Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира

5 ШКОЛА КУРЕНИЯ

Среди коллекционеров местной экзотики в Делфте XIX века Ламберт ван Мертен был самым одержимым. Наследник семьи, сколотившей состояние на торговле алкоголем, Ламберт посвятил свою жизнь и средства созданию обширной коллекции предметов искусства, статуй, керамики и любых архитектурных фрагментов, которые находил в реставрируемых зданиях. Он приобрел больше предметов, чем мог вместить его дом, но ему посчастливилось иметь еще более богатого и разумного друга — Яна Схаутена. Схаутен пришел на выручку и согласился помочь с покупкой огромного трехэтажного дома, который ныне находится дальше по каналу Ауде Делфт, на той стороне, где размещается Делфтская палата VOC. Там ван Мертен мог хранить все свои сокровища. Когда ван Мертен умер, Схаутен превратил дом в музей, открытый и по сей день.

При посещении музея я случайно наткнулся на большую, диаметром 43 сантиметра, бело-голубую тарелку в витрине в задней комнате на верхнем этаже. На тарелке изображена оживленная сцена в китайском саду с участием бессмертных, ученых, слуг и мифологических существ (илл. 5). Португальцы первыми среди европейцев попробовали свои силы в изготовлении посуды, похожей на китайскую, но делфтские гончары опередили всех и создании недорогих имитаций. На этой тарелке роспись в псевдокитайском стиле выполнена с драматическим мастерством, но ее ни за что не перепутать с китайским оригиналом. Многочисленные мелкие детали выдают ее голландское происхождение. Сколы по краям указывают на то, что глина европейская, а глазури не хватает твердости и гладкости цзиндэчжэньской посуды. Фатальным проколом является надпись из трех символов на табличке в руках конфуцианского чиновника в центре композиции. Отважная попытка изобразить китайские иероглифы вылилась в полнейшую бессмыслицу. Так что тарелка — фальшивка, хотя такой приговор, пожалуй, слишком суров. Подражание никогда не преследовало цель одурачить покупателя. Китайскость привнесена лишь для того, чтобы радовать глаз и тешить воображение. Это веселая и невинная подделка.

Фигуры на тарелке ван Мертена усердно занимаются делами, каких европейцы ожидали от рисованных китайцев: парят в облаках, пересекают мосты, ловят журавлей. Среди причуд и несоответствий, которые вы никогда бы не увидели на «настоящем» китайском блюде, — лысый бессмертный верхом на мифологической собаке-тигре, яростно посасывающий трубку с длинным чубуком. Ни изо рта, ни из трубки дым не выходит, вместо него — клубящиеся небесные облака, сквозь которые пролетает бессмертный. Насколько я успел заметить, ни один художник по фарфору в Китае никогда не изображал курильщика на тарелке. Только гораздо позже, в XVIII веке, китайский художник мог бы включить в свой репертуар курящего персонажа, да и то только для эскизов или гравюр на дереве (ранний пример появится позже в этой главе). Новым практикам требуется время для адаптации, так что курение не было допущено в сферу изобразительного искусства до начала XX века. Китайская живопись консервативна в таких культурных материях.

Это не единственное изделие из голландского фарфора с изображением курильщика. Делфтские художники-керамисты уже несколько десятилетий рисовали этих персонажей на своих плитках. И не только они изображали курящих. Делфтские живописцы с таким же успехом делали это на холсте, используя курение как примету дружеской атмосферы общения и праздника. Делфтский художник «веселой компании» Ян Стен с удовольствием вставлял в свои сатирические сцены курильщиков всех возрастов. Более светские Питер де Хох и Хендрик ван дер Бурх вкладывали курительные трубки в руки мужчин для придания непринужденной позы моделям, увлеченным беседой. Ян Вермеер никогда не изображал курящих, так что ни одна его картина не откроет нам дверь в мир повсеместного распространения табака. Но, может, делфтская тарелка — самое раннее изображение китайского курильщика европейским художником?

Откуда у художника взялась идея, что китайцы курят? Он не копировал китайский оригинал, поскольку ни один китайский художник не стал бы изображать сцену курения на фарфоре. Если европейский художник-керамист сам придумал образ, то, должно быть, где-то слышал, что китайцы курят. Видимо, до него дошла какая-то крупица мирового потока информации. К тому времени европейцы уже приобщились к курению, научившись получать удовольствие от табака еще во второй половине XVI века. Китайцы и все азиаты присоединились к ним в XVII веке и сделали это по своей воле, без вмешательства деловых или культурных элит — и почти незаметно для окружающих — это один из непредсказуемых эффектов глобальной мобильности в XVII веке. Ничто не указывало на неизбежность распространения табакокурения по всему миру, но это произошло. Курильщик-небожитель на делфтской тарелке открывает нам еще одну дверь, и через нее мы вернемся в мир, каким он стал в XVII веке.

Именно в Пекин отправлялись все образованные молодые люди Китая, чтобы заработать себе репутацию и состояние. Холодный зимой, покрытый монгольской пылью весной, выжженный летом, приятный только осенью, город тем не менее был резиденцией императора и центром власти. В его экзаменационных залах самые честолюбивые соискатели проходили через сложную экзаменационную систему, чтобы поступить на государственную службу. Быстрого продвижения по карьерной лестнице никто не обещал. Каждый кандидат начинал с нижней ступени в своем родном уезде лишь очень немногие достигали высшей степени «имперского ученого», и еще меньшее число принимали на службу при дворе. Принадлежность к родовитой семье помогала в подготовке к нелегкому испытанию, но семья уже не могла ни на что повлиять, когда соискатель заходил в экзаменационную комнату, где три дня подряд выполнял письменные задания. — если только семья не была знакома с экзаменатором, которого можно подкупить, но это считалось тяжким преступлением, да и организовать взятку было делом нелегким. Принадлежность к семье обладателей ученой степени подразумевала наличие социальных навыков и политических связей. Соискателю, успешно сдавшему экзамен, это помогало получить достойную должность в столице, а не отправляться в провинцию и потом пробивать себе путь обратно в центр. Подъем по экзаменационной лестнице, ведущей в Пекин, был пугающе крутым. Но и переход с должности окружного судьи на должность в столице был почти таким же трудным, и мало кому из судей удавалось его осуществить.

Янь Шикунь происходил из хорошей семьи, но сдал экзамены на ученую степень только в 1631 году, когда ему было уже за тридцать. Семейные связи позволили ему наверстать упущенное. Янь был направлен прямиком в Академию Хань-линь, школу управления и императорскую канцелярию в Пекине, и дослужился до поста вице-министра обрядов. Он получил желанную должность наставника наследника престола, когда принц достиг совершеннолетия в 1637 году, а в 1640-х годах стал советником принца. Император покончил с собой, когда в апреле 1644 года Пекин захватили повстанцы, за несколько коротких недель до вторжения маньчжуров. Законный наследник, находившийся под влиянием иезуитов, направил папе римскому отчаянную просьбу послать армию, чтобы изгнать маньчжуров из Китая, но что папа мог поделать, находясь на расстоянии в полмира?

Янь не был исключительной фигурой в истории династии. Один из многих компетентных чиновников, поднявшихся не выше уровня вице-министра, он не фигурирует в официальных хрониках того периода. Внимание некоторых историков он привлек благодаря сборнику коротких анекдотов о столичной жизни в последнее десятилетие правления династии Мин. В 1643 году он закончил рукопись «Собрания сочинений из Нефритового зала». Это был не самый удачный год для публикации книги. Годом ранее по северному Китаю прокатилась массовая эпидемия, а годом позже повстанцы захватили столицу и свергли династию. Вот почему сегодня эта книга — настоящий раритет. Янь не предполагал, что династия Мин падет, но знал, что в империи неспокойно. Его книга, как он говорит в своем предисловии, должна напомнить людям о том, какой была жизнь в столице, когда времена еще были хорошими.

В первой части «Собрания» Янь отмечает, что жители Пекина за последнее десятилетие столкнулись с парой незначительных перемен. Эти перемены были «на каждом углу», как он выразился, и они воспринимались как тревожные звонки. Во-первых, разносчики стали продавать пустынных рябков. Рябки не водились в окрестностях Пекина. Они обитали дальше на севере, вдоль южного края пустыни Гоби. По местным преданиям, эти птицы залетали так далеко на юг, только когда военные маневры на северной границе нарушали их естественную среду обитания. Яню рассказывали, что пустынные рябки появились в Пекине в 1632 году. Предприимчивые птицеловы ловили и продавали их. Появление рябков в Пекине могло быть признаком изменения погоды, поскольку 1632 год выдался влажным и дожди могли повлиять на перемещение птиц на юг. Но рябки стали свидетельством неспокойной обстановки на северной границе, где маньчжуры собирали свои войска для вторжения. Рябки в этом смысле сыграли роль канареек в угольной шахте. Никто не посмел бы произнести такие слова вслух, поскольку даже упоминания о возможности вторжения было достаточно для обвинения в государственной измене. Но все понимали, что на самом деле означала миграция рябков.

Вторым признаком того, что мир перевернулся с ног на голову, стало появление табачных лавок. В 1597 году, когда родился Янь, никто в его родной провинции Шаньдун, расположенной к югу от Пекина, даже не пробовал табака. Да и мало кто из китайцев знал, что это такое. На юго-восточном побережье были курильщики, и табачный лист все-таки добрался до столицы, где он фигурирует в списке закупок для окружной администрации в 1596 году (по цене в два раза выше, чем корица или сера на пекинском рынке, и в семь раз дороже, чем жасминовый чай). К тому времени, когда Янь прибыл в Пекин для сдачи экзаменов в 1631 году, употребление «дымящегося ликера», как некоторые его называли, уже распространилось в столице. Янь относит появление табака в Пекине ко временам правления императора Тяньци, который взошел на престол в 1621 году и умер шесть лет спустя. Пекинские фермеры, пишет он, выращивают табак «последние двадцать лет».

Янь чувствовал, что должен объяснить читателю, как это странное растение оказалось в Пекине. Он начинает с того, что курение было неизвестно в Древнем Китае, поскольку в классических сочинениях оно не упоминается. Должно быть, явление пришло из-за границы. В столице курили в основном солдаты, которых перебросили на север для защиты границы от маньчжуров, поэтому Янь заподозрил южное происхождение табака. Спрос со стороны солдат побудил местных фермеров превратить свои поля в табачные плантации, на которых они зарабатывали в десять раз больше, чем если бы выращивали зерно. При таком изобилии табака жители Пекина постепенно приобщились к курению. Эти перемены в конце концов привлекли внимание императора Чунчжэня. Он был недоволен тем, что фермеры отказывались от зерна в пользу табака, это могло пагубно сказаться на запасах продовольствия в столичном регионе. В 1639 году император издал указ, согласно которому любой, кого поймают за продажей табака в столице, будет обезглавлен. Официально табакокурение — это пустая трата времени, здоровья и денег, но местные жители (и здесь Янь рассказывает то, о чем умалчивали правительственные источники) сочли запрет чрезмерным.

В то время курение обозначалось стандартным выражением cbiyan, «поедание дыма». (Сегодня это ebon уап, «всасывание дыма».) Беда в том, что фраза cbiyan схожа по звучанию с фразой «поедание столицы». Слово уап означает «дым», но уап, написанное другим иероглифом, — древнее название региона Пекина. Именно «поеданием Пекина» угрожали в этот самый момент маньчжурские воины и крестьянские повстанцы. Так что даже безобидное упоминание о курении могло быть расценено как распространение слухов представителями «пятой колонны», которые стремились уничтожить династию. Если бы Янь узнал, что маньчжуры — заядлые курильщики, до того, как северные китайцы пристрастились к этой привычке, это только укрепило бы доводы против курения.

Первое известное дело, связанное с новым запретом, поступило в пекинские суды через год после издания императорского указа, в 1640 году. Студент из юго-восточной провинции Фуцзянь приехал в Пекин, чтобы сдать национальные экзамены, в сопровождении своего слуги. Слуга, видимо, чтобы помочь своему хозяину свести концы с концами вдали от дома, продал на улице немного табака, который они привезли с собой, и вскоре был арестован. Приговор вынесли однозначный: обезглавливание. Решение суда направили на одобрение императору Чунчжэню, и тот подтвердил вердикт — бедняга стал первой жертвой нового сурового закона. Приговор вызвал недовольство среди жителей Пекина. Военному генерал-губернатору региона потребовалось два года, чтобы добиться отмены запрета в начале 1642 года. Когда в том же году Янь вернулся в столицу после непродолжительного отсутствия, табак продавался повсеместно, и то, что раньше было экзотическим обычаем, больше не считалось странным.

Генерал-губернатор всего лишь проявил благоразумие. Слуги из Фуцзяни его не интересовали, но вот солдаты — другое дело, а солдатам нравилось дымить. Они верили, что курение помогает им защититься от холода и сырости. Зачем подрывать их моральный дух, отбирая у них это профилактическое средство? Слухи о том, что двор наложил запрет из опасения подстрекательства к мятежу, были живучи, и у жителей столицы были основания бояться повстанцев, маньчжуров и эпидемии. Диковинная новинка, табак каким-то образом был связан с переменами, с которыми, по мнению большинства, они не могли справиться. Так оно и было на самом деле, хотя и не совсем так, как предполагали жители Пекина. Чтобы увидеть полную картину, следует взглянуть на мир в целом.

Представьте еще раз мир XVII века как сеть Индры, которая, подобно паутине, постоянно разрастается, выбрасывая новые нити из каждого узла, повторяя каждое сплетение снова и снова. Плотность нитей увеличивалась, паутина становилась все более протяженной, запутанной и сложной, но в то же время более цельной. Много пауков-ткачей участвовали в процессе, и сотканная ими паутина опутывала мир неравномерно. Некоторые места были предпочтительнее с учетом того, где они располагались, что там производили и что туда привозили. Другие места строили укрепления и вводили запреты, чтобы изолировать себя от паутины. Тем не менее она росла и распространялась везде вместе с людьми, которые перемещались, завоевывали территории или торговали, — что и происходило в первой половине XVII века быстрее, чем когда-либо прежде.

По нитям этой паутины передвигались люди и товары, лодки и повозки, воины и оружие и многое другое: животные и растения, патогены и семена, слова и идеи. Движение по этой паутине не подчинялось чьим-то желаниям, но никогда не бывало случайным, поскольку перемещение растений или идей возможно только вместе с путешествующими людьми, а они колесили по свету, следуя своим потребностям и страхам, даже если в итоге оказывались совсем не там, куда хотели попасть. Американские представители семейства пасленовых: помидоры, картофель, острый перец, табак — распространялись по миру в процессе перемещения людей по всему земному шару, независимо от чьих-либо намерений, переделывая мир так, как никому и не снилось.

В 1492 году Христофор Колумб и его команда первыми из европейцев увидели, как курят коренные жители Северной и Южной Америки, хотя заслуга первого упоминания табака в печати в 1505 году принадлежит Америго Веспуччи. Жак Картье попробовал табак в 1535 году во время своей второй экспедиции в Новый Свет. Дым обжигал ему рот. Чтобы передать ощущение своим читателям, которые понятия не имели, на что это похоже, он смог придумать единственную аналогию, сравнив табак с перцем, — интересно, что оба растения принадлежат к одному и тому же семейству. Шамплен познакомился с табаком во время своего первого путешествия в Америку в 1599 году, описывая его как «разновидность травы, из которой извлекают дым». Когда в 1603 году вождь монтанье Анадабижу устраивал пир для французов в Тадуссаке, он приветствовал их, как и подобает радушному хозяину: предложил им табак Шамплен назвал это праздничное сборище табаги — сегодня в Квебеке это слово означает «табачную лавку».

Коренные американцы использовали табак для перемещения между реальным и сверхъестественным мирами и общения с духами. Курение помогало привлечь внимание духов, поскольку им нравился запах горящего табака. Шаманы с помощью табака впадали в транс, что позволяло им выйти за пределы естественного мира, увидеть, что замышляют духи, и заглянуть в будущее. Нынешние сигареты, как правило, не дают галлюциногенного эффекта, но в табаке коренных американцев содержание никотина зашкаливало, вызывая гораздо более сильные психотропные реакции. Шамплен не говорит, накурился ли «чародей», сопровождавший его отряд к озеру Шамплейн в 1609 году, до такого состояния, чтобы предсказать исход рейда, но, скорее всего, без табака дело не обошлось.

Целебные болеутоляющие свойства табака были частью его сакральной функции — эти области как раз пересекались в фармакологии XVII века. В большинстве докапиталистических культур болезнь сигнализировала о разрыве отношений между человеческим миром и миром духовным — из-за того, что дух вторгался в человеческий мир или душа больного заблудилась в духовном мире. Считалось, что табак не только облегчает самые разнообразные недуги — от зубной боли и укуса змеи до судорог, голода и даже астмы, — но и снимает любую проблему, возникающую между естественным и сверхъестественным мирами, которая и вызывает болезнь. Целебные свойства табака были прямым проявлением его духовного потенциала.

В повседневной жизни табак служил важным средством общения. Управление социальными отношениями на личном или общинном уровне требовало вдумчивости и осторожности, и лучше, чтобы духи были на вашей стороне. Сжиганием или курением табака можно было умилостивить духов, если они находились в дурном настроении — как это часто бывало, — и побудить их благословить ваше предприятие. Совместное курение на табаги происходило в присутствии духов, и это помогало курильщикам находить консенсус, когда возникали разногласия. Курение как коммуникативный фактор легко распространилось с формальных мероприятий на все стороны социальной жизни индейцев. Табак употребляли с друзьями, делились им с соседями, преподносили его в качестве подарка, чтобы попросить об услуге или в знак благодарности. Коренные жители и по сей день отличаются общительностью, вот почему многие из них — по-прежнему заядлые курильщики.

Табак перемещался по торговым сетям, которые Европа в своем стремлении добраться до Китая прокладывала между Америками и остальным земным шаром, путешествовал в новые земли и попадал в руки к тем, кто никогда раньше не курил, прежде всего к европейцам. Вместе с курением приходили религиозные, медицинские, социальные и экономические практики, занимая ниши в новой культуре. Кубинский историк Фернандо Ортис полвека назад назвал этот феномен транскультурацией: процессом перехода привычек и вещей из одной культуры в другую, проникновения настолько глубокого, что они становятся частью другой культуры. Ортис знал, что «интенсивный, сложный, непрерывный процесс» транскультурации может быть крайне разрушительным для уже существующего уклада, но эти процессы глобализации невозможно контролировать. Один культурный обычай может так быстро смениться другим, что уже трудно вспомнить, как все было устроено прежде.

Так было и с табаком. Везде, где появлялся табак, некурящая культура становилась курящей. Транскультурация происходила почти в одночасье и обычно заходила слишком далеко, прежде чем элиты удосуживались заметить, что все вокруг курят, и начинали придумывать обоснования пагубности этой привычки. Конечно, не все изначальные смыслы, вкладываемые аборигенами в процесс курения, перешли в другие культуры, но многие. В частности, вера в то, что табак открывает дверь в духовный мир. Религиозная составляющая курения естественным образом менялась в каждой новой среде, в которую оно попадало. В Тибете табак потребляли свирепые божества-защитники, чтобы стать еще свирепее. Так, статуя божества-покровителя в храме Трандрук в долине Ярлунг (Тибет) размахивает курительной трубкой из человеческой бедренной кости, демонстрируя, насколько безжалостным он может быть, когда обращает свой гнев на неверующих.

В Европе курение проникло в мир колдовства. Табак вызывал подозрение как средство для установления контакта с дьяволом. В 1609 году, когда Шамплен вышел на тропу войны, Генрих IV поручил инквизитору искоренить колдовство в сельских районах Франции. Первым делом инквизитор обнаружил, что ведьмы употребляют табак. Расследование показало, что у каждой ведьмы в саду имеется «растение, пусть даже маленькое, но его дым они используют, чтобы прочистить голову и сдерживать чувство голода». Разве нет более простого объяснения тому, что бедные женщины выращивали табак как средство от голода и несчастий? Но инквизитор искал признаки колдовства, а не бедности. Он не мог сказать наверняка, какое отношение курение имеет к тем злодеяниям, в которых обвиняли ведьм, но настаивал: «Не приходится сомневаться, что это растение делает их дыхание и тела настолько зловонными, что никто без привычки не может этого вынести, и они употребляют это зелье три или четыре раза на дню».

«Охота на ведьм» в Европе утихла в XVII веке. Вместе с ней ушло подозрение, что табак открывает каналы связи с дьяволом. Рассудили, что даже если какие-то подозрительные женщины курят, то лишь ради собственного удовольствия, а не из-за намерения заняться черной магией. Как только с курения было снято обвинение в принадлежности к колдовству, даже духовенство получило разрешение баловаться табаком, чем и воспользовалось. Иезуиты по-прежнему враждебно относились к этой привычке, и их орден запрещал курение, но среди священников они составляли меньшинство. Остальная часть христианского духовенства пристрастилась к табаку. Святые отцы стали такими заядлыми курильщиками, что Ватикану пришлось вмешаться. Как отметил папа римский в 1643 году, «благопристойные люди», направляясь на богослужение, находят запах табака оскорбительным и им неприятно переступать через табачный пепел, устилающий пол перед входом в церковь. Чтобы дурные привычки еще больше не повредили ухудшавшейся репутации духовенства, Ватикан запретил священникам курить в церкви и даже на папертях у церковных дверей. Священники, которые хотели покурить, могли это делать подальше от храмов.

У тех, кто впервые видел, как люди выпускают дым изо рта, появлялось не только любопытство, но и подозрения. Все это казалось и странным, и опасным. Бедняки, понятное дело, и без того были обречены проводить зимы в задымленных лачугах, вдыхая ядовитые испарения. Зачем же дышать дымом без крайней необходимости? Европейцы смиренно относились ко вдыханию благовоний в церкви, но только в качестве естественного ингалятора, а не как струи концентрированного дыма, поступающей прямо в легкие. Курение не присуще человеку от природы. Этому нужно научиться. Именно реконструкция процесса обучения делает раннюю историю курения такой интригующей.

В каждой культуре курению учатся по-разному. То, как люди курят, зависит от того, откуда взялась эта практика, кто ее ввел, какие местные обычаи могут объяснить эту странную новую привычку. Особой проблемой для европейских элит стало то, что табакокурение ассоциировалось с коренными американцами. Самая известная раннеевропейская обличительная речь против «мерзкого варварского обычая», с которой выступил британский монарх Яков I, затрагивала именно этот аспект. Яков предлагал соотечественникам «поразмыслить, позволяет ли наше доброе имя и благоразумие подражать варварским и животным манерам диких и безбожных индейцев, этой их гнусной и зловонной привычке». Называя индейцев «рабами испанцев, отверженными от всего мира и пока еще чуждыми Завету Божьему», король, как ему думалось, этими тремя ударами разбивал любой аргумент в пользу курения. Однако гневная проповедь монарха не произвела должного впечатления на его современников. Великий историк елизаветинской эпохи Уильям Кемден мог сколько угодно жаловаться на то, что англичане «выродились в варваров, поскольку испытывают восторг, полагая, что могут излечиться теми же средствами, что используют дикари»; но к 1615 году ему пришлось признать, что «за короткое время многие люди, кто-то из-за распутства, кто-то ради здоровья, с ненасытным желанием и жадностью втягивают в себя зловонный дым через глиняную трубку». В отличие от Кемдена или короля, простолюдинам было все равно, кто первый начал курить.

Историю появления табака в Европе в основном рассказывали представители элиты. В 1553 году врач Ремберт Додунс опубликовал в Антверпене на латыни популярную книгу о травах (голландское издание появилось в следующем году, а немецкое — годом позже). Додунс впервые привел в медицинском тексте ботаническую информацию о табаке.

Это первое письменное свидетельство того, что информация о табаке, а возможно, и само растение появились в Нидерландах. Додунс не знал его, поэтому позаимствовал название у уже известного растения с наркотическими свойствами — белены. Этот сорняк имеет пурпурно-желтые цветки с прожилками, похожие на цветки табака, так что название было выбрано по сходству. Тремя годами позже в Португалии Дамиан ди Гойш публикует заявление о том, что его родственник Луиш первым привез растение из Бразилии в Европу. Дамиан не указывает даты этого исторического события, но, поскольку Луиш позже присоединился к иезуитам и отправился в Индию в 1553 году, в год публикации гербологии Додунса, он, должно быть, перевез табак через Атлантику еще раньше. Так что расстояние между теоретическим и практическим знанием о растении сокращается. Португалец говорит, что выращивал это растение в своем саду в Лиссабоне, а если выращивал, то, вероятно, и курил.

Из Португалии табак попал во Францию благодаря тому же энтузиасту. Дамиан ди Гойш подарил Жану Нико семена из своего сада, и Нико увез их во Францию, чтобы посадить в своем саду. Вероятно, это произошло еще до 1559 года, когда Нико был назначен послом Франции в Португалии. Нико тогда утверждал, что первым привез табак во Францию, хотя другой француз, Андре Теве, первым подарил бразильский табак французской королеве Екатерине Медичи в 1556 году. Теве назвал его herbe de la rouge в ее честь, и название «королевская трава» на время перекочевало в английский язык. Но оно вскоре забылось, а вот Нико действительно связал свое имя с курением, поскольку Карл Линией в его честь дал табаку родовое название — никотиан (источник слова, которое мы используем сегодня для обозначения вызывающего привыкание азотистого соединения в табаке, никотина).

История транскультурации табака в Европу выглядит несколько иначе, если ее рассказывать с точки зрения обычных людей. Додунс включил табак в свою книгу о травах потому, что кто-то либо привез это растение из Америки, либо получил от того, кто побывал в тех землях. А поскольку в 1550-х годах Антверпен был самым оживленным портом Северной Европы (Амстердам переплюнул его только в следующем столетии), принимая до пятисот судов в день, кто-нибудь почти наверняка сошел с корабля с этим растением. Цепочка знаний заканчивается гербологией Додунса, но началась она с тех, кто действительно курил табак: с моряков. Ни один из них не назвал бы его «королевской травой» или «беленой». Скорее, использовал бы слово, принятое у коренных американцев, — «петум» (оно до сих пор с нами в названии родственницы табачного растения — петунии[25]). Но почему предпочтение отдано Антверпену, если первые корабли, пересекшие Атлантику, возвращались в португальские и испанские порты? Один источник предполагает, что табак попал в Португалию еще в 1548 году, за два десятилетия до того, как появилась запись Дамиана ди Гойша, — и попал, скорее всего, тоже в карманах моряков. По всему выходит, что первыми среди европейцев закурили моряки, солдаты и священники. Только позже аристократы и прочие джентльмены переняли эту привычку.

Испанский герболог Хуан де Карденас заинтересовался целебными свойствами табака и включил это растение в свое исследование аборигенных медицинских практик, опубликованное в Мексике в 1591 году. Карденас признает, что классифицировал его фармакологически на основе знаний о том, как испанские солдаты в Мексике использовали растение, чтобы превозмочь холод, голод и жажду, — точно так же, как это делали солдаты генерал-губернатора на северной границе Китая в 1642 году. Европейцы в Северной и Южной Америке узнали об этих свойствах табака у коренных жителей, которые рассказывали им, как и Жаку Картье в 1530-х годах, что курение сохраняет «здоровье и тепло». Так что табак был не просто варварской практикой. Он приносил облегчение. В 1593 году именно из-за целебных свойств табак настоятельно рекомендуется, особенно проживающим в сыром климате и подверженным ревматизму англичанам. Табак, отмечает некий англичанин, «был широко распространен и использовался в Англии против простуды и некоторых других заболеваний, возникающих в легких и внутренних органах, и не без эффекта». Его не только курили, но и превращали в мазь для наружного применения. Английский герболог Джон Джерард в своей книге о травах, опубликованной в 1597 году, отмечает, что «табак, применяемый в виде мази, побеждает все апостемы [абсцессы], опухоли, застарелые язвы, прыщи и тому подобные недуги». Уже в 1597 году каждый английский аптекарь выписывал подобное снадобье.

Спрос на лекарственный табак пролился на аптекарей золотым дождем. Как радостно признается Джон Джерард, он использовал табак для лечения «всех порезов на коже и болей в голове, на чем заработал и состояние, и авторитет». Другие отрасли табачной торговли приносили гораздо более ощутимую прибыль. Когда на рубеже веков виргинский табак был в Англии еще в новинку, говорили, что курильщики согласны платить за него серебром на вес. А когда курильщики готовы отваливать за что-то кругленькую сумму, государство тут как тут с огромными пошлинами на товары, пересекающие границу. Король Яков, может, и выступал против курения как варварского обычая, но, когда Виргинская компания, которая импортировала табак из одноименной английской колонии, предложила ему повысить импортную пошлину на табак до угодного ему уровня, он охотно это сделал. Похоже, выступая против табака, король на самом деле не столько радел о здоровье нации, сколько переживал из-за потери доходов, уплывающих мимо казны к контрабандистам.

Высокие цены и пошлины, конечно, подталкивали как контрабандистов, так и фермеров к развитию этого бизнеса, как это произошло и в Пекине. Голландские фермеры начали выращивать табак взамен импортного около 1610 года, что быстро превратило Нидерланды в крупнейшего производителя табака в Европе. Фермеры в Англии пошли тем же путем, хотя ни один из их сортов не мог сравниться по качеству с виргинским табаком. Поскольку местный табак был намного дешевле привозного и не облагался пошлиной, коммерсанты стали смешивать местный и импортный табак и выдавать эту подделку покупателю за чистый продукт. Голландские трейдеры использовали этот метод в 1630-х годах, чтобы подорвать английскую табачную торговлю на Балтике. Другой способ обмана предполагал томление импортного виргинского табака на огне и вымачивание местного табака в полученной жидкости для улучшения его качества, хотя результаты не впечатляли. Тем не менее, с одной стороны, удовольствие, а с другой — выгода побуждали европейцев к употреблению табака в те ранние годы. Двигателями торговли стали контрабанда и ложная реклама.

Долгосрочным решением стал контроль за поставками и качеством на месте производства в Северной и Южной Америке. Этого европейцы и добились, оттеснив местных производителей и основав табачные плантации. Так, табак стали выращивать английские плантаторы, и прибыль от этой торговли оставалась в руках англичан. К 1610-м годам спрос на табак был настолько высок, что колонизация стала уже не просто авантюрой, а экономически обоснованным предприятием. Как бобровые шкурки финансировали продвижение французских исследователей дальше на север, так и табак предоставил англичанам возможность переселиться в Виргинию и лишить коренных американцев их исконных земель.

Чтобы табак стал коммерческой культурой, должно было произойти кое-что еще. Фермеры-табачники обнаружили, что рабочей силы им требуется больше, чем имеется в их собственных семьях. Хотя иезуитам удалось привлечь индейцев Южной Америки к работе на табачных плантациях, местные, как правило, не желали гнуть спину на чужих хозяев. Даже если их заставляли, они попросту сбегали по ночам. Решение состояло в том, чтобы найти тех, у кого не было выбора, работать или нет, — рабов. Голландцы, знатоки деловых практик, взяли инициативу в свои руки. С 1630-х годов еще один монополист, Geoctroyeerde Westindische Compagnie — Голландская Вест-Индская компания (GWC, в отличие от VOC), занял прочные позиции по обе стороны южной Атлантики, покупая рабов в Африке и продавая их владельцам табачных плантаций в Карибском бассейне и Бразилии. GWC потеряла большую часть этих колоний в 1640-х годах, когда на рынок вторглись и другие игроки, однако в течение последней четверти XVII века компания отравляла в Карибское море по три-четыре невольничьих судна в год, и это не считая кораблей, обслуживающих Южную Америку.

Из этого нового разделения труда возникла новая схема торговли. Табак (наряду с сахаром) был культурой, которая могла сделать обе Америки прибыльными территориями. Африка поставляла рабочую силу на плантации в Северной и Южной Америке, а южноамериканским серебром оплачивались товары, отправляемые из Европы и обеих Америк в Азию. Вместе три основных товара той эпохи — серебро, табак и рабы для добычи первого и сбора урожая второго — заложили фундамент колонизации Америки. Такая транснациональная модель, постепенно охватившая и другие сырьевые товары, позволила Европе доминировать на большей части земного шара в течение следующих трех столетий.

Распространение табака по всему миру не осталось незамеченным современниками. В своей сатире на претенциозных молодых модников, опубликованной в 1609 году, английский драматург Томас Деккер обратился к табаку с таким призывом: «Назначь меня своим наследником, чтобы добродетели твоих дымов я мог распространить среди всех народов». Англичане, любители табака, были довольны тем, что все курят, так как табак «сделал (непревзойденного) англичанина-фантазера более искусным в различении табака сорта Тринидадо и „пудинга", чем самый белозубый арап во всей Азии»[26]. Пусть мир превратится в сообщество курильщиков, тогда англичане поднимутся до статуса самых умных знатоков табака и исключительных потребителей его вдохновляющих качеств.

Деккер не ошибся, предположив, что табак вскоре распространится «среди всех народов», особенно в Азии. Правда, он предсказал это слишком рано, не догадываясь о том, что Китай станет самой курящей нацией, а китайцы переплюнут англичан в своем стремлении быть «наследниками» табака. Потребовалось совсем немного времени, прежде чем табакокурение, казавшееся англичанам умеренной добродетелью, превратилось в неумеренный порок, когда дошло до Китая. Англичанка, посетившая Китай в XIX веке, критиковала страсть китайцев к курению, утверждая, что они «дымят, как турки». Это не было комплиментом. Дама не осуждала курение как таковое, разве что считала недопустимым злоупотребление табаком, свойственное туркам или китайцам.

Табак доставляли в Китай тремя маршрутами: португальским — на восток из Бразилии в Макао, испанским — на запад из Мексики в Манилу и третьим, состоявшим из серии перевалочных пунктов по всей Восточной Азии, до самого Пекина. Первый и второй маршруты появились примерно в одно и то же время; табак поступал в Макао и Манилу, а из этих торговых портов направлялся в Китай: из Макао в провинцию Гуандун, а из Манилы — в провинцию Фуцзянь дальше по побережью. Несомненно, привычка к табакокурению прочно укоренилась к первой четверти XVII века; когда Адриано де лас Кортес, летописец крушения «Путеводной» в 1625 году, сошел на берег недалеко от границы этих провинций, он обнаружил, что китайцы курят. Де лас Кортес сделал это открытие к концу своего первого дня в качестве заложника. У него пересохло во рту, и он жестами показал, что хочет пить. Охранники угадали правильно и дали ему миску с горячей водой, которую китайцы считают полезнее холодной. Де лас Кортес не привык пить горячую воду и продолжал пантомиму, надеясь, что ему дадут холодной воды. «Они подумали, что на самом деле я прошу о чем-то другом, — сообщает он, — поэтому принесли мне немного табака, чтобы я покурил». Де лас Кортес хотел воды, а не табака, и в любом случае иезуиту не разрешалось курить. Он снова попытался объясниться, и в конце концов развеселившая китайцев шарада была разгадана. Ему подали чашку не с холодной или горячей водой, а с тем, что он описывает как «горячую воду с травой под названием ча». Так произошло первое знакомство де лас Кортеса с чаем. Чаю еще предстояло проникнуть в европейское общество, но табак к 1625 году крепко прижился на китайском побережье.

Именно провинция Фуцзянь считается родиной табака в Китае. Табак прибывал на китайских кораблях, следовавших из Манилы через несколько портов, самым важным из которых был Мун Харбор, обслуживающий город Чжанчжоу в префектуре на южной оконечности побережья Фуцзянь. Фан Ичжи, блестящий ученый XVII века, увлеченный познанием внешнего мира, побывал в Фуцзяни в 1610-х годах — примерно за три десятилетия до того, как он пробрался сюда под видом бродячего лекаря, чтобы скрыться от маньчжурских армий, наводнивших Южный Китай в 1645 году. Фан упоминает семью Ма из Чжанчжоу как крупнейших переработчиков табака. Они явно преуспели в торговле новым товаром, который распространялся по стране со скоростью лесного пожара «Он постепенно охватил все наши земли, так что теперь каждый носите собой длинную трубку и глотает дым, предварительно разжигая ее с помощью огня. Некоторые предаются пьянству». Для обозначения табака Фан использует слово danrouguo, «плод растения danbagu». Данбагу — так китайцы на Филиппинах называли табак. Это грубая транслитерация испанского tabaco, а испанцы, в свою очередь, переделали его из карибского слова, обозначающего полую тростниковую трубку, которую жители Карибов начиняли измельченными табачными листьями и раскуривали. Данбагу звучало по-иностранному и неуклюже, поэтому китайцы адаптировали свое слово у ап (дым) и придумали выражение chiyan (поедание дыма). Китайский автор конца XVII века, оглядываясь назад, предположил, что именно японцы ввели слово уап (по-японски ей) для обозначения курения. Это вполне правдоподобно, поскольку Япония была одной из отправных точек на третьем маршруте поставок табака в Китай. Однако японское еп первоначально заимствовано из китайского языка, так что почти невозможно разобраться, как это слово циркулировало между двумя культурами, причем обе продолжали его использовать[27].

Китайские интеллектуалы ломали голову над вопросом, откуда изначально взялся табак. Одни предполагали, что он произрастает на Филиппинах, поскольку именно оттуда его доставляли в Фуцзянь. Другие подозревали, что жители Филиппин «получали семена с земель по ту сторону Великого Западного океана» — этим расплывчатым термином обозначали дальние края, откуда пришли европейцы. Тысячи жителей Фуцзяни, которые торговали с испанцами в Маниле, знали, что те пересекали Тихий океан из места под названием Ямейлия (Америка), и, возможно, догадывались, что именно оттуда взялись и семена. Но эти люди не вели дневников и не публиковали записок. Когда дело доходило до знаний о табаке, пропасть между интеллигенцией и простыми людьми в Китае XVII века была так же велика, как и в Европе.

Из Фуцзяни привычка к курению распространилась вглубь страны и вверх по морскому побережью. По словам проницательного мемуариста Е Мэнчжу, в 1630-е годы она добралась до Шанхая. «Табак приходит из Фуцзяни, — начинает Е Мэнчжу, не утруждая себя догадками, откуда он взялся первоначально. — В юности я слышал, как мои дедушки говорили, что в Фуцзяни есть табак и если его курить, то можно опьянеть, поэтому его называли „сухим вином“. В наших краях его не было. — Затем он объясняет, что в конце 1630-х годов некий Пэн посадил немного табака в Шанхае. — Я не знаю, откуда у него семена, но он вырастил их здесь, собрал листья, высушил их в тени и попросил рабочих нарезать их на нити. Затем он отдал их бродячим торговцам для продажи где-нибудь. Местные жители не осмеливались пробовать это на вкус». Запрет на выращивание табака в Пекине, выпущенный в 1639 году, был введен и в Шанхае. По сообщению Е, в запрете было сказано, что «только бандиты употребляют табак, чтобы защититься от холода и сырости, поэтому жителям не разрешается выращивать его, а торговцам — продавать. Любой нарушитель будет наказан так же сурово, как и по закону о запрете на ведение дел с иностранцами». Запрет возымел действие в Шанхае. Пэн был первым, кого осудили, что отбило у всех остальных охоту выращивать табак, хотя и ненадолго. Как свидетельствует Е, уже через несколько лет солдаты поголовно курили табак, и вскоре уличные разносчики снова продавали его по всей стране. Табак стал прибыльным для произ-родителей, но все же не вытеснил хлопок в качестве основной товарной культуры Шанхая. «Табака здесь выращивается очень мало», — замечает Е в конце своего обзора.

Основными маршрутами поставок были Макао — Гуандун и Манила — Фуцзянь, но табак поступал в Китай более сложным путем. Начинаясь в Макао, он включал в себя четыре этапа. Первый — из Макао в самый южный японский порт Нагасаки. Португальские купцы, отплывавшие из Макао, везли с собой табак, к великой радости японцев. Ричард Кокс, глава здешней английской фактории, был поражен новой модой на табак. «Странно видеть, — отмечает Кокс в дневнике, — как эти японцы, мужчины, женщины и дети, одурманены травой; и ведь не прошло и десяти лет с тех пор, как ее впервые начали употреблять». В записи от 7 августа 1615 года он сообщает, что местный правитель запретил курение и приказал выкорчевать все посадки табака, но безрезультатно. Табак без особых усилий проник в японскую культуру. Никакой официальный запрет не смог это остановить.

Замечание Кокса о том, что не прошло и десяти лет с тех пор, как японцы начали употреблять табак, позволяет нам датировать появление растения в этой стране примерно 1605 годом. Однажды оказавшись в Японии, табак шагнул дальше — в Корею. Переход был стремительным, если судить по комментарию голландца, потерпевшего кораблекрушение у тех берегов в 1653 году. Когда он удивился, увидев курящих местных жителей, ему объяснили, что они курят nampankoy, или «растение nambano (natnban, «южный варвар», как японцы называли португальцев), уже на протяжении полувека. На третьем этапе табак проник из Кореи в Маньчжурию. Маньчжуры так быстро стали заядлыми курильщиками, что французский миссионер в XIX веке счел курение одним из «обычаев», которые маньчжуры привили китайцам. Хунтайджи, правивший маньчжурами за десятилетия до завоевания ими Китая, был недоволен тем, что этот обычай укоренился среди его людей. Когда в 1635 году хан узнал, что его солдаты продавали свое оружие, чтобы купить табак, он тотчас ввел запрет на курение.

Хунтайджи не единственный правитель, обеспокоенный экономическими последствиями курения, и не самый неэффективный в борьбе с пагубной привычкой. Двумя годами ранее султан Мурад IV объявил вне закона производство, продажу и потребление табака (а также кофе) по всей Османской империи, ужесточив прежние запреты и карая за их нарушение как за тяжкое преступление, но это никак не подействовало на его солдат. Годом раньше датский король Кристиан IV запретил ввоз табака в Норвегию как вредного для здоровья его подданных продукта; 11 лет спустя он отменил запрет как не имеющий законной силы. Хунтайджи сделал то же самое двумя годами ранее. Султан Мурад свой указ так и не отменил, хотя его смерть в 1640 году означала, что запрет перестал действовать раньше, чем в Норвегии и Маньчжурии.

Последним этапом на третьем маршруте был транзит из Маньчжурии на северо-восток Китая, прежде всего в Пекин. Там табак был известен как «южная трава», хотя его прибытие через северо-восточную границу заставило некоторых китайцев думать, что это растение родом из Кореи. К 1637 году в Пекине по самым выгодным ценам продавали два вида табака — фуцзяньский и маньчжурский. Именно здесь Янь Шикую» подхватывает нить рассказа, и появление пустынных рябков вызывает его подозрение, что курение связано с маньчжурской угрозой на границе. Таким образом, третий маршрут представляет собой цепочку звеньев: всемирная империя португальцев, простирающаяся от Бразилии через Гоа в Индии вплоть до Японии; региональная торговая сеть из Японии в Корею; система обмена внутри Корейского полуострова с доставкой товаров до самой Маньчжурии; трансграничная торговля между Маньчжурией и Китаем, которая позволила маньчжурам благодаря прибыльной торговле табаком и другими товарами, такими как золото и женьшень, профинансировать окончательное завоевание Китая в 1644 году.

Европейцы XVI века размышляли, что это за новое и непонятное явление — табак. Китайские писатели XVII века бились над той же проблемой.

Взять хотя бы Яо Лю, малоизвестного писателя, чья «Книга росы» — ныне большая редкость. В первой половине книги Яо излагает свои взгляды на древние материи; в конце он размышляет о современных вещах, и именно там мы находим рассуждения о danbagu. Яо полагает, что его читатель не осведомлен о курении, поэтому объясняет; «С помощью огня вы поджигаете полную чашу табака, затем подносите трубку ко рту. Дым проходит через черенок трубки и попадает вам в горло». Эффект от вдыхания дыма он сравнивает с опьянением, ссылаясь на другое название danbagu — «опьяняющий напиток с золотой крошкой». Он считает местом происхождения табака филиппинский остров Лусон, а Мун Харбор с портом Чжанчжоу — пунктом его ввоза. Яо отмечает, что фермеры Чжанчжоу научились выращивать табак так хорошо, что «теперь здесь его больше, чем на Лусоне, поэтому они отправляют его туда для продажи». Однако заядлые курильщики чувствовали, что местный табак не идет ни в какое сравнение с лусонским, — точно так же, как филиппинцы ставили свой табак ниже американского, а англичане считали свой слабее виргинского. В Китае фуцзяньский табак считался лучшим. «Люди в долине Янцзы и внутренних районах провинции Хунань выращивают эту культуру, — сообщает другой китайский писатель, — но их растениям не хватает желтого оттенка и тонкости листьев табака Фуцзяни». Тем не менее даже этот второсортный табак находил свой рынок сбыта.

Не всем китайским интеллектуалам пришлась по душе идея о том, что столь замечательное растение может иметь чужеземные корни. Некоторые хотели думать, что оно всегда произрастало в Китае, поэтому тщательно изучали обширные записи прошлого — культурное хранилище здравого смысла, — надеясь обнаружить, что табак все-таки был китайским продуктом. Поэт-художник By Вейе не был согласен с распространенным мнением о том, что «в древние времена о курительном растении ничего не слышали». Он нашел в официальной истории династии Тан фразу о «священном огне» и привел ее в доказательство того, что китайцы курили уже в IX веке. Мода на курение в XVII веке стала просто возрождением обычая. Конечно, это было заблуждением, но так Bу пытался примириться с иностранным происхождением табака — пытался, по сути, отрицать реальность транскультурации, полагая, что практика курения — исконно китайская.

Более эффективный способ найти табаку в Китае законную культурную нишу заключался в том, чтобы дать ему место в китайской медицине. В конце концов, эта трава способна оказывать мощное воздействие на организм, так почему бы не включить ее в существующую систему медицинской ботаники? Яо Лю считал, что табак «может блокировать малярийные испарения». Он также сообщил, что втирание в кожу головы кашицы из табачных листьев избавляет от вшей. Фан Ичжи признавал, что табак обладает лекарственными свойствами, хотя и опасался, что его высушивающие свойства небезопасны. «Его можно применять для удаления сырости, — допускает он, — но при длительном употреблении он обжигает легкие. Другие лекарства в большинстве случаев не оказывают такого эффекта. Те, кто страдает от табачного отравления, внезапно извергают желтоватую жидкость и умирают».

Самую раннюю и точную медицинскую оценку воздействия табака дает влиятельный врач и писатель начала XVII века из Ханчжоу Чжан Цзебинь. Классифицируя это новое растение, он ошибочно решил включить табак в свою фармакопею наряду с растениями, произрастающими в болотистых условиях. Чжан нумерует записи в своей книге, и абзац о табаке появляется между записями «77» и «78» под заголовком, который можно трактовать как «77+». Чжан начинает с описания вкуса и свойств табака. Затем сообщает, какие недуги может излечить табак и при каких состояниях его следует избегать. Он ссылается на свои записи об орехе бетель, отмечая, что оба растения вызывают привыкание, особенно среди южан, но орех бетель более мягкий и лучше подходит для лечения заболеваний желудочно-кишечного тракта.

Чжан признается, что пробовал табак, как и подобает настоящему ученому-экспериментатору. Однако он не стал энтузиастом курения. Чжан оценил вкус как едкий, а ощущение, возникающее после нескольких затяжек, описывает как разновидность опьянения, не доставляющего удовольствия. Он обнаружил, что эффект длится довольно долго. Тем, кто хочет избавиться от дурмана, Чжан советует нить холодную воду или принимать очищенный сахар. Это сильные вещества «инь», которые могут противодействовать мощному «ян» табака. Чжан допускает, что в умеренных дозах табачный «ян» помогает организму избавиться от мокроты, устранить застойные явления, согреть внутренние органы и ускорить кровообращение. Однако переизбыток зелья принесет больше вреда, чем пользы, хотя этим табак ничем не отличается от любого другого лекарственного растения.

Табак постепенно избавился от связанных с ним причудливых предубеждений — фармакологических и ботанических, забылись и мрачные предсказания о рвоте желтоватой жидкостью. После того как запрет отменили, в Китае закурили все поголовно. Дун Хан, шанхайский эссеист конца XVII века, размышляет, как это произошло. Дун отмечает, что до 1640-х годов за пределами провинции Фуцзянь курили только один или два процента людей. Однако впоследствии курение распространилось по всей дельте Янцзы, сначала в городах, а затем и в деревнях, поначалу среди мужчин, потом и среди женщин. Согласно этикету гостям при встрече предлагали закурить. Ду не отвечает на вопрос, почему так вышло, молчит он и о том, стал ли сам курильщиком. Он лишь недоумевает: «На самом деле никто не знает, почему люди меняют свои обычаи».

Другие авторы делятся похожими наблюдениями о быстром распространении курения среди всех классов, возрастов и обоих полов. Как выразился один фармаколог, «среди тех, кто находит удовольствие в курении, нет различия между высоким и низким статусом, между мужчиной и женщиной». Даже очень юные создания, особенно в провинции Фуцзянь, приобщались к вредной привычке. Европейцы, посещавшие Китай в XIX веке, поражались при виде девочек восьми-девяти лет, которые носили трубки и табак в карманах и сумочках. Если они сами еще не курили, то, по крайней мере, обзаводились аксессуарами, необходимыми, чтобы казаться взрослыми.

Женщины из высшего общества тоже увлекались курением. О необычных привычках элегантных женщин мы узнаем из наблюдения, сделанного писателем XVIII века. Он рассказывает об обычаях элиты Сучжоу, оживленного торгового и культурного центра в дельте Янцзы. Оказывается, знатные дамы Сучжоу курили с самого утра до поздней ночи. Учитывая плотный график их светской жизни, привычка к курению влияла на то, как проходил их день, особенно утренние часы. Автор пишет, что элегантные женщины Сучжоу отказывались вставать с постели, пока не выкурят несколько трубок табака. Поскольку это затягивало долгую, но необходимую процедуру укладки волос и макияжа перед выходом из дома, они приказывали своим служанкам делать им прически во время сна. Так они могли выкроить время для утреннего курения в постели. Довольно трудно представить себе такую сцену.

Китайские женщины, возможно, курили так же самозабвенно, как и мужчины, но считалось, что их тела устроены по-другому. Эффект от курения напрямую связан с физиологическими различиями между мужчинами и женщинами. Обладая энергией «ян», мужчины лучше приспособлены выдерживать жар при курении. «Ян» их тела противодействовал «яну» табака. Влажная женская энергия «инь» могла пострадать от нагревательного эффекта такого большого количества «ян». Женщине нужно было защитить себя от естественного избытка «ян», возникающего при курении. Строго говоря, проблема заключалась не только в гендерной принадлежности; врачи давали тот же совет пожилым мужчинам с ослабленным природным «ян». «Ян» табака можно было уменьшить, втягивая дым через удлиненный чубук. Китайская трубка была похожа на трубки коренных американцев, как и ранние образцы трубок в Европе, но чубук китайских трубок становился все длиннее и длиннее, и это очень усложняло процесс курения для женщин. Поэтесса XVIII века, известная только как Жена мастера Лю, шутит о неудобстве курения такой трубки в своей гардеробной:

Смягчить жар табака можно было и охлаждением дыма путем пропускания его через самое инь-сущее вещество — воду, отсюда и привлекательность кальяна. В отличие от кальяна Османской империи, водяная трубка в Китае предназначалась исключительно для женщин. Искусно изготовленная водяная трубка даже стала признаком элегантной женщины. К XIX веку ни одна модница не снизошла бы до того, чтобы затянуться трубкой с обычным чубуком. Такие трубки курили исключительно мужчины и представители низших классов. Тот же механизм моды заработал, когда в начале XX века появились фабричные сигареты и началась их затяжная борьба с трубками. Мужчина мог бы затянуться сигаретой, но женщина здорово рисковала. Однако к 1920-м годам искушенную горожанку уже не застали бы за курением трубки. Она осталась уделом деревенских старух.

Женщины впустили привычку к табаку в свою жизнь, так же поступали и мужчины. Люди благородного происхождения особенно тщательно следили за тем, чтобы их курение соответствовало требованиям светской жизни. Пристрастившись к табаку, они хотели, чтобы курение рассматривалось как часть привычек джентльмена, а не простолюдина. Учитывая, что вокруг уже курили все, не сразу стало понятно, как этого добиться. Но постепенно был выработан набор обычаев, придающих курению налет особой изысканности. Для начала нужно было покупать табак дорогих марок — считалось, что именно цена отличает знатока от обычного потребителя. Однако этого барьера между элитой и простонародьем было недостаточно, поскольку любой, у кого водились деньги, но отсутствовал вкус, мог войти в элитарный круг. Курение следовало обставить ритуалами, которые отличали бы элегантного джентльмена от богатого мужлана. Благородные люди должны были демонстрировать свое пристрастие к табаку иначе, чем обычные курильщики.

Самовыражение с помощью табака стало признаком хорошего тона. Элегантные мужчины, заявлял один из светских хроникеров, «не могут обойтись без курения даже ненадолго, и до конца своей жизни они никогда не устанут от этого». Зависимость считалась не физическим недостатком, как мы считаем сегодня, а признаком страстного ума. Джентльмен курил не только потому, что ему это нравилось; всем нравилось курить. Он курил, потому что чувствительная натура превращала его в уапке, «гостя табака» или «раба табака». Утонченный мужчина воспринимал желание курить как достойное уважения побуждение, то, без чего не могла обойтись его чистая душа. Нам это покажется высокопарным объяснением того, что мы называем никотиновой зависимостью; но для китайской элиты это значило нечто большее. Это был признак социального статуса, глубоко укоренившийся в особых культурных нормах позднеимперского Китая.

Вокруг этой потребности выросла элитарная культура курения, к воспеванию которой были привлечены поэты. С XVI и XVII веков сохранились сотни стихотворений о табаке. Известный поэт Шэнь Дэцянь сочинил целый цикл таких стихов, в которых курение предстает как самое утонченное удовольствие и элегантнейшее развлечение совершенно недоступное пониманию простолюдинов. Если (последние и фигурируют в строках, то только как слуги, но никогда как курильщики. Вот как он описывает свою трубку из слоновой кости:

Дым, в свою очередь, дарует поэту образ, связывающий курение с облаками, небесным царством даосских бессмертных и даже с космосом, — все это далеко за пределами обычного человеческого опыта. Другой поэт сравнивает табачный дым с благовониями перед алтарем предков:

Эти стихи вошли в антологию поэзии и прозы, полностью посвященную теме курения. Сборник составил в XVIII веке Чэнь Цун, праздный дворянин, проживавший к западу от Шанхая. У Чэня была репутация поэта, но широкую известность ему принесла книга «Руководство по табаку». Курение было главной страстью его жизни, и доступно объяснить эту страсть он мог лишь воображаемой связью с прошлой жизнью. Он размышляет о том, что когда-то наверняка был буддийским монахом и «зажигал благовония в прошлой жизни», вот почему его тянет вдыхать горящие испарения в жизни настоящей. Он составляет антологию творчества выдающихся поэтов, таких как Шэнь Дэцянь, но включает и стихи, которые заказал своим друзьям специально для этого сборника. Один друг откликнулся на его приглашение, описывая Чэня («моего гостя»), пришедшего к нему домой. Разумеется, вежливость требует, чтобы он предложил визитеру закурить:

Если Чэнь Цун прославился как литературный летописец курения, то Лу Яо зарекомендовал себя как судья в вопросах вкуса. Его «Руководство по курению» 1774 года представляет собой пособие, посвященное курительным практикам, и азбуку элегантного курения. «В наши времена вы не найдете ни одного некурящего благородного человека. — заявляет Лу. — Без спиртного и еды они еще могут обойтись, но без табака не проживут и дня». Поскольку курили все поголовно, было важно, чтобы джентльмен отличался манерой курения от деревенского жителя. Курение было частью личности, и с его помощью нужно было подчеркнуть социальный статус Таким образом, в своей книге Лу ассоциирует курение с элегантностью. Он составляет список правил поведения при курении-, когда курить уместно, а когда это табу; когда следует сдерживать желание закурить, а когда можно дымить без оглядки. Он отмечает, что «даже у женщин и детей в руках трубки», но инструкции составлены не для них. Они предназначены для людей его круга.

Лу упоминает определенные случаи, когда не возбраняется закурить: после пробуждения, после трапезы и при приеме гостей. Он также выступает за курение как стимулятор писательской работы, что практиковали многие его современники. «Когда вы смачиваете чернила и облизываете кисть, сочиняя стихи, и просто не можете отпустить мысли на волю, напевайте в тихой медитации и вдыхайте немного хорошего табака: это принесет облегчение». Однако в некоторых ситуациях курение совершенно недопустимо: при прослушивании струнной музыки, созерцании цветущей сливы, выполнении ритуальной церемонии. Лу напомнил своим читателям, что курение определенно неуместно, когда вы предстаете перед императором. Нельзя отвлекаться на курение и в пылу любовных утех с «красивой женщиной», под которой он подразумевал отнюдь не жену.

Книга Лу полна практических советов. Не курите во время езды верхом. Можно заткнуть кисет с табаком и трубку за пояс, чтобы закурить сразу по прибытии на место, — если забудете взять с собой табак, это может впоследствии поставить вас в неловкое положение, — но не закуривайте, пока не слезете с лошади. Точно так же не стоит закуривать во время прогулки по опавшим листьям или возле вороха старой бумаги. Лу дает и полезные рекомендации по этикету. Не курите во время откашливания мокроты или при одышке. Если вы пытаетесь раскурить трубку, а она не поддается, просто отложите ее в сторону. Другими словами, не позволяйте курению портить впечатление о вас. И напоследок стратегический совет для тех, кто утомлен общением. Если в доме гость, которого вы предпочли бы выпроводить, не вынимайте табак Иначе гость задержится еще на какое-то время.

Элегантная привычка к утонченному потреблению неожиданно трансформировалась в XIX веке в нечто непредсказуемо иное: опиумную зависимость. Мак, из которого получают опиум, имел, как и табак, иностранное происхождение, хотя давно использовался в Китае как дорогое лекарство для облегчения целого ряда недугов — от запоров и спазмов в животе до зубной боли и общей слабости. Однако его не курили, а принимали в виде таблеток или тонизирующего средства. Значительное количество опиума под безобидным названием «лекарство из гибискуса» поступало в императорский дворец во времена позднего правления династии Мин, где он использовался из-за своих лечебных свойств, а не как рекреационный наркотик Учитывая понимание, что любое снадобье, попадающее в организм, влияет на самочувствие, грань между лекарством и наркотиком не была четко проведена.

На рубеже XVII века голландцы начали ввозить опиум из Индии в Юго-Восточную Азию, где продавали его как стимулятор настроения, используемый, в частности, для поднятия боевого духа в войсках. Считалось, что опиум наделяет солдат бесстрашием. Королю Тернате, одного из Островов пряностей, который владел огромными плантациями гвоздики, VOC в 1605 году преподнесла в дар порох и шесть фунтов опиума, чтобы склонить его к торговым отношениям. И порох, и опиум могли пригодиться в войнах против его противников. Когда десятью годами позже мусульмане на юге Филиппин сражались с испанцами, рассказывали, что наемник, посланный убить испанского командира, проявил чудеса храбрости, приняв опиум перед выполнением задания.

Потребление опиума расширилось, только когда его соединили с веществом, способным доставлять наркотик в приятной на вкус форме, и этим веществом оказался все тот же табак. Замачивание листьев табака в растворе, полученном из сока опийного мака, позволяло создать гораздо более крепкую курительную смесь. Этот «подправленный» продукт назывался мадак, и его использовали больше как сильнодействующую версию табака, чем как наркотик. Эта практика зародилась среди китайцев, торговавших с голландцами на Тайване, где те ненадолго обосновались до 1662 года. Оттуда она проникла в Китай. Чэнь Цун предположил, что продукт доставляли тем же маршрутом, что и табак, через Мун Харбор из Манилы, но заслуга во внедрении наркотика принадлежит скорее голландцам, чем испанцам, — еще одна ниточка в паутине Индры XVII века.

Опиум и табак имели две общие черты. Обе смеси курили, и обе попали в Китай из далеких мест через руки иностранцев. Лу Яо и Чэнь Цун решили, что этого достаточно, чтобы оправдать включение опиума в свои руководства по) табаку, хотя к концу XVIII века опиум уже не курили как мадак. Его употребляли самостоятельно, поджигая маленькие комочки в чаше курительной трубки, наклоненной над масляной лампой, а затем вдыхая дым через мундштук. Современный способ употребления опиума обрел свою форму.

Из того, что Чэнь Цун узнал об опиуме, — он был не просто более сильнодействующей формой табака. Чэнь подчеркивает это, цитируя анонимное описание опиумного опьянения как «царства совершенного счастья»: «Как мне описать прелести опиума? Его запах ароматный, вкус сладковатый, и он хорошо справляется с утомленным духом и меланхолией. Как только я ложусь и опираюсь на подлокотник, чтобы вдохнуть опиума, мой дух возрождается, голова проясняется, а зрение становится острее. Затем моя грудь расширяется и возбуждение удваивается. Через некоторое время мои кости и сухожилия чувствуют усталость, а веки тяжелеют. В этот момент я взбиваю подушку и лежу в полном покое, ни о чем не заботясь», — на что Чэнь скептически отвечает: «О, неужели?». Лу Яо тоже с подозрением относится к этой сильнодействующей форме «дыма». Он даже воскрешает призрак смерти от курения, отвергнутый китайской табачной мудростью столетием ранее.

В опиумное «царство совершенного счастья» многие китайцы отправились во время следующей великой волны глобализации, в XIX веке, когда английские торговцы привезли опиум из Индии в Китай, чтобы компенсировать дефицит торгового баланса, возникший из-за покупки большого количества чая (они также начали разбивать чайные плантации в Индии, чтобы сократить расстояние и, следовательно, стоимость транспортировки). Китайские торговцы продавали в розницу этот прибыльный товар, распространяя по всей стране. Опиум проникнет во все слои общества, точно так же, как табак, но вызовет гораздо более тревожную транскультурацию, которая до сих пор преследует китайцев в воспоминаниях об их прошлом и служит вечным символом виктимизации Китая Западом.

Успешное проникновение опиума в культуру Китая иллюстрирует стихотворение, в котором используются все стандартные даосские тропы табачной поэзии для одомашнивания наркотика. Стихотворение опубликовано в небольшой брошюре под названием «Сборник соболезнований», предлагающей поэтические выражения скорби в связи со смертью друга. Каждое послание составлено в соответствии с конкретным случаем. Стихи в последнем разделе объединены причиной смерти. Стих, связанный со смертью от передозировки опиумом, показывает, насколько глубоко вкус к наркотику укоренился в культуре, которая его приняла:

Романтика опиума давно исчезла. Между тем долгая эра глобального табакокурения стремительно приближается к концу. Но следует помнить, что мы отвернулись от курения совсем недавно. Тогда, в 1924 году, табак не считали чем-то достойным осуждения, и уж тем более никто не думал от него отказываться.

Немецкий эрудит Бертольд Лауфер в том же году опубликовал свой памфлет об истории табака в Азии, завершив его восхвалением курения. «Из всех даров природы табак остается самым мощным социальным фактором, самым эффективным миротворцем и величайшим благодетелем человечества. Он породнил весь мир и объединил его общей связью. Из всех предметов роскоши он самый демократичный и самый универсальный; он внес значительный вклад в демократизацию мира. Само слово проникло в языки всех народов земного шара, и его понимают везде». Хотя сегодня курильщиков все еще сотни миллионов по всему миру, мы больше не разделяем бравурного оптимизма таких заявлений. Удовольствие и здоровье теперь идут в разных направлениях.

Однако по мере того как в XVII веке росло мировое сообщество курильщиков, они не стеснялись выражать свой восторг по поводу того, что открыли для себя прелести табака, забывая упомянуть о расплате за это удовольствие. Одним из самых ярких и неожиданных проявлений восторга стал табачный балет, исполненный жителями итальянского Турина в 1650 году. Первый акт балета открывает труппа горожан, одетых в местные костюмы, они танцуют и поют хвалу Богу за то, что он даровал человечеству такую чудесную траву. Возможно, драматург почерпнул идею для этой сцены из иллюстраций индейских обычаев в книгах об Америке, популярных у европейских читателей. Экзотические публичные демонстрации обычаем коренных американцев сами по себе были в моде, особенно если находились настоящие туземцы для их исполнения. Йохан Мауриц, сколотивший состояние на плантациях в Бразилии и пустивший его на строительство роскошной резиденции в Гааге, где ныне находится музей Маурицхёйс, включил в церемонию открытия дворца танец Одиннадцати бразильских индейцев на мощеной площади перед зданием. Во втором акте табачного балета появляется еще одна труппа горожан. Они одеты в костюмы разных народов мира. Конечно, для пантомимы требовалось, чтобы кто-то был в китайском костюме. На тарелке ван Мертена изображен курящий китаец, так что наверняка хоть один из них был и в туринском балете. В заключительной сцене представители мировых культур дружно направляются в Школу курения, где садятся в кружок и умоляют первую труппу рассказать им обо всех достоинствах табака.