Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира

8 КОНЕЦ ПУТИ: ЧЕЛОВЕК НЕ ОСТРОВ

Нет человека, который был бы как остров, сам по себе». Это изречение из «Обращений к Господу в час нужды и бедствий» английского поэта и богослова Джона Донна. Донн записал эти размышления о бремени христианской веры в 1623 году, будучи смертельно больным, в свой «час нужды и бедствий». Его «Медитация 17» («По ком звонит колокол») содержит фрагменты проповедей, наиболее известные сегодня, в том числе «Человек не остров». Донн вставляет метафору в более широкий контекст: «Нет человека, что был бы сам по себе, как остров; каждый живущий — часть континента; и если море смоет утес, не станет ли меньше вся Европа, меньше — на каменную скалу, на поместье друзей, на твой собственный дом». Донн заявляет: «Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством». В конце этой медитации он возвращается к звону колокола, с которого и начинал. «А потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол, — заключает он. — Он звонит и по тебе»[35].

Когда Донн записывал эти строки, он размышлял о состоянии своей души, а не о состоянии мира. Он боялся собственной смерти, но вместе с этим страхом испытывал духовную ответственность за благополучие каждой заблудшей души, не только своей. Для историка, обозревающего 1623 год, метафора острова и континента — понятная островитянам-британцам, которые помимо прочих угроз опасались нападений с материка, — воспринимается сильнее, чем теология, на которой она зиждется. Для своих медитаций Донн выбрал язык географии, одной из наиболее динамичных новых областей исследований XVII века. Тенденцией в этой академической дисциплине было создание глобальной системы знаний об океанах и континентах, и составление все более полной карты мира, служит Донну моделью для размышлений о духовных связях, которые соединяют между собой всех членов человеческого сообщества, распространяясь как всемирная паутина. По мере того как наполнялся его духовный мир, на карте появлялось все больше и больше частичек земного мира. Метафора острова и континента неслучайно пришла в голову Донну в тот момент, когда европейцы все активнее перемещались по земному шару и приносили свои новые знания обратно в Европу — или, если на то пошло, в Азию, где китайские и японские картографы XVII века тоже начали рисовать удивительные новые образы мира.

Воображение Донна в 1623 году включало и другие своевременные образы. В той же медитации он создает образ перевода. Донн заявляет, что смерть — это не утрата, а переход души в другую форму. «Когда умирает один человек, одна глава не вырывается из книги, — пишет Донн, — а переводится на иной, лучший язык; и каждая глава должна быть переведена таким образом». Смерть приходит во многих формах, и поэтому «немало переводчиков трудится у Господа; но Божья рука видна во всяком переводе».

Донн смотрел на все с теологической точки зрения, но как поэт мыслил образами, привлекшими его внимание в ту эпоху. Образ переводчика был одним них. За время жизни самого Донна британцы и голландцы организовали свои Ост-Индские компании, рассылавшие торговые экспедиции по всему земному шару. Куда бы ни направлялись их корабли и люди, им приходилось, как выразился Бонтеке по прибытии на Мадагаскар в 1625 году, «вести разговоры с жителями». Удача, даже выживание зависели от того, знал ли кто-нибудь на борту, на каком языке говорить с местными. Донн заявляет, что у Бога трудится немало переводчиков; точно так же и торговым корпорациям приходилось нанимать много переводчиков, чтобы вести диалог, и зачастую — сразу на нескольких языках. Число переводчиков неуклонно росло по мере расширения торговых сетей и появления торговых факторий в самых разных местах. К 1650-м годам более 40 тысяч человек ежегодно отправлялись на кораблях VOC в Азию. Тысячи людей отплывали на других кораблях. Многие усвоили хотя бы одну форму местного пиджина в местах, куда их забросили путешествия. И многие из них стали переводчиками.

Порой трагедии во время путешествий вынуждали моряков вроде Яна Велтеври заговорить на иностранном языке — другого выбора у них просто не было. Кто-то целенаправленно изучал иностранный язык, чтобы приспособиться к новым условиям. Когда итальянский миссионер Анджело Кокки переправлялся с Тайваня в Фуцзянь в конце 1631 года, он взял с собой китайского переводчика. Кокки изучал китайский язык в Маниле, но понимал, что неспособность объясниться сразу, как только он доберется до Китая, грозит ему как минимум высылкой из страны. Ведь перевод — это не просто знание правильных слов для обозначения понятий на другом языке, это перенос идей между языками и умение формулировать ожидания с помощью слов.

Так что там с китайским переводчиком Кокки? Как он пришел к изучению испанского языка? Может, он давно поселился в Париане и освоил язык в испанской колонии — Маниле? Или обратился в христианство и выучил испанский язык в общении с миссионерами? Изучал ли он этот язык или приобрел его в результате ежедневного использования? Как бы то ни было, в конце концов ему пришлось переводить на китайский, но не испанцу, а итальянцу, который, а салю очередь, выучил китайский язык во время учебы в семинарии в Саламанке. К 1631 году ни одна торговая компания или миссия не могла обойтись без «нескольких переводчиков», среди которых встречались те, кто владел многими языками и ловко переключался с одного на другой.

В «Медитации 17» нынешнему читателю Донна бросается в глаза еще одна метафора. Донн, одержимый собственной греховностью, стремился использовать ее как побуждение для восхождения к вере. Чтобы добиться этого преображения, он советует себе и своим читателям изменить отношение к таким понятиям, как удовлетворенность и страдание. «Горе есть сокровище», — говорит нам Донн, и чем больше этого горя у человека, тем лучше. Но оно должно быть подобающе направлено, чтобы принести хоть какую-то пользу. И здесь он толкует о бесполезном сокровище — серебре. «Если, отправляясь в путешествие, человек берет с собой сокровище: слитками или россыпью, но при том у него нет при себе разменной монеты, что толку от сокровища — им не расплатишься в дороге. Беда — такое же сокровище по сути своей, но что пользы от нее в качестве разменной монеты, хоть она и приближает нас к нашему дому — небесам». Единственное, что убеждает нас превратить слитки нашего горя в монету религиозного понимания, изрекает Донн, — это звон колокола, предвестник смерти.

Интересно, что Донн обратился ко взаимосвязи между слитками и монетой в качестве метафоры горя и искупления! Серебро постоянно меняло форму, перемещаясь по всему миру. В некоторых валютных зонах, таких как Китай, слитки были самой востребованной формой. В других валютных зонах серебро по закону имело хождение в виде того, что Донн называет «разменной монетой». В Испанской Америке это была монета королевства, реал. В Голландской республике, как мы уже видели, могли иметь хождение монеты разных стран, от реала до гульдена, в зависимости от предложения.

В торговой зоне Южно-Китайского моря можно было расплачиваться и серебром в виде слитков, и испанскими реалами. Когда 8 апреля 1623 года Виллем Бонтеке попросил двух китайцев с побережья Фуцзяни доставить свинину на его корабль, он дал им 25 реалов, и они охотно взяли монеты. Слитки тоже подошли бы, потому что китайцам нужно было только серебро, но у Бонтеке его не оказалось. Как и большинство европейских государств, Соединённые провинции запретили использование неотчеканенного серебра, чтобы контролировать объем денег в обращении. Если вы хотели платить серебром в Европе, оно должно было быть в монетах. Однако за этими историческими подробностями скрывается простой факт, что в 1623 году, когда Донн искал образы, чтобы выразить накопление горя, способное побудить грешников к благочестию, в его воспаленном разуме всплыл образ бесконечно накапливаемого сокровища, серебра.

Серебро и перевод. Одинокие острова и связанные континенты. Сочиняя эти тексты, Донн понятия не имел о том, что открывает двери в свой век, но вот они: случайные порталы, ведущие нас обратно в его мир. Подозреваю, что Донн, как и Вермеер, был настолько поглощен осмыслением собственного существования, что у него не было причин думать, что люди более поздних эпох захотят что-то найти в его работах Оба они боролись с настоящим, и этого хватало. Ни тот, ни другой не готовили досье для будущих историков. Конечно, мы ничем не отличаемся от них. Мы так же поглощены настоящим и также не замечаем дверей, которые оставляем открытыми для тех, кто придет после нас и, возможно, захочет разобраться в своем мире — мире, который мы не можем себе представить, — размышляя о том, откуда он взялся.

Если Донн в 1623 году был взволнован своим открытием, что ни один человек не является островом, так это потому, что впервые в истории человечество осознало, что это относится не только к человеку. Мир больше не был скоплением изолированных территорий, разделенных настолько, что происходящее в одном месте не оказывало абсолютно никакого влияния на то, что происходило в другом. Зарождалась идея единого человечества, а вместе с ней — и возможность общей истории[36]. Теология, лежащая в основе понимания Донном взаимосвязи всех вещей, является христианской, но идея взаимозависимости присуща не только христианству. Другие религиозные и светские учения способны подкрепить тот же вывод и столь же эффективно подводят к осознанию глобальности нашей ситуации и нашей ответственности. Как по всему континенту Донна, так и в сети Индры: каждый утес, каждая жемчужина, каждая потеря и смерть, каждое рождение и обретение бытия влияют на все, с чем они разделяют существование. Подобное видение мира большинству людей открылось только в XVII веке.

Метафоры, связанные с традициями по всему миру, нужны сегодня больше, чем когда-либо, если мы хотим убедить себя и других в необходимости заняться общими задачами. Одним из мотивов написания этой книги было желание показать, что нам как биологическому виду необходимо рассказывать о прошлом так, чтобы осмыслить и признать глобальный характер человеческого опыта. Это утопический идеал — идеал, которого мы не достигли и к которому, возможно, никогда не придем. И все же он пронизывает наше повседневное существование. Если мы сможем увидеть, что история конкретного места связывает нас со всеми остальными местами и в конечном счете с историей всего мира, тогда не останется ни одного эпизода прошлого — ни холокоста, ни достижений, — который не стал бы нашим коллективным наследием. Мы уже учимся мыслить экологически. Действительно, глобальное потепление в нашу эпоху в какой-то степени продолжает разрушительное воздействие глобального похолодания в эпоху Вермеера, когда люди осознали, что грядут перемены, и даже то, что эти перемены затронут весь мир. На закате жизни голландский оружейник Ян Велтеври рассказывал корейскому другу о своем детстве в Голландии и вспоминал, как старики говаривали, когда в туманные дни холодная сырость проникала в суставы: «Сегодня в Китае идет снег». По мере того как изменение климата переворачивало мир с ног на голову, люди чувствовали, что происходящее на противоположной стороне земного шара относится и к ним.

Истории, которые я рассказал на этих страницах, вращаются вокруг влияния торговли на мир и на обычных людей. Но между миром и обычными людьми стоит государство, и на него история торговли оказала мощное воздействие. Торговля и передвижение людей и товаров в XVII веке укрепили институт государства. По крайней мере, в Европе личные владения монархов, которые когда-то опирались на верность своих вассалов, превращались в государственные структуры, обслуживающие интересы корпораций и населенные гражданами, зарабатывающими частное богатство. Образование Голландской республики — лишь один из примеров такой трансформации. Даже в странах, остающихся монархиями, таких как Британия, жестокая гражданская война превратила абсолютного правителя в конституционного монарха, уважающего коммерческие интересы. Государства не могли не воспользоваться новой экономической мощью корпоративной торговли, которая делала их самих сильнее — но и уязвимее.

Вестфальский мир 1648 года, который положил начало современному мироустройству, включал в себя несколько договоров, положивших конец затянувшимся религиозным войнам, спровоцированным расколом между католиками и протестантами, включая Восьмидесятилетнюю войну между Испанией и Нидерландами (с нею связан запрет голландцам заходить в порт Манилы). Новая система установила нормы государственного суверенитета, которые сегодня считаются основой мирового порядка: государства являются основными акторами в мировой системе, каждое государство пользуется неприкосновенным суверенитетом, ни одно государство не имеет права вмешиваться в дела другого. Государства больше не были владениями монархов, они стали структурами, которые собирали и расходовали ресурсы в национальных целях. Мы должны благодарить за этот новый порядок глобальные преобразования XVII века.

Государства, которые после Вестфальского мира обрели мощь мировых держав, получили возможность пользоваться преимуществами глобальной торговли, особенно Голландская республика, с ее мощными, хорошо управляемыми монопольными корпорациями. И все же к концу столетия голландцы были оттеснены англичанами с позиций ведущей мировой торговой державы. Тому есть много причин, среди которых французское вторжение в Нидерланды в 1672 году. Завидуя заморской торговле Голландии, французы направили в Нидерланды сухопутную армию, намного превосходящую по численности все силы, что могли выставить голландцы. Последней попыткой отчаявшихся голландцев избежать вторжения было открытие шлюзов, но это была пиррова победа, от которой Голландская республика не смогла полностью оправиться. То поражение помогло открыть дверь британской имперской экспансии и позволило Британии превзойти Нидерланды в качестве доминирующей мировой торговой державы в XVIII веке.

Рост Британской империи был обусловлен многими факторами, в том числе опиумной торговлей, которая позволила Британской Ост-Индской компании связать Индию, которую она контролировала, с рынками в Китае, где она закупала чай и текстиль. Успеху компании способствовал и вакуум власти на субконтиненте, возникший после смерти создателя Империи Великих Моголов Аурангзеба в 1707 году. Не нашлось никого, равного ему в упорстве и харизме, кто мог бы удержать империю, так что EIC удалось ловким маневром занять господствующее положение в Индии и оттуда управлять торговлей с Китаем. Имперские завоевания и торговая монополия шли рука об руку на протяжении всего XVIII века, обеспечивая британцам преимущество в глобальной торговле. VOC продержалась до конца столетия, но голландцы так и не смогли вернуть себе лидирующие позиции в мировой экономике, которые занимали в XVII веке. Победа Британии над Францией в битве при Ватерлоо в 1815 году закрепила господство Британии на континенте и изгнала Наполеона на остров Святой Елены, уже давно утративший значение как перевалочный пункт для морских судов в Южной Атлантике.

Однако в Азии история развивалась другим путем, пусть и при схожем укреплении государственного контроля. И режим Токугавы в Японии, и династия Цин в Китае укрепили свой бюрократический аппарат, установив режим более жесткий, чем при предыдущих правителях. Европейцы были так впечатлены императорской администрацией во времена династии Цин, что рассматривали Китай как образец государственной бюрократизации — вот почему слово, которое португальцы заимствовали из санскрита для обозначения китайских чиновников, стало универсальным прозвищем могущественных государственных бюрократов, «мандаринов». Япония ответила на рост глобальной торговли закрытием своих границ для всех, кроме нескольких специально назначенных голландских и китайских торговцев, в остальном придерживаясь автаркической экономической модели. Цинская династия разрешала ограниченную морскую торговлю через Кантон (вверх по реке от Макао), но маньчжурских правителей больше привлекала континентальная экспансия, чем морская мощь. Британская и Китайская империи сдерживали друг друга до XIX века, когда коммерсанты EIC подорвали экономику Китая, доставляя в Кантон груз индийского опиума, выкачивая из Китая огромное количество серебра и меняя платежный баланс в пользу Британии. Изменилось и соотношение военной мощи. Китаю потребовалось почти два столетия, чтобы оправиться от краха собственных имперских притязаний и начать восстанавливаться как мировая держава.

Давайте завершим книгу, вспомнив трех персонажей, которые повстречались нам на этом пути, и узнаем, как сложилась судьба губернатора Манилы Себастьяна Коркуэры, автора «Трактата о ненужных вещах» Вэнь Чжэньхэна и, конечно же, нашего художника и проводника на протяжении всего повествования Яна Вермеера.

Губернатор Коркуэра полагал, что его победа над китайцами в Маниле в 1640 году не только укрепит его авторитет, но и прольется на него золотым дождем королевских финансов, за которые он отвечал. Но его надежды не оправдались. За четыре года до восстания Коркуэра втянулся в противостояние со всем духовенством Филиппин, особенно ожесточенное — с архиепископом Манилы, которого губернатор регулярно изгонял, а тот так же регулярно отлучал его от церкви. Яблоком раздора ожидаемо стала торговля серебром. Несмотря на то что в колонию рекой лилось серебро, поставляемое частными торговцами, губернатор управлял чрезвычайно дорогостоящей администрацией, которая безнадежно недофинансировалась. Проблема, с точки зрения Коркуэры, заключалась в огромных финансовых привилегиях, которыми пользовалась католическая церковь на Филиппинах. Сокращение этих привилегий, рассуждал Коркуэра, решило бы для него проблему дефицита. Король Филипп предостерег его от вмешательства — возможно, напомнив, что предыдущий губернатор был убит священниками как раз за посягательство на доходы церкви.

Духовенство не считало подавление Коркуэрой китайского мятежа поводом для уступок его финансовым требованиям. Святые отцы перешли в контратаку, утверждая, что именно он своим неумелым правлением довел до восстания. Крестьяне Каламбы взбунтовались именно из-за стремления Коркуэры увеличить королевские доходы. Как сообщили они в своем донесении, если бы губернатор не душил их поборами, крестьяне не оказались бы в таком отчаянном положении и другие китайцы не решились бы на открытое восстание против злоупотреблений. Враги губернатора из числа священнослужителей не удовлетворились заявлением о его пагубном чрезмерном усердии. Они уверяли, что Коркуэра действовал исключительно в собственных интересах, а его кампания за финансовую ответственность была тщательно продуманной тактикой, призванной скрыть, что он сам был крупнейшим казнокрадом.

Подавление восстания обошлось в прямом смысле слова дорого и вынудило Коркуэру увеличить поборы. Так, он удвоил стоимость торговых лицензий для китайских торговцев. Коркуэра хотел наказать их за поддержку восстания, но это обернулось неприятными последствиями для покупателей, на плечи которых китайцы переложили свои издержки.

В результате цены выросли по всей Маниле. «Там, где раньше башмаки стоили два реала, теперь они стоят четыре», — или половину песо (монеты, равной 8 реалам), жаловался в 1644 году королевский финансовый агент в Маниле. — Пошив одежды обходится теперь в четыре или пять песо там, где раньше он стоил два песо. То же самое верно и во всем остальном, — заключил он. — Это началось и тянется с 1639 года, когда произошло увеличение бремени расходов на генеральную лицензию». Коркуэра принял плохое решение, заставив в итоге испанцев, а не китайцев, заплатить за одержанную им победу.

Не сумев сломить оппозицию против него, Коркуэра подал прошение об отставке. Покинуть свой пост он не мог до тех пор, пока не прибудет смена, поскольку новый губернатор должен изучить бухгалтерские книги своего предшественника. И поскольку церковь выдвинула против Коркуэры 59 обвинений, в 1641 году Мадрид постановил, что он должен содержаться в тюрьме до полного пересмотра дела. Его сменщик прибыл только в 1644 году, так что Коркуэра в течение трех лет находился под комфортным домашним арестом в ожидании суда. После года разбирательств новый губернатор признал его виновным по некоторым пунктам (к его преступлениям добавили потерю испанских владений на Тайване, отошедших голландцам) и оправдал по другим. Губернатор передал дело в Мадрид для вынесения окончательного вердикта. У Коркуэры были сторонники на родине, и они выдвинули встречные обвинения против церкви, что еще больше усложнило ситуацию. Дело так и не приблизилось к разрешению.

Из 59 обвинений, выдвинутых против Коркуэры, одно сводилось к тому, что он похитил предметы из драгоценного металла, принадлежавшие королю, и отправил их обратно в Испанию как часть личного состояния. В опись была включена пара из цельного золота — тарелка и кувшин, предназначенные в качестве подарка от короля Испании императору Японии в надежде на установление торговых отношений. Золотые тарелка и кувшин загадочным образом исчезли, и Коркуэру подозревали в том, что он отправил их в Испанию как свою личную собственность на судне «Консепсьон», которое затонуло у Марианских островов в 1638 году. Коркуэра решительно отрицал это обвинение, и ничего толком не прояснилось, поскольку в свое время он воспрепятствовал составлению подробной грузовой декларации. В конце концов власти Мадрида развели руками и отказались принимать решение ни «за», ни «против» Коркуэры. Все обвинения были сняты, и Коркуэра возобновил свою службу. Он был назначен мировым судьей Кордовы и закончил карьеру и жизнь на престижном посту губернатора Канарских островов.

Ни золотая тарелка, ни золотой кувшин так и не обнаружились в качестве вещественных доказательств нечистоплотности Коркуэры. Но 350 лет спустя пропажа нашлась. Когда в 1980-х годах морские археологи обследовали коралловые рифы в месте крушения галеона «Консепсьон», они обнаружили на дне океана ободок золотой тарелки — убедительное доказательство того, что Коркуэра виновен по всем пунктам обвинения.

Вэнь Чжэньхэн, ценитель ненужных вещей, мог бы занять столь же высокий пост, как и Коркуэра, если бы сумел пройти имперский экзамен. В 1621 году он успешно сдал квалификационные уездные экзамены, но, похоже, так и не смог привести свою письменную работу в строгое соответствие со стилем экзаменаторов, которому следовало подражать, чтобы поступить на государственную службу. В любом случае 1620-е годы не очень подходили для карьеры чиновника. Печально известные дворцовые евнухи коррумпировали администрацию, и всякий желающий занять пост в правительстве должен был смириться с таким положением дел или быть изгнанным, или того хуже. В 1624 году, снова провалив экзамены на уровне префектуры, Вэнь вышел из карьерной гонки и занялся тем, что ему нравилось: музицированием, постановкой опер и строительством садов в Сучжоу, центре высокой культуры потребления в эпоху поздней династии Мин. Огромное богатство семьи позволяло ему вести образ жизни эстета, который он и воспевал в «Трактате о ненужных вещах».

У Вэня был талантливый брат Чжэньмэн, и тот сдач имперские экзамены в 1622 году и продолжил бюрократическую карьеру, которая принесла почет семье, но политическую гибель ему самому, как только он выступил против фракции евнухов. Он умер в 1636 году, оставив ответственным за семью Чжэньхэна. После обязательного года траура Вэнь Чжэньхэн почувствовал, что должен последовать примеру брата. Он получил незначительный пост в Пекине, где вскоре встал не на ту сторону придворной политики и ненадолго оказался в тюрьме. Два года спустя он был назначен служить в одну из армий, защищавших северную границу династии Мин от маньчжуров. Это был 1642 год, худшее время для династии. Маньчжурские войска сосредоточились на границе и совершали молниеносные набеги на китайскую территорию, а чума, проникшая из Монголии, опустошала большую часть северного Китая. В некоторых местах, пораженных чумой, вымерли целые деревни.

Вэнь сумел уклониться от назначения и нашел предлог, чтобы удалиться домой, в Сучжоу на юге страны. Он занимался устройством своего нового сада, когда маньчжурские завоеватели достигли Сучжоу в 1645 году. Вэнь умер во время захвата города. Какое место занял бы шестидесятилетний мужчина его темперамента при новом порядке?

Биография Вэнь Чжэньхэна — лишь одна из множества историй китайских ученых, жертв краха китайского мира в середине XVII века Янь Шикунь, вице-министр, — тот, кто отметил появление табачных лавок на каждом углу пекинских улиц, — разделил похожую участь. Янь не покинул столицу в 1642 году, в отличие от Вэня. Он оставался там до весны 1644 года, когда армия повстанцев захватила город и последний император попытался убить своих дочерей, чтобы они не попали в руки повстанцев, а позже повесился на дереве за дворцом. Дочь Яня и две наложницы по примеру императора покончили с собой, но ему самому слуги помешали уйти из жизни и тайно вывезли его из павшей столицы, чтобы он мог присоединиться к силам сопротивления. Янь вернулся домой, но, когда вторглись маньчжуры, был вынужден бежать дальше на юг. Солдаты не добрались до него, как до Вэня, но это сделали агенты маньчжуров, которые предложили ему служить новому режиму. Он отклонил их пре, положение и вскоре посте этого умер в добровольном изгнании на юге.

XVII век, возможно, и объединял мир, но для таких людей, как Янь Шикунь и Вэнь Чжэньхэн, буря перемен оказалась сильнее, чем они могли вынести.

Ян Вермеер в последние годы своей жизни тоже столкнулся с лишениями. Семья никогда не процветала, но выживать удавалось за счет картин Вермеера и торговли произведениями искусства, а также благодаря деньгам Марии Тине Когда Франция вторглась в Нидерланды в 1672 году, рынок произведений искусства, который кормил Вермеера, рухнул. Торговля предметами искусства напрямую зависит от общего состояния экономики. Избыток наличных денег в голландской экономике способствовал производству этих прекрасных ненужных вещей. Домовладельцы охотно вешали картины на стенах своих жилищ и в середине XVII века буквально скупали произведения искусства — это одна из причин, почему в художественных музеях по всему миру так много голландских картин XVII века. Отток денег из экономики Делфта в 1670-х годах стал катастрофой для таких художников, как Вермеер, чье выживание зависело от продаж. Когда заказы прекратились и комиссионные иссякли, единственной возможностью прокормить семью стали кредиты. Последний зарегистрированный заем, полученный от торговца в Амстердаме (который, возможно, давал деньги под залог будущих картин), составлял тысячу серебряных гульденов — огромную сумму, непосильную для возврата. Давление этих трудностей притушило вдохновение художника. Из трех сохранившихся картин того периода — на всех изображены застенчиво музицирующие женщины — только одна более или менее приближается к прежним блестящим работам.

15 декабря 1675 года в возрасте 43 лет Вермеер скоропостижно скончался. В обращении к муниципальным властям Делфта за поддержкой, поданном полтора года спустя, Катарина свидетельствовала, что его смерть была вызвана финансовым крахом, следствием «разрушительной и затяжной войны». Ее муж оказался «не в состоянии продать что-либо из своих работ, да еще и остался с нераспроданными картинами других мастеров; в результате чего и из-за очень большого бремени содержания детей, не имея ничего за душой, он поддался такому отчаянию, принимал все так близко к сердцу, что словно впал в безумие, и за полтора дня превратился из здорового человека в мертвого». Внезапность смерти наводит на мысль, что смертельная инфекция свалила его с ног. В своем эмоциональном и подробном объяснении Катарина, вероятно, была права, полагая, что подавленное состояние мужа лишило его сил бороться. Если так, можно предположить, что убило Вермеера то же самое, что когда-то обеспечило ему карьеру: место Делфта в экономических сетях, которые простирались по всему миру. Когда они процветали, шедевры Вермеера приносили ему средства для содержания семьи и время, которое он мог потратить на завершение картины безо всякой спешки Когда все рухнуло и единственным способом раздобыть серебро стал заем, отчаяние и смерть положили конец и жизни, и творчеству.

Вермеер был похоронен на следующий день в Старой церкви, где-то недалеко от того места, которое я посетил. К счастью для семьи, Мария Тине выкупила место захоронения 15 годами ранее, когда семья была на подъеме. Мария не собиралась оказаться на пороге смерти без пристанища. Чего она никак не ожидала, так это что зять опередит ее. Хотя Ян был далеко не первой потерей. Они с женой уже похоронили троих детей. Когда могильщики подняли брусчатку, чтобы подготовить место для художника, они обнаружили тело ребенка, погребенное двумя годами ранее и не тронутое разложением. Они осторожно извлекли маленькое тельце, опустили гроб Вермеера в могилу, затем положили ребенка поверх его отца. На этот раз колокол звонил по Вермееру. Великая эпоха делфтской живописи подошла к концу, но двери, которые торговля, путешествия и войны открыли не только в этом городе, но и по всему земному шару, распахнуты и поныне.