правит землей».

Обвинять серебро, может, и было легко, но на рубеже XVII века любое предложение ограничить его использование казалось бессмысленным. Серебро настолько прочно вошло в повседневную жизнь, что никто об этом не задумывался, за исключением случаев, когда его не хватало, чтобы приобрести что-либо первой необходимости. Если же наступал такой критический момент — а это случалось довольно часто в поздние годы правления династии Мин, когда холода и эпидемии угрожали ее выживанию, — недовольные тоже были готовы заклеймить серебро как главного злодея, разрушившего экономику. Возмущение Чжан Тао властью Владыки серебра, возможно, связано с его первым опытом работы в качестве уездного магистрата. Прибыв, чтобы занять свой пост в 1607 году, он обнаружил, что цены на рис растут, потому что весенние дожди погубили местный урожай. В обычные времена цена риса за китайский «пек» (доу, единица объема, равная 10,75 литра) оставалась ниже половины «булавы» (один цямь соответствовал единице серебра весом 3,75 грамма). Но ближе к концу весны Чжан заметил, что цена почти утроилась и поднялась до 1,3 цяня (4,6 грамма). Тут он вмешался и распродал запасы риса из уездного зернохранилища по ценам ниже рыночных. Эта интервенция привела к падению цен на рынке и смягчила кризис на время, достаточное для возобновления продажи риса по ценам, близким к обычным. Чжан рассматривал местную зависимость от серебра как источник проблемы. По его мнению, если бы в китайской экономике не было серебра, цены на рис не поднялись бы так высоко.

Привело ли увеличение запасов серебра, циркулирующего в Китае, к росту цен? Экономическая логика утверждает, что увеличение денежной массы должно было вызвать инфляционный эффект, но его трудно обнаружить на основании имеющихся данных. Однако нетрудно заметить дикий рост цен во время нарастающего продовольственного кризиса в начале 1640-х годов. До XVII века кризис мог удвоить или даже утроить цены на рис на местах, но не более того. За исключением 1540-х и 1580-х годов, когда цена превысила неофициальный ценовой потолок в 6 граммов серебра за декалитр. В 1620-х годах этот потолок пришел в движение. В 1639 году пек риса стоил 6,6 грамма серебра. «Однако, — продолжает тот же мемуарист, — это ничто по сравнению с тем, что произошло весной 1642 года». В результате инфляции стоимость пека белого риса взлетела до 17,5 грамма. Цены на рис в Шанхае стабилизировались на несколько лет в диапазоне от 7 до 10 граммов серебра за декалитр, затем, в 1647 году подскочили до 14 граммов. Конечно, такие цены могли потянуть только те, у кого водилось серебро. У неимущих единственной валютой для покупки риса оставались дети. В 1642 году на рынке к юго-западу от Шанхая «живая» цена за пек риса — а его едва хватало, чтобы прокормить одного человека в течение недели, — равнялась двум детям. Китай не переживал другого такого серьезного финансового кризиса вплоть до XX века.

Но опустошила Китай в 1640-х годах не столько его денежная система, сколько наступление холодов, принесших смертоносные эпидемии и нехватку зерна вкупе с огромными военными расходами на сдерживание маньчжуров на севере. Тем не менее многие понимали, что деньги в этом тоже поучаствовали. Великие умы в годы, последовавшие за падением династии Мин в 1644 году, обвиняли серебро (этот «коварный металл», как его называли) во вредоносном экономическом влиянии. Накопление серебра подрывало стабильность для бедных и поощряло расточительную экстравагантность среди богатых. Что же до его влияния на государственное фискальное управление, то, по словам финансиста того периода, «полагаться на серебро как средство обогащения государства — все равно что пить вино, чтобы утолить голод». Серебру досталась роль, совершенно ему несвойственная.

Историки экономики недавно предположили, что, возможно, вмешался еще один фактор. Резкий рост цен в конце 1630-х и начале 1640-х годов был вызван не долгосрочным увеличением поставок серебра, а как раз их кратковременным сокращением. Горячей точкой стала Манила.

Торговля между испанцами и китайцами в Маниле всегда балансировала на тонкой грани. Небольшие кризисы поставок или ликвидности могли вызвать масштабный кризис доверия и привести к остановке всей цепочки операций. Именно это случилось в 1638 году. «Нуэстра Сеньора де ла Консепсьон», самый большой галеон, когда-либо построенный испанцами, тем летом покидал Манилу, отправляясь на восток. Муссоны задержали его отплытие, и, когда «Консепсьон» наконец вышла в море, капитан по какой-то неведомой причине решил пройти маршрутом чуть выше экватора, вместо того чтобы следовать стандартным северным путем до Японии, а оттуда — на восток к побережью Калифорнии. Судно перевозило заявленный груз стоимостью 4 миллиона песо. Правда, в трюме находился и внушительный незадекларированный груз. Хотя испанский губернатор Филиппин активно боролся с контрабандой на галеонах, чтобы экспортные грузы не уходили от налогов, в этом рейсе он был непосредственно заинтересован, и груз был выпущен незадекларированным.

Себастьян Уртадо де Коркуэра был назначен губернатором Манилы в 1635 году после восьмилетней службы в Перу, сначала командиром гарнизона (ранее он отличился во Фландрии, сражаясь с голландцами), затем в качестве казначея. Его перевод в Манилу проходил транзитом через Акапулько, где он был ошеломлен масштабами коррупции вокруг галеонной торговли. В письме к Филиппу IV годом позже де Коркуэра отмечает. «Думаю, лучше использовать ангелов, а не людей для управления такими местами, как Акапулько. Если на службу Вашему Величеству не будут назначены самые бескорыстные и ревностные, королевская казна заплатит за это, потому что для того, чтобы заработать тысячу песо, чиновник должен украсть 10 тысяч у вассалов короля, и казна пострадает». Три года спустя, надеясь наказать Акапулько, где процветало взяточничество, он помешал надлежащему оформлению груза на «Консепсьон», полагая, что без декларации инспектор в Акапулько не получит своей обычной доли.

Заботясь о сохранности груза на «Консепсьон», Коркуэра зашел слишком далеко и в обход опытных старших офицеров доверил галеон своему любимому племяннику Педро, молодому человеку, не имевшему опыта навигации и командования кораблем. Номинальная власть Педро пала, как только корабль вышел из гавани Манилы. 20 сентября 1638 года «Консепсьон» продвигалась вдоль Марианских островов, примерно в четверти пути между Филиппинами и Гавайями (ни один европеец не знал об этих островах, пока Джеймс Кук не наткнулся на них столетие спустя). Офицеры так погрузились в соперничество между собой, что галеон сбился с курса и налетел на подводный риф. Груз разбросало по коралловым зарослям. Из 400 человек, находившихся на борту, несколько десятков добрались до берега и выжили, чтобы рассказать эту историю. Груз, который Коркуэра так старался спрятать, было невозможно спасти. Любители пляжного отдыха и сегодня находят осколки фарфора эпохи Мин на берегу у того места, где затонул корабль.

Крушение «Консепсьон» можно было бы перенести легче, если бы, катастрофа не повторилась. Это произошло следующей весной, когда галеон «Сан-Амбросио», груженный серебром, затонул у восточного побережья острова Лусон. Еще один галеон, летом возвращавшийся в Мексику, постигла та же участь, на этот раз у берегов Японии. Эти три кораблекрушения нанесли непоправимый ущерб торговле в Маниле. Вся система оказалась на грани краха. Упало и производство серебра в Испанской Америке; поставки, финансирующие транстихоокеанский обмен, начали сокращаться. Выработка серебра в Потоси уже в середине 1610-х годов пошла на спад, а к 1630-м годам добытым серебром уже нельзя было покрыть все закупки, которые испанские купцы совершали в Маниле. В отчаянии от перспективы снижения доходов, муниципальные советники Потоси отправили уполномоченного в Мадрид чтобы просить испанский двор о финансовой помощи. Потоси «до недавнего времени поддерживал всю мощь монархии своими огромными богатствами», — заявлял их представитель в открытом письме. Члены совета просили предоставить производителям серебра в Потоси налоговые льготы, чтобы сохранить производство.

Экономический спад в Южной Америке совпал с новыми ограничениями на торговлю европейцев с Японией, другим важным источником серебра для Китая. Португальцы, базирующиеся в Макао, десятилетиями пользовались доступом к этой торговле, но в 1620-х годах Япония стала централизованным государством и решила ограничить присутствие иностранцев. Новый режим Токугавы с 1635 года запретил японцам выезжать за границу и потребовал от португальцев, чтобы те прекратили возить европейцев в Японию, особенно миссионеров, которых Токугава считал подстрекателями мятежников. В 1637 году Токугава начал политику истребления христианства и запретил иностранным миссионерам проводить крещение под страхом смертной казни. Иезуит, приближенный к губернатору Коркуэре, в том же году тайно отправился в Японию, но вскоре был разоблачен, подвергнут пыткам и обезглавлен за нарушение этого закона. Когда в 1640 году у берегов Японии появился португальский корабль в надежде возобновить торговлю, большая часть экипажа была казнена, но несколько человек оставили в живых, чтобы они вернулись в Макао и рассказали, что португальцам больше не рады. Макао так и не смог полностью оправиться от этой потери и пришел в упадок, превратившись в колониальное захолустье. С тех пор только голландцам, единственным из европейцев, разрешалось торговать в Японии, да и то лишь на крошечном острове в гавани Нагасаки и с жесткими ограничениями.

Для Манилы настали еще более тяжелые времена, когда в 1628 году на трон в Китае взошел новый император и его правительство, уставшее от голландского пиратства, вновь запретило морскую торговлю. В течение двух лет торговля в Маниле находилась в стагнации, затем восстановилась до прежнего уровня. Но когда в 1638 году запрет снова вступил в силу, трафик в Манилу упал с рекордных 50 джонок в 1637 году до 16. Годом позже в Пекине фракция сторонников открытых границ одержала при дворе верх и добилась отмены запрета на морские перевозки, однако когда в 1639 году в Манилу зашли 30 груженных товаром джонок, после гибели «Сан-Амбросио» стало ясно, что серебра не хватит на покупку грузов. Вдобавок ко всему на протяжении трех лет вице-король Новой Испании упорно пытался остановить поток серебра, ограничивая китайский импорт в Акапулько. Он считал, что обмен серебра на дешевые китайские товары истощает экономику его колонии, а выигрывают только торговцы в Маниле. Это еще одна причина, почему Коркуэра позаботился о том, чтобы на «Консепсьон» попал незадекларированный груз. Он пытался обойти новые ограничения.

Результатом этих обстоятельств стало то, что около 10 тонн ожидаемого серебра не прибыло в Манилу. Торговля застопорилась. Хрупкое равновесие было нарушено в деревне Каламба, к юго-востоку от Манилы, в ночь на 19 ноября 1639 года, когда несколько сотен китайских фермеров ворвались в дом Луиса Ариаса де Моры. Эти фермеры вызвались разбить на болотах рисовые поля для испанцев в обмен на налоговые послабления, но условия их труда оказались ужасными. Никаких средств они не получили, как и обещанного освобождения от налогов. Когда китайскую общину охватили голод и эпидемия, фермеры ополчились на Мору. Мора, бывший protector de los sangleyes Манилы, теперь был ненавистным администратором этой сельскохозяйственной колонии. Используя свое положение, он выжимал из китайцев все соки. Он догадывался о росте недовольства, но в ту ночь ничего не подозревал и крепко спал, когда в его дом вломилась толпа. Фермеры выволокли его на улицу, осудили и приговорили к смерти. Затем повстанцы отправились маршем в Манилу, чтобы обратиться с просьбой о помиловании и потребовать возмещения за свои страдания.

Эту локальную вспышку насилия можно было бы сдержать, если бы китайские посредники, которые примчались из Париана улаживать конфликт, нашли понимание у испанцев, посланных для подавления мятежа. Однако во время переговоров младший испанский офицер, не зная о прекращении огня, атаковал повстанцев с фланга. Китайцы дали отпор, и тогда остальные испанские силы бросились в бой. Война, которую удалось было предотвратить, снова разгорелась. Как только распространился слух о мятеже, китайцы по всему Лусону восстали и присоединились к бунтовщикам. Повстанцы собрались на берегу реки Пасиг напротив Манилы и приготовились к битве. Китайцы, проживающие в Париане, пытались сохранить нейтралитет, но 2 декабря и они примкнули к мятежникам.

В ответ губернатор приказал уничтожить всех китайцев, находящихся в Маниле и соседнем портовом городе Кавите. Комендант Кавите, Алонсо Гарсия Ромеро, выбрал хитрую тактику. Он предложил всем китайцам города закрыть свои дома и собраться в комплексе королевских зданий, где им была обещана защита. Туда же он пригласил священников всех религиозных орденов, чтобы они приняли исповедь китайцев-христиан и крестили неверных. Затем он объявил послушно собравшимся китайцам, что их группами по десять человек отведут в более безопасное место в пределах стен Манилы. На самом деле их уводили и обезглавливали. Около 30 таких групп по 10 человек были отправлены на смерть, когда кто-то заметил, как охранник срезает кошелек у одного из китайцев. Внезапно приглашение коменданта укрыться в Маниле показалось китайцам уловкой с целью отнять у них деньги (никто еще толком не понял, что это была уловка с целью лишить их жизни), и поднялся шум. Китайцы набросились на охранников, и те сбежали, но заперли и забаррикадировали единственный выход. Отряд аркебузиров окружил здание, после чего солдаты вошли внутрь и расстреляли китайцев. Испанский хронист, который предположил, что китайцы замышляли восстание и убийство всех испанцев в Кавите, объявил резню «великой милостью Божьей». Он оценил число погибших в 1300 человек. Только 23 китайцам удалось избежать смерти.

Китайские повстанцы осадили Манилу, но город был хорошо укреплен, и испанцам не составило труда выдержать осаду. Через три недели они перешли в наступление, предприняв атаку через реку Пасиг. Китайцам пришлось отступить, и вскоре они были выбиты из этой местности. Преследуя их, испанские солдаты обнаружили на руинах сожженной церкви опаленную, но невредимую статую Христа. Они поднесли ее Коркуэре, и тот, объявив спасение статуи из огня чудом, поднимал распятие как штандарт своих войск: Бог на их стороне. Несколько дней спустя новообращенный китайский христианин в деревне за рекой Пасиг откопал зарытую им ранее статую императора Гуаня, бога войны и святого покровителя торговцев. Новообращенному следовало бы сжечь статую после своего крещения, но вместо этого он решил закопать ее за своим домом на случай неопределенности. Как позже утверждали испанцы, после эксгумации император Гуань пообещал помочь своим последователям в битве. Это обещание его последователи не смогли воплотить в жизнь. Противники превосходили китайцев в вооружении, правитель Китая оставил сиротами свой народ, бог торговли не мог одержать верх над богом империи.

В конце концов испанцы загнали в угол остатки китайского повстанческого движения и попросили священника-иезуита договориться об их капитуляции. Китайцы, настаивая на том, что «они не причиняли вреда там, где им не причиняли вреда», согласились прекратить военные действия при условии, что испанцы позволят им спуститься к побережью и вернуться в Китай. Коркуэра отказал. Его условие капитуляции было прямо противоположным: они не покинут Филиппины. Губернатор понимал, что богатство и могущество Манилы зависят от присутствия там китайцев. Для выживания колонии ему нужно было, чтобы они вернулись в Манилу и возобновили работу. Китайцы и сами осознавали выгоду от возвращения к прежнему укладу. 24 февраля 1640 года 8 тысяч комбатантов сложили оружие. Их отправили маршем обратно в Манилу, где устроили парад победы перед городскими стенами. Испанская кавалерия возглавляла парад, далее следовали их местные союзники, а за ними шагали побежденные китайцы. Замыкал шествие губернатор Коркуэра верхом на коне, а прямо перед ним на шесте несли почерневшую от огня статуя Христа, которую извлекли из сожженной церкви.

Не серебро стало причиной массового убийства тысяч китайцев на Филиппинах. Однако трагических событий не произошло бы, если бы не рухнул мост из драгоценного металла, перекинутый через Тихий океан. Это крушение встревожило обе стороны и позволило незначительному инциденту перерасти в масштабный конфликт. Насилие, которое способно спровоцировать богатство, не проступает на картине «Женщина, держащая весы». Собираясь взвесить свои монеты, Катарина Болнес не задумывается ни о безумной лихорадке приобретательства, ни о конфликтах, которые серебро разжигало по всему миру.

Не всякий, кто взвешивал серебро в XVII веке, мог сохранять такую бесстрастность. Фульхенсио Ороско было уже пятьдесят лет, когда он прибыл в Потоси в 1610 году в поисках заработка. Он был дворянином, но слишком бедным, чтобы погасить долг в 800 песо, и не мог собрать приданое для своей дочери, для чего ему требовалось еще 2 тысячи песо. Социальный статус Ороско обеспечил ему доступ в круг знатных семей города, одна из которых порекомендовала его на должность управляющего обогатительным заводом. За такую работу скорее взялся бы креол, чем идальго испанского происхождения, но Ороско в отчаянии готов был трудиться кем угодно, лишь бы разжиться серебром. Несмотря на все его старания, работа приносила доход, которого едва хватало на жизнь. Стремление заработать больше заставило Ороско покинуть завод и искать пути быстрого обогащения. После 20 месяцев мучений в Потоси и осознания того, что он все еще не приблизился к заветной сумме приданого для дочери, Ороско лишился рассудка. В конце концов он оказался в королевском госпитале, проклиная Христа за то, что тот бросил его в трудную минуту, и негодуя на дьявола, не выполнившего свою часть сделки, которую, как думал Ороско, он заключил, чтобы разбогатеть.

Безумные разглагольствования Ороско привлекли толпу зрителей, которые решили, что он одержим, и послали за священником-августинцем Антонио де ла Каланча, чтобы тот изгнал из него дьявола. Ороско отказался от его помощи и так разозлился на некоторых ревностных зевак, умолявших дьявола покинуть его тело, что схватил распятие священника и ударил одного из них по лбу. Для разгона толпы прибыла полиция, что только усилило хаос. Брат Антонио провел обряд экзорцизма, но без видимого эффекта, так что его пришлось повторить. Это привело Ороско в еще большее неистовство. Он все пытался убедить священника в том, что дьявол не сидит внутри него, а стоит в изголовье кровати. В нем самом нет никакой нечисти.

Брат Антонио пришел в отчаяние. Он обратился к своему пациенту: «Почему такой человек, как вы, дворянин, бредит, словно еретик или еврей?»

«Ты хочешь знать, почему я презираю Христа? — выпалил в ответ Ороско. — Все потому, что Он раздает богатства никчемным людям и простолюдинам, обрекая меня, благородного человека, отягощенного обязательствами, на бедность. С тех пор как я приехал в Перу, чтобы заработать денег на приданое моей дочери, Он забирает у меня все, что я получаю за работу, заставляя меня наблюдать собственными глазами, как другие добывают деньги там, где я их теряю. Найдется ли в этом городе хоть кто-нибудь, кто работает так же усердно, как я, и так же ничего не приобрел, когда я вижу, как с меньшими усилиями, за меньшее время и с большей легкостью многим удается прибрать к рукам тысячи?»

Отчаяние Ороско было вызвано не только тем, что он оказался беден. Он обнаружил, что усилия, честные намерения и титул не гарантируют успеха в предпринимательской экономике. Деньги доставались не тем, кто их заслуживал, и даже дворянство не было защитой. Для Ороско Потоси стал тем же, чем он был для аборигенов Анд: пуной, непригодной для жизни. Каланча попытался изменить ход спора, сочувственно заметив, что хороший человек может разбогатеть, если этого хочет Бог, но большинство людей в Потоси нажили состояния через воровство, ростовщичество и мошенничество. Бог мог вознаградить добродетельных богатством, но богатство необязательно достается только тем, кого благословил Бог. Жители Потоси, будучи «ревностными в погоне за богатством, предаваясь этому со сладострастием», редко попадали в число благословленных. Подобное признание может показаться неуместным со стороны священника, который проповедовал о божественной награде за добро и наказании за зло, но теология всегда защищалась убеждением, что пути Господни неисповедимы, что не людям выносить такие суждения и что все заслуги и промахи будут взвешены и оценены на Страшном суде.

На этом Каланча покончил с теологическими рассуждениями и предложил Ороско сделку. Что, если люди, столпившиеся вокруг его больничной койки, — а в эту группу теперь затесались от восьми до десяти священников инквизиции, которые живо заинтересовались слухом о том, что Ороско проповедует ересь, — собрали бы 2800 песо, чтобы покрыть его нужды? Согласился бы он отвергнуть дьявола и просить прощения у Бога? Ороско притих, но уклонился от прямого ответа. Ему нужно было увидеть деньги. Чтобы продемонстрировать свою добрую волю, четыре или пять священников отправились забрать серебро из хранилищ инквизиции и взвесить его в пробирной палате в точном количестве, требуемом Ороско. Они даже проверили, сколько бы оно стоило с учетом доставки в Испанию, прежде чем вернулись к постели Ороско.

Предложение сработало. Когда мешки с серебром были доставлены к его больничной койке, безумец в тот же вечер раскаялся, вознося хвалу Богу и исповедуясь в своих грехах священнику. Измученный, он потерял дар речи ближе к вечеру и умер на рассвете. Возвращение на путь истинный обошлось в 2800 песо плюс расходы на доставку — дороговато, но Церковь (которая, как и любое другое учреждение в Потоси, накопила немало серебра) была удовлетворена сделкой. Благотворительность сотворила чудо. Долг выплачен, приданое обеспечено, душа спасена. И посредником, с чьей помощью все это было достигнуто, как и триггером отчаяния и смерти человека, стало серебро, добытое из недр Потоси, — то самое, что ждало, пока Катарина спокойно его взвесит.