Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира

3 БЛЮДО С ФРУКТАМИ

Вермеер написал картину «Девушка, читающая письмо у открытого окна» (илл. 3) примерно в то же время, что и «Офицера и смеющуюся девушку». Мы видим туже комнату наверху, те же стол и стул, туже женщину, даже в том же платье, и это снова его жена Катарина Болнес, по крайней мере, я так думаю. Хотя на картинах изображены разные сцены, обе рассказывают практически одну историю: романтических отношений между мужчиной и женщиной. История раскрыта в «Офицере и смеющейся девушке», где мы видим ухаживание в действии. Между тем на картине «Девушка, читающая письмо у открытого окна» представлена только женщина. Мужчина присутствует, но незримо: в письме, которое она читает. Он далеко, возможно, за полмира от нее. Девушка читает у окна, откуда льется свет, но на этот раз оно не просто приоткрыто. Окно широко распахнуто. Мужчина где-то там, по ту сторону окна, и может разговаривать с ней только через письма. Его физическое отсутствие побуждает Вермеера создавать другое настроение. Блеск непринужденной беседы сменяется внутренним напряжением, поскольку молодая женщина сосредоточена на словах, которые нам, зрителям, не позволено прочесть.

Хотя две картины имеют общее пространство и общую тему; они различаются изображаемыми объектами. «Девушка, читающая письмо у открытого окна» лаконична, но на картине больше объектов, и они как раз и создают визуальную активность. Чтобы уравновесить динамизм объектов, Вермеер оставляет стену пустой. Пустой, но далеко не безжизненной; это, несомненно, одна из самых насыщенных пустых стен в западном искусстве. Рентгенологическое исследование показывает, что первоначально Вермеер поместил на стену картину с купидоном (позже она появится на картине «Дама, стоящая у вирджиналя»), давая понять, что девушка читает любовное письмо, но затем отказался от таких очевидных символических намеков и закрасил ее. Чтобы придать комнате ощущение глубины и объема, художник использовал традиционную технику подвешивания штор: одна задрапирована на открытом окне, другая отодвинута в сторону на переднем плане, как будто для того, чтобы показать картину (обычно шторы вешали поверх картин, защищая их от света и других повреждений). Стол накрыт, на этот раз турецким ковром насыщенного цвета, — такие ковры были слишком ценными, чтобы застилать ими полы, как принято сегодня, — слегка присобранным с одной стороны, что придает сцене жизненности. И в центре стола на складках ковра наклонно стоит предмет, который, как и шляпа офицера, указывает на большой мир, куда, возможно, отправился ее возлюбленный или муж: фарфоровое блюдо под грудой фруктов.

Поначалу наш взгляд прикован к молодой женщине, но среди современников Вермеера блюдо могло бы побороться за внимание. Блюда, подобные этому, ласкали глаз, но они были редкими и достаточно дорогими, так что не каждый мог приобрести такую диковинку. Вернитесь на десятилетие или два назад, и вы заметите, как редко китайские блюда появляются на картинах голландцев, но перенеситесь на десятилетие или два вперед — и они замелькают на всех полотнах. 1650-е годы — как раз то десятилетие, когда китайский фарфор занимал свое место в нидерландском искусстве и в жизни голландцев. Фактически эти блюда положили начало новому популярному жанру живописи — натюрмортам, которые голландские художники XVII века превратили в искусство. Художник выбирал объекты схожего типа (фрукты) или правдоподобно объединенные общей темой (разложение, признаки тщеславия) и располагал их на столе визуально приятным образом. Большое китайское блюдо удачно подходило для объединения более мелких предметов, таких как фрукты, в динамичную живописную кучу. Натюрморт был призван сделать сцену настолько реальной, чтобы она обманула глаз, заставила поверить, что перед вами не картина, — и умный художник мог добавить в эту композицию муху, как если бы ее тоже одурачили. Создание иллюзии реальности, trompe l’oeil — прием, с которым Вермеер играл на протяжении всей своей творческой жизни.

Блюдо с фруктами на столе перед Катариной призвано радовать глаз, но Вермеер использует натюрморт с рассыпавшимися фруктами, чтобы передать бурю эмоций в ее душе, когда она читает письмо от своего возлюбленного, пришедшее издалека, возможно, даже из голландской Вест-Индии, и изо всех сил пытается контролировать свои мысли. Ее поза и манеры выдают в ней человека спокойного, но даже ей нелегко сохранять душевное равновесие. Точно так же и фрукты вываливаются из блюда перед ней. Конечно, все это постановка и игра. Возлюбленный вымышленный, на листке бумаги в руках модели, вполне возможно, не написано ни слова, а ковер, блюдо и занавеска искусно скомпонованы. Но мир-то реален, и к этой реальности мы и стремимся. Блюдо на картине, написанной в городе, где родился делфтский фаянс, станет той дверью, через которую мы выйдем из студии Вермеера и отправимся вдоль торговых путей, ведущих из Делфта в Китай.

На широте 16 градусов ниже экватора и в 200 километрах от побережья Африки вулканический остров выламывается на поверхность пустынной Южной Атлантики.

Британская Ост-Индская компания включила остров Святой Елены в состав Британской империи в XVIII веке. Англичане построили Джеймстаун в месте, известном как Чёрч-Бэй (ныне Джеймстаунский залив), на подветренной стороне острова. Остров претендует на славу места, куда британцы сослали Наполеона после победы над ним в битве при Ватерлоо в 1815 году, и это стало заключительной сценой долгой драмы, которая привела к возвышению Британии как ведущей мировой державы в XIX веке.

До оккупации англичанами остров Святой Елены служил перевалочным пунктом для кораблей любой страны, совершающих долгое путешествие из Азии обратно в Европу. Расположенный прямо на пути юго-восточных пассатов, несущих корабли к северу от мыса Доброй Надежды, он был убежищем, где суда и экипажи могли оправиться от штормов и болезней, сопровождавших морские путешествия; пристанищем для отдыха, ремонта и пополнения запасов пресной воды перед заключительным этапом пути домой. Современное судоходство не нуждается в таких островах и обходит Святую Елену стороной, оставляя ее для посещения разве что туристам.

Поздним утром первого дня июня 1613 года в Чёрч-Бэй стоял единственный корабль — небольшое судно под названием «Жемчужина» британской Ост-Индской компании. «Жемчужина» прибыла двумя неделями ранее в составе конвоя из шести судов, возвращавшихся из Азии в Лондон. Среди них был еще один английский корабль, «Соломон», но остальные четыре ходили под флагом голландской Ост-Индской компании. Несмотря на то что в XVII веке голландцы и англичане частенько воевали, капитаны обеих сторон с готовностью согласились забыть о своих разногласиях и возвращаться вместе, чтобы обезопасить себя от настоящих конкурентов, испанцев и португальцев. Шесть кораблей провели две недели в порту Святой Елены, экипажи отдыхали и готовились к заключительному этапу пути в Европу.

Конвой отбыл на рассвете 1 июня, но без «Жемчужины». Половина из 52 человек экипажа «Жемчужины», были больны, когда корабль прибыл на остров Святой Елены, и большинство еще недостаточно окрепли, чтобы работать. В то утро бочки с водой все еще наполнялись и грузились на борт Ка шпану Джону Таттону ничего не оставалось, кроме как отложить отплытие до следующего утра и надеяться догнать флотилию.

После ухода остальных судов Таттон и его команда были заняты приготовлением «Жемчужины» к отплытию, когда поздним утром из-за южной оконечности залива показались два больших португальских корабля. Это были каракки, мощные военно-транспортные корабли, которые португальцы строили для перевозки товаров через океаны. Они совершили свой первый рейс на Гоа, маленькую португальскую колонию на западном побережье Индии, и возвращались в Лиссабон с большим грузом перца. Таттон понимал, что «Жемчужина» не сможет противостоять двум самым большим деревянным кораблям, когда-либо созданным европейцами. Лучшим проявлением доблести было бы убраться подальше от их пушек, поэтому он поднял паруса и вышел в море. Поспешный уход означал, что на острове остались бочки с водой и больная половина команды. Но капитан не думал спасаться бегством. У Таттона был другой план. Он пустился в погоню по горячим следам за остальной частью англо-голландского конвоя, надеясь убедить голландского адмирала Яна Дериксона Лама развернуть флот и вернуться, чтобы захватить две каракки в Чёрч-Бэй.

После наступления темноты «Жемчужина» догнала флагманский корабль Лама, Wapen van Amsterdam («Герб Амстердама»). «Лам был очень рад и дал знак своему флоту следовать за нами», — докладывал позже Таттон. Однако не все голландские корабли вняли его приказу развернуться. «Бантам» и Witte Leeuw («Белый лев») последовали за «Жемчужиной», но «Флиссинген» не ответил на сигнал, как и другой английский корабль, «Соломон». Это нисколько не поколебало решимости Лама. Четыре корабля против двух, может, и не то, что шесть против двух, но у его флота было преимущество внезапности.

После полутора дней напряженного пути против ветра англо-голландский квартет вернулся на остров Святой Елены.

Лам и Таттон оказались правы, сделав ставку на внезапность. Адмирал португальского флота Херонимо де Алмейда, должно быть, видел, как сбежала «Жемчужина», но вскоре и думать забыл об английском судне и не предпринял никаких приготовлений на случай его возвращения. Nossa Senhora da Nazare («Богоматерь Назаретская»), его флагманский корабль, стоял на якоре, обращенный всем корпусом к открытому океану. Nossa Senhora do Monte da Carmo («Богоматерь Кармельская») стояла рядом, фактически заблокированная более крупным судном.

Лам атаковал прежде, чем португальцы успели перегруппировать свои каракки для обороны. Он направил «Бантам» и «Белого льва» к носу и корме «Назаретской» под углами, что делало практически невозможным применение португальцами артиллерии, а затем двинул вперед «Вапен». Таттон позже писал, что Ламу следовало бы попытаться договориться с португальцами о капитуляции, но, похоже, голландский адмирал не согласился бы ни на что, кроме захвата в плен. «Слишком алчный», — такое суждение вынес Таттон.

По словам Таттона, атака «Бантама» на нос «Назаретской > «сильно охладила мужество португальцев». Затем капитан «Белого льва» Рулофф Сиймонц Блом выстрелил по корме «Назаретской», пробив ее выше ватерлинии. Блом подвел «Белого льва» достаточно близко, чтобы перерезать якорные тросы каракки и заставить ее дрейфовать к берегу. Экипаж «Кармельской», заблокированной позади «Назаретской», тем не менее смог протянуть запасной трос на другой корабль и снова закрепить его. Готовясь подняться на борт флагмана, Блом поставил «Белого льва» вдоль корпусов обеих каракк.

Тотчас его артиллеристы правого борта вступили в перестрелку с экипажем «Кармельской».

Мнения относительно того, что же произошло дальше, расходятся. Одни говорили, что португальцы прямым попаданием разнесли пороховой погреб «Белого льва». Другие считали, что взорвалась неисправная пушка на нижней палубе судна. Какой бы ни была причина, взрывом ему разнесло корму. «Белый лев» в считаные мгновения пошел ко дну. Таттон полагал, что Блом, его экипаж из 49 человек вместе с двумя пассажирами-англичанами на борту погибли вовремя взрыва или утонули, хота на самом деле несколько человек были спасены, доставлены в Лиссабон и позже возвращены на родину.

Потеряв целый корабль с экипажем и грузом, адмирал Лам больше не мог позволить себе рисковать. Он приказал другим кораблям отойти. Таттону удалось подвести «Жемчужину» поближе к северной оконечности залива, чтобы подобрать 11 человек из своей команды, которые ждали на берегу в надежде на спасение, после чего тоже отступил. Несчастья сопровождали этот конвой до завершения пути. Когда «Бантам» проходил через канал в Текселе, следуя в Зёйдерзе (ныне Эйсселмер), внутреннее море Амстердама, он сел на мель и развалился на части. Лам усмотрел в этом коварную насмешку судьбы. Количество кораблей VOC, потерпевших крушение в этом проливе, можно пересчитать по пальцам одной руки, но именно судно Лама оказалось злосчастным пальцем. У португальцев дела обстояли не лучше. Адмирал Алмейда сумел довести обе каракки до Лиссабона, но «Кармельская» была так сильно повреждена, что ее пришлось списать.

Когда «Белый лев» затонул на глубине 33 метров, вместе с ним на дно ушел крупный груз. В голландском архиве сохранился судовой манифест, из которого можно точно узнать, что было потеряно. В декларации указано 15 тысяч мешков перца[17], 312 килограммов гвоздики, 77 килограммов мускатного ореха, а также 1317 алмазов общим весом 480,5 карата. Декларация была составлена в доках Бантама, торгового порта VOC на самой западной оконечности Явы. Учитывая присущие VOC точность деталей и скрупулезность учета, нет никаких оснований подозревать, что в грузовой отсек попало что-либо, изначально не зафиксированное в бухгалтерских книгах компании. Вот почему морские археологи, в 1976 году спустившиеся на дно для поисков на месте крушения «Белого льва», немало удивились тому, что обнаружили. Все понимали, что специи давным-давно сгнили, а алмазы затерялись в зыбучих песках гавани, так что не ожидали найти груз. Археологов больше интересовали металлоконструкции корабля, прежде всего пушка. И все же там, в иле, под разбитым корпусом судна были разбросаны тысячи осколков того, что в 1613 году считалось синонимом самого Китая, — фарфора.

Может, фарфор сбросили в море корабли более позднего времени, когда, стоя на якоре, облегчали свой груз? Не исключено, но очень много фрагментов фарфора оказалось в одном месте, и, когда изделия подняли на поверхность, их стиль и даты указывали на то, что они изготовлены в эпоху правления императора Ваньли, которая закончилась в 1620 году. Все доказательства — кроме судовой декларации — говорят о том, что это груз с «Белого льва». Взрыв парадоксальным образом спас то, что уничтожил. Если бы тщательно упакованные тюки с фарфором добрались, как планировалось, до доков Амстердама, эти изделия были бы проданы и перепроданы, покрылись бы сколами и трещинами и в конце концов оказались бы на свалке. Такова обычная судьба почти всего фарфора, который попадал в Нидерланды в XVII веке. Конечно, многие экспонаты разбросаны по миру, их можно увидеть в музеях и частных коллекциях, но они сохранились как отдельные образцы, оторванные от обстоятельств, которые привели их в Европу, и вне партии груза. Взрыв, погубивший «Белого льва», невольно спас этот конкретный груз от подобной участи. Действительно, большинство найденных предметов разбито, но по иронии судьбы их все равно больше, чем могло бы сохраниться за четыре столетия между 1613 годом и настоящим временем. Пусть и поврежденные, они все еще находятся вместе (ныне в Рейксмюсеуме в Амстердаме), а значит, могут показать нам, как выглядела партия фарфора начала XVII века.

Первый китайский фарфор, попавший в Европу, поразил всех, кто его видел или держал в руках. Европейцы, когда их просили описать этот материал, могли сравнить его только с хрусталем. Глазурованная поверхность была твердой и блестящей, узоры под глазурью — четко очерченными, цвета — ослепительно-яркими. Стенки самых изысканных изделий были настолько тонкими, что тень руки проступала с другой стороны, когда тарелку или чашку подносили к свету.

Больше всего европейцам полюбился сине-белый стиль тонкий белый фарфор, расписанный синим кобальтом и покрытый идеально прозрачной глазурью. Этот стиль в истории китайской керамики появился поздно. Гончары Цзиндэчжэня, города печей во внутренней провинции Цзянси, где регулярно выполняли императорские заказы, разработали технологию обжига настоящего фарфора только в XIV веке. Производство фарфора требует нагрева печи до 1300 градусов Цельсия, чтобы глазурь приобрела стекловидную прозрачность и сплавилась с поверхностью изделия. Под слоем глазури навеки застывали синие росписи и узоры, так притягивающие взгляд. Ближайшим европейским аналогом был фаянс, глиняная посуда, обожженная при температуре 900 градусов Цельсия и покрытая глазурью из оксида олова. Фаянс внешне напоминает фарфор, но лишен его тонкости и прозрачности. В XV веке европейцы научились этой технике у исламских гончаров, производивших дешевые заменители импорта, способные конкурировать с китайской посудой. Только в 1708 году немецкий алхимик смог воспроизвести метод изготовления настоящего фарфора в городке Мейсен под Дрезденом, который вскоре также стал синонимом изысканного фарфора.

Европейские покупатели были в восторге от синего на белом. Хотя мы представляем себе кобальтово-синие орнаменты и фигуры на чистейшем белом фоне как квинтэссенцию китайского стиля, на самом деле эта эстетика заимствованная или, по крайней мере, адаптированная. Когда китайские гончары начали обжигать настоящий фарфор, Китай находился под властью монголов. Монголы контролировали и Центральную Азию, позволяя товарам перемещаться по суше из одного конца своей континентальной империи в другой. В Персии издавна, с VIII века, ценилась китайская керамика. Не имея возможности достичь такой же белизны, персидские гончары разработали технику маскировки своей серой глины непрозрачной белой глазурью, похожей на китайскою. На эту белую основу они наносили синие декоративные рисунки, используя для краски местный кобальт. Эффект был поразительным. Когда в XIII веке монгольское правление еще теснее связало Персию и Китай, китайские гончары получили широкий доступ на персидский рынок. Всегда чутко реагируя на запросы этого рынка, они приспособили внешний вид своей продукции к персидскому вкусу — в частности, использовали кобальтовый узор. Поскольку китайский кобальт бледнее персидского, гончары из Цзиндэчжэня стали завозить персидский кобальт, чтобы получить цвет, который, по их мнению, больше понравился бы персидским покупателям.

Бело-голубой фарфор появился в результате этого длительного взаимодействия.

Он хорошо продавался в Персии, отчасти из-за запрета Корана вкушать пищу с золотых или серебряных тарелок. Богатые персы хотели иметь возможность подавать угощение гостям на дорогой посуде, и если им запрещалось иметь блюда из драгоценных металлов, то требовалось что-то столь же красивое и дорогое, но где такое взять? Фарфор из Цзиндэчжэня подходил по всем статьям. Монгольские и китайские покупатели тоже были очарованы внешним видом этих изделий. То, что мы сегодня называем «китайским фарфором», родилось в результате случайного межкультурного пересечения материальных и эстетических факторов, которое преобразило производство керамики по всему миру. Так, сирийские гончары при дворе Тамерлана начали придавать своим изделиям китайский вид в начале XV века. По мере того как в XVI веке мировая торговля керамикой расширялась до Мексики, Ближнего Востока и Иберии, а в XVII веке — до Англии и Нидерландов, местные гончары подхватывали этот тренд. Они пытались — хотя долгое время это не удавалось — имитировать внешний вид китайского сине-белого фарфора. Прилавки с керамикой на рынках XVII века за пределами Китая были заставлены второсортными подделками, которые не шли ни в какое сравнение с оригиналом.

Голландские читатели впервые узнали о китайском фарфоре в 1596 году от купца Яиа Хюйгена ван Линсхотена, своего соотечественника, который торговал в Португалии и оттуда отправился в Индию. Популярный «Путеводитель» ван Линсхотена вдохновил новое поколение голландских купцов. Ван Линсхотен увидел китайский фарфор на рынках Гоа. Хотя он никогда не бывал в Китае, ему удалось собрать достаточно достоверную информацию об этом товаре. «Рассказать о фарфоре, что там производится, — так он рассказывал о Китае то, что узнал на Гоа, — так никто не поверит, и это не то, что каждый год доставляют в Индию, Португалию, Новую Испанию и повсюду!» Ван Линсхотен узнал, что фарфор производят «внутри страны» — в Цзиндэчжэне и за границу вывозят только второсортный товар. Лучшие изделия, «настолько изысканные, что с ними не сравнится ни одно хрустальное стекло», хранились на родине и предназначались для императорского двора.

Индийские купцы поставляли китайский фарфор на субконтинент по меньшей мере с XV века. Они приобретали фарфор у китайских торговцев в Юго-Восточной Азии, а те привозили его из портов юго-восточного побережья Китая, куда его отправляли производители керамики из внутренних районов страны. Развитие морского торгового пути вокруг Африки неожиданно открыло европейский рынок. Португальцы первыми среди европейцев стали покупать китайский фарфор на Гоа, хотя довольно скоро они расширили свои торговые маршруты на юг Китая, где могли вести дела напрямую с китайскими оптовиками. Этот маршрут хотели освоить и голландцы, и со временем им это удалось. Но первая крупная партия китайского фарфора была доставлена в Амстердам отнюдь не усилиями голландских предпринимателей, а в результате соперничества голландцев и португальцев в открытом море и тоже возле острова Святой Елены. В 1602 году, за 11 лет до потопления «Белого льва», голландская флотилия захватила там португальский корабль Sao Tiago («Святой Яков»). Каракка сдалась без боя и была доставлена в Амстердам со всем грузом. Так в Голландию через доки этого порта впервые попало фарфоровое сокровище, и покупатели со всей Европы сражались за каждое изделие. Голландцы назвали его kraakporselein, «краакский фарфор», отдавая должное португальской каракке, источнику ценного груза.

Годом позже следующий крупный груз фарфора прибыл в Нидерланды тем же путем. Каракка Santa Catarina была захвачена у берегов Джохора в Малаккском проливе, на маршруте, соединяющем Индийский океан с Южно-Китайским морем. Это был самый громкий захват судна в новом веке. На борту Santa Catarina находилось сто тысяч фарфоровых изделий общим весом более 50 тонн. Помимо этого судно перевозило 1200 тюков китайского шелка, который хорошо продавался, потому что производство шелка в Италии в том году упало. Торговые представители коронованных особ Северной Европы стекались в Амстердам с указанием заплатить любую цену.

Захваты Sao Tiago и Santa Catarina, как и потопление «Белого льва», были лишь локальными стычками в куда более масштабной войне, которую голландцы вели не столько против португальцев, сколько против испанцев. Португальцы были младшими партнерами испанцев в 1580–1640 годах, когда их короны были объединены, и это в глазах голландцев делало их законным объектом нападений. Но Испания была заклятым врагом, государством, которое оккупировало Нидерланды в XVI веке и ожесточенно подавляло движение за независимость Нидерландов. Перемирие, подписанное Испанией и Соединёнными провинциями в 1609 году, на некоторое время положило конец прямым военным действиям в Нидерландах, но за пределами Европы борьба между Испанским королевством и Республикой продолжалась.

Однако соперничество в открытом море — испанцы небезосновательно называли его пиратством — имело отношение не только к борьбе голландцев за независимость. Речь шла о разделе сфер влияния. Корни этого противостояния уходят в 1493 год. Годом ранее Колумб совершил свое первое путешествие в Вест-Индию. После открытия новых земель по ту сторону Атлантики папа римский издал буллу, согласно которой Испания получала исключительное право на владение землями к западу от меридиана, проходящего в 100 лигах западнее островов Зеленого Мыса у побережья Марокко, а Португалия могла претендовать на новые территории восточнее этой линии. Все остальные европейские государства были лишены какого-либо права торговать с недавно открытыми регионами или владеть ими. Испания и Португалия изменили условия папской буллы 1493 года, заключив годом позже Тордесильясский договор. Это соглашение переместило разделительную линию на 270 лиг дальше на запад, возможно, потому, что португальцы знали или, по крайней мере, подозревали, что к востоку от нее может оказаться часть территории Южной Америки (они как в воду глядели: там находилась нынешняя Бразилия).

В Тордесильясском договоре не было ни слова о том, где должна проходить демаркационная линия на обратной стороне земного шара, поскольку ни одна из участниц договора там еще не побывала. Так что Португалия и Испания быстро снарядили экспедиции, которые отправились в кругосветную гонку в противоположных направлениях: Португалия — через Индийский океан, а Испания — через Тихий. Они знали, что Китай находится на другой стороне земного шара и любой, кто сможет утвердить свое присутствие в той части света, получит самый ценный приз. Правители Китая не горели желанием позволить какому-либо государству закрепиться на китайской земле. Иностранцам разрешалось находиться в Китае только в качестве временных гостей в составе дипломатических миссий. Концепция дипломатического посольства была достаточно гибкой и понималась сторонами тале посольства из соседних государств, которые преподносили «дань» китайскому трону, действовали де-факто как торговые делегации. Послам разрешалось заниматься торговлей, но в умеренных пределах. Торговцам надлежало стать послами, к чему и стремились португальцы. Они достигли Китая раньше испанцев и предприняли решительные усилия, чтобы открыть официальные каналы связи с китайским двором. Постоянно получая отказ, они были вынуждены довольствоваться незаконной торговлей у побережья островов. Неофициальное соглашение, заключенное в середине XVI века, наконец обеспечило им плацдарм на узком полуострове на южном побережье, известном как Макао, там они и окопались, основав крошечную колониальную базу, откуда вели торговлю как с Китаем, так и с Японией.

На рубеже XVII века корабли VOC также находились в Южно-Китайском море, исследуя побережье к северу от Макао вплоть до провинции Фуцзянь в поисках места, где можно наладить торговлю с Китаем. Поскольку китайское правительство уже заключило в Макао торговое соглашение с одной группой «франков», как они, переняв этот термин у арабов, тогда называли европейцев, оно не было заинтересовано в уступках другой группе. Но китайские купцы в частном порядке охотно торговали с любыми «франками», и некоторые чиновники были готовы отнестись к этому с пониманием, если их устраивала цена. Среди китайских сановников наибольшую известность приобрел Гао Цай, императорский евнух, отвечавший за сбор портовых таможенных пошлин. Поскольку таможенные сборы поступали непосредственно в казну императорского двора, а не министерства финансов, евнух Гао нарушил правила бюрократии в интересах своего господина. В 1604 году он основал частное торговое предприятие на подветренной стороне острова, где его агенты могли торговать с голландцами в обмен на красивые подарки для него самого и императора. Губернатор провинции вскоре пронюхал об этой схеме и направил военно-морской флот, чтобы пресечь контрабанду, которой занимался евнух[18].

Отсутствие в Юго-Восточной Азии государств, сравнимых по силе с Китаем, превратило регион в плацдарм для голландцев. Контингент испанцев (базировавшихся в Маниле на Филиппинах) и португальцев был слишком малочислен, чтобы контролировать тысячи островов в этой акватории, так что голландцы стремительно вторглись сюда и в 1605 году отхватили у португальцев так называемые Острова пряностей. Четыре года спустя VOC открыла свой первый постоянный торговый пост в Бантаме, на дальней западной оконечности острова Ява. После захвата Джакарты на востоке компании перенесла свою штаб-квартиру в этот город, переименовав его в Батавию. Теперь у Голландии появилась база на другом конце земного шара, откуда она могла бросить вызов иберийской монополии на азиатскую торговлю. Новые реалии способствовали процветанию компании. Стоимость голландского импорта из региона ежегодно росла почти на три процента.

«Белый лев» стал одной из самых ранних и драматичных потерь Нидерландов в войне за доминирование в азиатской торговле. Корабль отправился в свой первый рейс из Амстердама в Азию — на расстояние около 14 тысяч морских миль (25 тысяч километров) — еще в 1601 году, за год до создания VOC[19], и вернулся домой в июле следующего года. Растущая напряженность в отношениях с португальцами в азиатских водах оправдала его переоборудование шестью новыми бронзовыми пушками на носу и корме. В 1605 году «Белый лев» отчалил в свое второе путешествие в Азию уже под флагом VOC. Новое деловое соглашение отражено на казенной части бронзовой пушки, которую археологи-спасатели подняли со дна залива в 1976 году. Литейный мастер Хендрик Муэрс оставил свое клеймо — Хендрик Муэрс изготовил в 1604 году, — поверх которого разместил переплетенные инициалы VOC с буквой «А», эмблемой Амстердамской палаты VOC.

«Белый лев» успешно завершил второе путешествие, а в 1610 году отправился в свое роковое третье плавание. После разгрузки в Бантаме судно было придано военно-морской эскадре, которой поручили подавить восстание против торговцев мускатным орехом на Островах пряностей. «Белый лев» провел ту зиму в составе флота, охотившегося на испанские корабли, отплывавшие из Манилы. Пять кораблей было захвачено в плен. На весну и лето судно было зафрахтовано для межостровных перевозок, а затем отправлено обратно в Бантам, на погрузку для своего третьего обратного рейса в Амстердам. 5 декабря 1612 года «Белый лев» отплыл в составе конвоя из четырех кораблей под командованием адмирала Лама. 1 июня следующего года судно покинуло остров Святой Елены на заключительном этапе своего путешествия в Амстердам. Остальная часть истории нам уже известна.

Голландское пиратство вызывало дипломатические протесты со стороны других европейских стран, и не только Португалии[20]. Когда в 1603 году голландцы захватили «Санта-Катарину», Португалия потребовала вернуть корабль со всем его грузом, настаивая на незаконности захвата. Директора VOC чувствовали, что должны привести убедительные доводы, которые не только оправдали бы их способность выходить сухими из воды после такой кражи. Им нужно было опереться на принципы международного права, чтобы доказать правомерность своих действий, поэтому талантливому молодому юристу из Делфта Гуго де Грооту (более известному в латинской версии как Гроций) поручили составить краткое обоснование того, что захват был не пиратством, но актом в защиту законных интересов компании.

В 1608 году Гроций добился того, чего хотели директора VOC. В своей работе De jure praedae («О праве приза и трофеев») он утверждал, что действовавшая в то время испанская морская блокада Нидерландов была актом войны. Такая трактовка давала голландцам право относиться к португальским и испанским кораблям как к судам воюющей стороны. Так что корабль, захваченный на войне, был законной добычей, а не жертвой противозаконного пиратства. Годом позже Гроций дополнил свою рукопись, превратив ее в трактат Маге Liberum, полное название которого звучит как «Свобода морей, или Право голландцев на участие в торговле с Ост-Индией».

В «Свободе морей» Гроций приводит несколько смелых и новаторских аргументов. Самой дерзкой предстает мысль, которая прежде никому и в голову не приходила: все люди имеют право торговать. Впервые свобода торговли объявлена принципом международного права и с тех пор является частью мирового порядка. Из этого основополагающего принципа следует, что ни одно государство не вправе препятствовать гражданам другого государства использовать морские пути для ведения торговли. Вели торговля свободна, то и моря, через которые она осуществляется, также свободны. Португалия и Испания не имели оснований отрицать это право, монополизируя морскую торговлю с Азией. Гроций не согласился бы с их доводом о том, что они заслужили монополию огромной работой по насаждению христианства в тех частях света, где вели торговлю. Обязанность обращать язычников в христианство не только не превосходила свободу торговли: Гроций считал это оскорблением принципа всеобщего равенства. «Религиозная вера не отменяет ни естественного, ни человеческого закона, из которого проистекает суверенитет», — утверждал он. То, что люди отказываются принимать христианство, «не является достаточной причиной для оправдания войны с ними или лишения людей их имущества». Точно также затраты на их обращение в христианство не должны окупаться за счет запрета другим странам торговать с ними Вооружившись чрезвычайно своекорыстной интерпретацией аргументов Гроция, VOC позволила капитанам своих судов применять силу везде, где им запрещали торговать.

Директора VOC признавали, что лучший способ преуспеть в торговле фарфором — это приобретать его по обычным торговым каналам, а не красть с других кораблей. Капитаны судов, отправляясь в Бантам, отныне получали указания не гнаться за китайским фарфором, добывая его любой ценой. В 1608 году они получили список покупок: 50 тысяч масленок, 10 тысяч тарелок, 2 тысячи блюд для фруктов и по тысяче штук солонок, горшочков для горчицы, разнообразных широких мисок и больших блюд, а также неопределенное количество кувшинов и чашек. Этот заказ вызвал резкий всплеск спроса, и китайские торговцы поначалу не смогли его удовлетворить. Повышенный спрос привел к росту цен. «Фарфор сюда поступает слишком дорогой, — отметил встревоженный руководитель закупок в Бантаме в письме директорам VOC в 1610 году. — Хуже того, всякий раз, когда флотилия голландских судов прибывает в порт, китайские торговцы немедленно так взвинчивают цены, что я даже не могу подсчитать прибыль, какую можно на них заработать».

Контролировать волатильность рынка можно было, только прекратив закупки и договорившись с китайцами об улучшении качества поставок. «Отныне мы будем присматриваться к фарфору и постараемся договориться с китайцами, чтобы они привозили его в больших количествах, — писал торговый агент, — ибо до сих пор они привозили недостаточно и в основном некачественный товар». Он решил не покупать ничего из того, что предлагалось в том году. «Подойдут только диковинные образцы», — решил он.

К тому времени, когда зимой 1612 года «Белый лев» загружался в доках Бантама, китайские поставки соответствовали более высоким стандартам, каких и ожидала VOC. «Вапен ван Амстердам», флагман поредевшего флота Лама, привез обратно только пять бочек с фарфором, в каждой из которых было по пять больших блюд. Они предназначались в качестве подарков должностным лицам VOC. В порт прибыло и другое голландское судно, «Флиссинген», с основным грузом фарфора. Он включал 38641 предмет, от больших и дорогих сервировочных блюд и графинов для бренди до скромных, но привлекательных сосудов для масла и уксуса и маленьких подсвечников. Стоимость груза оценивалась в 6791 гульден — не такая уж невообразимо огромная сумма, если учесть, что квалифицированный ремесленник в то время мог зарабатывать 200 гульденов в год, но все-таки существенная. Но так было положено начало долгой и процветающей торговле фарфором. К 1640 году, если выбрать наугад дату и корабль, только «Нассау» доставил в Амстердам 126 391 фарфоровое изделие. Фарфор был не самым прибыльным грузом на судне, — пальму первенства держал перец, которого «Нассау» привез 9164 мешка, — но очень высоко ценился в голландском обществе. За первую половину XVII века корабли VOC доставили в Европу в общей сложности более трех миллионов фарфоровых изделий.

Китайские гончары выполняли заказы на экспорт по всему миру. Они производили продукцию и для внутреннего рынка, по количеству и качеству намного превосходящую ту, что поставляли за рубеж. Китайцы эпохи династии Мин стремились обладать красивым бело-голубым фарфором не меньше, чем голландские домовладельцы, но приобретали его, руководствуясь гораздо более сложными стандартами вкуса.

Вэнь Чжэньхэн был ведущим знатоком и арбитром вкуса своего поколения (он умер в 1645 году). Когда взорвался и затонул «Белый лев», Вэнь проживал в Сучжоу, центре деловой и культурной жизни Китая. Его родной город создавал и потреблял лучшие произведения искусства и культуры в стране, к тому же самые дорогие. Вэнь находился в идеальной среде, в какой только и мог родиться его знаменитый справочник по культурному потреблению и хорошему вкусу «Трактат о ненужных вещах». Правнук величайшего художника XVI века, эссеист и член одной из самых богатых и привилегированных семей Сучжоу, Вэнь обладал всеми необходимыми достоинствами, чтобы выносить суждения о том, что позволительно или недопустимо в приличном обществе, чем следует владеть, а чего избегать, — о чем, собственно, и идет речь в «Трактате о ненужных вещах». Руководство о том, какие милые вещицы можно или нельзя приобретать и использовать, стало ответом на мольбы читателей, которые, в отличие от такого джентльмена, как Вэнь, были недостаточно хорошо образованны и воспитанны, чтобы знать о подобных вещах с рождения. Словом, это было пособие для нуворишей, которые жаждали быть принятыми высшим обществом. Для Вэня это стало отличным способом извлечь выгоду из их невежества, поскольку книга шла нарасхват.

В разделе, посвященном декоративным предметам, Вэнь Чжэньхэн задает очень высокую планку для качественного фарфора. Он допускает, что фарфор — это то, что благородный человек должен коллекционировать и выставлять напоказ, но сомневается, что изделия, произведенные после второй четверти XV века, имеют какую-либо ценность, чтобы ими хотелось похвастаться. По его авторитетному мнению, идеальное изделие из фарфора должно быть «голубым, как небо, блестящим, как зеркало, тонким, как бумага, и звонким, как колокольчик», — хотя ему хватает здравого смысла усомниться в том, что такое совершенство было когда-либо достигнуто, даже в XV веке.

Он удостоил своим вниманием лишь несколько предметов XVI века — они предназначались для повседневного пользования. Скажем, хозяин мог подать своим гостям чай в чашках, изготовленных гончаром Цуем (частная печь Цуя в Цзин-дэчжэне производила прекрасный фарфор, как бело-голубой, так и разноцветный, в третьей четверти XVI века). Но на самом деле, жалуется Вэнь, чашки слишком велики, чтобы быть элегантными. Их следует использовать только в том случае, если под рукой нет ничего другого.

Владение предметами высокой культурной ценности было рискованным занятием для тех, кто с трудом поднимался по статусной лестнице. Даже счастливым обладателям фарфора, который Вэнь считал достаточно изысканным, все равно нужно было позаботиться о том, чтобы использовать его правильно и в подходящее время. Так, выставить на всеобщее обозрение вазу можно, лишь поместив ее на «стол в японском стиле», сообщает Вэнь. Размер этого стола зависит от размера и стиля вазы, а это, в свою очередь, зависит от размера помещения, в котором она выставлена. «Весной и зимой уместно использовать бронзовые сосуды; осенью и летом — керамические вазы, — настаивает автор. Ничто другое неприемлемо. — Цените бронзу и керамику, а золотом и серебром не дорожите», — наставляет Вэнь. Следует избегать предметов, изготовленных из драгоценных металлов, но не для того, чтобы остудить грех гордыни, как предупреждает Коран, а чтобы знали свое место те, кто богат, но не имеет образования и вкуса. «Обходите стороной вазы с кольцами, — советует он, — и никогда не расставляйте их парами». Короче, все было очень сложно.

В свод многочисленных правил Вэнь включил и некоторые рекомендации для цветов, которые разрешалось ставить в вазу. Эти наставления заканчиваются суровым предостережением: «Более двух стеблей — и ваша комната станет похожа на таверну». Обилие цветов, которыми европейцы радостно набивали свои новоприобретенные китайские фарфоровые вазы и которые голландские художники с удовольствием изображали на своих полотнах, когда не рисовали сцены в тавернах (а иногда и когда рисовали), Вэнь счел бы совершенной безвкусицей и безнадежно неуместным. Только представьте себе, какое смятение он испытал бы, узнав, как европейцы пользуются своими чайными чашками. Вэнь допускал, что чаепитие из чашек гончара Цуя можно сопровождать фруктами и орехами, но не апельсинами. Апельсины слишком ароматные, чтобы подавать их к чаю, так же как жасмин и акация. В войне, которую Вэнь развязал против дурновкусия, европейцы потерпели бы сокрушительное поражение.

Европейцы могли и не знать об этих статусных играх. Еще совсем зеленые новички в искусстве владения фарфором, они беспокоились лишь о том, как бы заполучить его в свои руки. У них тоже были свои правила, но европейская культурная территория владения предметами роскоши, по крайней мере, в части керамики, была не так сильно заминирована. Драгоценные изделия из фарфора, извлеченные из трюма «Флиссингена» и выставленные на аукцион на складах VOC в 1613 году, пользовались огромным спросом, независимо от их стиля или даже качества. Их культурная ценность заключалась разве только в том, что это были раритеты, эксклюзивные и дорогие. Не имея опыта обращения с фарфором, европейцы могли позволить новым приобретениям мигрировать в любые ниши на усмотрение покупателей. Китайские блюда начали появляться на столах во время трапезы, поскольку фарфор удивительно легко мылся и не сохранял вкуса вчерашней еды к сегодняшнему ужину. Блюда также выставлялись на видное место как дорогостоящие диковинки с дальнего конца земного шара. Ими украшали столы, витрины, каминные полки, даже притолоки. На картинах середины и конца XVII века, изображающих голландские интерьеры, особое внимание уделялось дверным рамам, и можно увидеть блюда или вазы, примостившиеся над притолокой. Бессмысленно было ограничивать расположение изящных ваз низкими столиками в японском стиле, поскольку европейцы понятия не имели, что это такое. Они ставили вазы везде, где им нравилось.

Однако все эти вещи много значили для Вэнь Чжэньхэна. В его мире сложных статусных различий превосходство утонченности над пошлостью грозило исчезнуть всякий раз, когда богатые невежды утверждали свою власть над теми, кто имел только хорошее образование. Богатство не защищало от вульгарности. Напротив, в эпоху коммерции, в которой оказался Вэнь, росло число нуворишей, которые стремились жить напоказ, не научившись жить достойно, богатство скорее порождало вульгарность, чем помогало кому-то избавиться от нее с помощью денег. Неучи ели с золотых и серебряных тарелок, нисколько не осознавая, что показывают свою неотесанность. Они промывали кисти для каллиграфии в недавно обожженных фарфоровых чашках, хотя на самом деле для таких целей служили нефрит или бронза — Вэнь разрешал использовать фарфоровый сосуд для воды, произведенный только до 1435 года. Да уж, правила были жесткие. Они наделяли культурного человека знаниями, которые новоиспеченные богачи не могли даже надеяться приобрести — разве что, как ни иронично это звучит, купив экземпляр «Трактата о ненужных вещах». В войне за статус новички всегда проигрывали, поскольку правила были писаны до них. С другой стороны, они могли хотя бы поучаствовать в игре. В конце концов, у бедных не было и такого шанса.

Если бы Вэнь Чжэньхэн отправился к причалам вдоль Великого канала, который проходил через его город, и увидел груз керамики, отправляемый голландцам, он бы высмеял то, что обнаружил. В основном это был краакский фарфор, изготовленный на экспорт. На взгляд Вэня, краакский фарфор слишком толстый и вульгарно расписан, а мотивы рисунков лишены всякой изысканности. Это просто хлам, который можно было сбагрить иностранцам, не знавшим ничего лучшего. Благородному человеку из Сучжоу и в голову не пришло бы подавать угощение в небрежно расписанных мисках с клеймом «изделие высокого качества» на дне (так помечали многие экспортные товары); подавать цукаты в вазах на ножке, облитых пористой молочной глазурью, маркированных поддельными датами XV века; или разливать прекрасный чай в чашки, изготовленные лишь годом ранее. Полный снобизма путеводитель по Пекину 1635 года допускает, что гончары Цзиндэчжэня еще способны время от времени создавать «изысканные предметы», за которые владельцу было бы не стыдно, но отмечает, что истинному ценителю лучше держаться подальше от любых современных образцов. Когда есть сомнения, старый фарфор — безошибочный выбор.

Если по китайским стандартам европейцы плохо разбирались в том, что выгружалось с кораблей VOC, сами себя они считали отличными ценителями. Да и с чем они могли сравнить китайский фарфор, кроме как с грубыми и непрочными глиняными тарелками и кувшинами, которые производили итальянские и фламандские гончары? Китайские изделия превосходили их в тонкости, долговечности, по стилю, цвету и практически по всем другим качествам керамики. Воспроизвести их было не под силу ни одному европейскому умельцу, вот почему, как только судно VOC прибывало в Голландию, люди съезжались отовсюду, чтобы купить эти изделия.

В начале XVII века, когда фарфор впервые попал в Северную Европу, цены на него были довольно высоки и недоступны для большинства. В 1604 году шут Помпей в шекспировской пьесе «Мера за меру» потчует Эскала и Анджело байками о последней беременности его хозяйки, госпожи Переспелы, и говорит, что та просила вареного чернослива. «А у нас во всем доме нашлись только две черносливины, и лежали они на тарелке: такая тарелка за три пенса — верно, ваша милость, видали такие тарелки; конечно, это не китайский фарфор, но тарелка хоть куда!» Госпожа Переспела достаточно преуспела в качестве сводницы, чтобы позволить себе хорошую посуду, но не китайский фарфор. Это стало бы возможным разве что спустя десятилетие, когда китайский фарфор наводнил европейский рынок и цены поползли вниз. Как заметил автор истории Амстердама ровно десятью годами позже, «обилие фарфора растет с каждым днем», так что китайская посуда «становится практически домашней утварью и у простых людей». К 1640 году англичанин, посетивший Амстердам, мог засвидетельствовать, что в «любом обычном доме» есть много китайского фарфора.

Бесперебойные поставки фарфора были напрямую связаны, по выражению амстердамского автора, с «этими навигациями», которые меняли материальную жизнь европейцев кардинально и на удивление стремительно. Неслучайно в 1631 году изгнанник Рене Декарт назвал Амстердам «перечнем возможного». Английский путешественник Джон Ивлин был столь же впечатлен Амстердамом, когда посетил этот город спустя десятилетие. Он восхищался «бесчисленными скоплениями кораблей и суденышек, которые постоянно курсируют перед этим городом, и он, несомненно, являет собой самое оживленное сборище смертных на всей Земле и самое пристрастное к коммерции». Амстердам, при всей своей привлекательности, не был уникальным среди городских центров Европы. Когда три года спустя Ивлин посетил Париж, он был потрясен «всеми мыслимыми и немыслимыми диковинками, натуральными или искусственными, индийскими или европейскими, для роскоши или использования, которые можно приобрести за деньги». На рынке вдоль Сены его особенно поразил магазин под названием «Ноев ковчег», где он нашел замечательный ассортимент «шкафов, морских раковин, слоновой кости, порцелана, сушеной рыбы, редких насекомых и птиц, картин и тысяч экзотических безделушек». Порцелан — как тогда называли фарфор — был в числе диковинок, которые можно было уже запросто купить.

Взрывной рост рынка, открывшегося для восточных мануфактур, вскоре начал сказываться на характере их производства. Китайские гончары всегда осознавали важность придания своим изделиям формы в соответствии со вкусами иностранных покупателей. Они придавали вазе форму тыквы, чтобы она выглядела как турецкая фляга, или делали разделители на тарелках, как того требуют японские привычки в еде. По мере роста европейского спроса китайские торговцы фарфором в портах Юго-Восточной Азии узнавали, что нравится европейцам, затем передавали эти знания своим поставщикам на материке, чтобы те соответствующим образом изменили вид выпускаемой продукции. Когда речь шла о поставках на внешний рынок, гончары Цзиндэчжэня уже не заботились о стандартах вкуса Вэнь Чжэньхэна. Они хотели знать, что будет лучше продаваться, и были готовы поменять ассортимент к следующему сезону, чтобы приспособиться к европейскому вкусу. Скажем, когда в 1620-х годах в Северной Европе возник ажиотажный спрос на турецкие тюльпаны, гончары Цзиндэчжэня стали расписывать ими свою посуду. Никогда не видевшие настоящего тюльпана, художники по фарфору создавали цветы, в которых почти невозможно узнать тюльпаны, но это не имело значения. Главное, что они молниеносно реагировали на запросы рынка. Когда в 1637 году рынок тюльпанов, как известно, рухнул, VOC поспешила отменить все заказы на блюда, расписанные тюльпанами, опасаясь остаться с нераспроданными запасами.

Среди наиболее ярких гибридов, появившихся в гончарных мастерских Цзиндэчжэня для удовлетворения европейских вкусов, — большая суповая чаша, которую голландцы называли клапмутс. Своей формой она напоминала дешевые войлочные шляпы, которые носили низшие классы в Голландии, отсюда и название. Судя по большому количеству клапмутсов в трюме «Белого льва», это был популярный товар, и название, хотя и указывало на что-то незамысловатое, прижилось.

Китайцы не пользовались такой посудой. Проблема, собственно, в супе. В отличие от европейского супа, китайский суп больше похож на бульон, чем на рагу; это напиток, а не основное блюдо. Этикет позволяет поднести чашу к губам, чтобы выпить его. Вот почему китайские суповые миски имеют крутые вертикальные стенки: так удобнее пить из чаши, наполненной до краев. Европейский этикет запрещает поднимать миску, отсюда и необходимость в большой ложке, специально предназначенной для супа. Но попробуйте опустить европейскую ложку в китайскую суповую миску, и та перевернется: стенки слишком высокие, а центр тяжести находится недостаточно низко, чтобы уравновесить тяжесть длинной ручки. Отсюда и приплюснутая форма клапмутса с широким ободком, на который европеец мог без опаски положить ложку.

Китайские потребители не проявляли особого интереса к экспортной посуде, производимой для европейцев. Если такое странное изделие и распространялось в Китае, то исключительно как диковинка. Несколько предметов из краака, обнаруженных в двух китайских могилах начала XVII века, вероятно, попали к владельцам именно по этой причине. Одна сервировочная тарелка, оформленная в европейском стиле, была найдена в могиле принца династии Мин, умершего в 1603 году, а две пары блюд в стиле клапмутс были погребены вместе с провинциальным чиновником. Оба места захоронения находятся в провинции Цзянси, где находился центр производства фарфора Цзиндэчжэнь, что помогает объяснить, как эти люди заполучили такие изделия. Зачем им понадобились диковинки, мы можем только догадываться. Возможно, они рассматривали стиль краака как чужеземную экзотику, которая случайно оказалась на местном рынке. Интригующее сближение: высшие классы на противоположных концах евразийского континента приобретали краакский фарфор. Китайцы — потому что считали, что он воплощает экзотический западный стиль, а европейцам он казался типично китайским.

Как только в 1610-х годах корабли VOC начали регулярно доставлять грузы с керамикой, китайская посуда стала не просто украшать столы, заполнять буфеты и располагаться на шкафах: она появилась на полотнах голландских живописцев. Самая ранняя голландская картина, на которой изображена китайская тарелка, работы Питера Исаакса, была написана в 1599 году, за несколько лет до первых крупных аукционов трофейных португальских грузов, сделавших эти предметы доступными голландским покупателям. Первая картина, на которой появляется суповая чаша клапмутс, — это натюрморт кисти Николаса Гиллиса, написанный в 1611 году[21]. I il l'iiu небрежно разложил на столе фрукты, орехи, кувшины и миски. Для нас это похоже на любой другой голландский натюрморт, но зритель того времени наверняка обратил внимание на китайский фарфор, который был по карману только самым богатым, а большинство голландцев ничего подобного не видели в реальной жизни, не говоря уже о том, чтобы владеть такими вещами. Гиллис не мог позволить себе владеть фарфоровыми изделиями, которые запечатлел на холсте. Пройдет еще два года, прежде чем груз карраки Sao Tiago прибудет в Амстердам, и еще десять лет, прежде чем цены на китайскую посуду станут доступны обычным покупателям. Поэтому вполне вероятно, что художник изобразил фарфор по заказу владельца: тогда это не просто натюрморт, а портрет ценной коллекции.

К середине XVII века голландский дом представлял собой настоящую кладовую фарфора. Искусство следовало за жизнью, и художники помещали китайскую посуду в интерьерные сцены, чтобы придать им изысканности и реализма. В Делфте китайский фарфор стал доступен еще до рождения Вермеера. Флагман Делфтской палаты VOC, Wapen van Delft («Герб Делфта»), дважды ходил по маршруту в Азию, возвращаясь в 1627 и 1629 годах с общим грузом в 15 тысяч фарфоровых изделий, часть которых досталась местным покупателям. Самая большая личная коллекция в городе принадлежала Никласу Вербургу, директору Делфтской палаты. Вербург мог позволить себе любой товар, какой его корабли доставляли в Роттердам, а оттуда — баржами в Делфт, так что к концу своей жизни в 1670 году он был самым богатым гражданином города.

Хотя Мария Тине и не входила в высшую лигу Вербурга, она стремилась, чтобы ее дом соответствовал стандартам элегантности и вкуса того времени. Если судить по полотнам Вермеера, семья Тинс-Вермеера владела несколькими изделиями из фарфора. Клапмутс с картины «Девушка, читающая письмо у открытого окна» появляется и на картине «Спящая девушка», так что, вероятно, это предмет из домашней коллекции. Семья, возможно, владела и бело-голубым китайским кувшином — он возвышается за лютней на столе на картине «Прерванный урок музыки». Однако эти предметы вряд ли непосредственно с кораблей VOC, поскольку позолотил лилию и добавил кувшину серебряную крышечку явно европейский мастер. На столе слева на картине «Женщина с жемчужным ожерельем» стоит банка для имбиря в стиле краак. Изогнутое отражение невидимого окна на поверхности банки показывает, почему Вермеер, неизменно очарованный светом, находил особое удовольствие в изображении чего-то столь же блестящего, как китайская ваза. На том же столе, прямо перед женщиной с ожерельем, небольшая чаша с круто изогнутым боком — еще одно, четвертое по счету, китайское фарфоровое изделие из коллекции Тинс-Вермеера?

Фарфоровые изделия, которые корабли Ост-Индской компании доставляли в Европу, были предметами роскоши и попадали в руки только тех, кто мог себе это позволить. Для всех остальных европейские производители керамики придумали заменители, чтобы удовлетворить тягу к вещам из Китая. Успеха добились гончары и производители керамической плитки из Делфта. Это были потомки итальянских переселенцев из Фаэнцы (города, давшего свое название фаянсу — многоцветной глиняной посуде), которые в XVI веке мигрировали в Антверпен в поисках работы и продолжили путь дальше на север, спасаясь от испанских войск во время войны Нидерландов за независимость. Они привезли с собой знания о производстве керамики и установили печи на знаменитых пивоварнях Делфта, многие из которых закрылись, когда вкусы рабочего класса изменились в пользу джина. В преобразованных гончарных мастерских начали экспериментировать с имитациями в стиле керамики, поступающей из Китая, и покупателям продукция понравилась.

Делфтские гончары не смогли добиться качества китайского сине-белого фарфора, но им удалось изготовить сносные имитации по низкой цене. Делфтская посуда стала доступной альтернативой для простых горожан, которые хотели приобрести китайский фарфор, но в первые годы торговли VOC не могли и мечтать купить больше нескольких предметов. Делфтские мастера не просто подражали, но и придумывали новшества. Их самым большим успехом в недорогом сегменте рынка стала сине-белая настенная плитка для новых домов, которые строила местная буржуазия. Синева этих плиток источала соблазнительную ауру китайскости, а стиль рисунков тоже отдаленно напоминал нечто китайское. Энтони Бейли прекрасно описывает это в биографии Вермеера. «Редко когда подделка, произведенная так далеко, приводила к столь оригинальному результату — созданию разновидности народного искусства». Индустрия переживала бум. К тому времени, когда Вермеер занялся живописью, четверть рабочей силы города была так или иначе связана с керамической промышленностью. Делфтский фарфор хорошо продавался среди тех, кто не мог позволить себе китайскую продукцию, и название города распространялось вместе с товаром. Фарфоровую посуду в Англии все еще называли «китайской», но в Ирландии — уже «делфтской».

Делфтская плитка появляется на пяти картинах Вермеера. Художники и керамисты состояли в одной гильдии ремесленников Святого Луки, которую возглавлял Вермеер, так что, конечно же, он был знаком с владельцами печей. Наверняка знал и кого-то из художников-керамистов, которые занимали положение выше, чем обычные плиточники. Вермееру, похоже, нравились причудливые зарисовки, украшающие плитки: здания и корабли, купидоны и солдаты, писающие мужчины и курящие ангелы, — некоторые из них он даже воспроизводит на своих картинах. Судя по всему, ему нравился и кобальтовый синий, который использовали керамисты, и этот цвет стал его характерной чертой как колориста. Возможно, в его использовании кобальтового синего и детальном воспроизведении игры света на блестящих поверхностях проскальзывают первые намеки на декоративный стиль, известный как шинуазри, который покорит Европу в XVIII веке.

При отсутствии конкретных свидетельств мы все же можем предположить, что как работающий художник, проживающий в городе, где действовала торговая палата VOC, Вермеер видел образцы китайской живописи. Известно, что несколько китайских картин попали в коллекцию Никласа Вербурга, директора Делфтской палаты Ост-Индской компании, но вряд ли они демонстрировались за пределами его дома. Тем не менее некоторые образцы того, что китайцы считали прекрасным, наверняка попадали в общественное пространство, когда их привозили из путешествий любознательные моряки. Джон Ивлин рассказывает, что видел необычные чужеземные картины в парижском «Ноевом ковчеге». Интересно, были ли среди них китайские? Когда сатирик из Амстердама забавлял своих читателей описанием «картины, на которой двенадцать мандаринов нарисованы одним взмахом кисти», он полагал, что его аудитория знакома с беглой уверенной кистью китайских художников. Если китайские картины попадали в Нидерланды, Вермееру наверняка удалось их увидеть.

Распространение предметов искусства и редкостей шло не только из Китая в Европу. Европейские изделия и картины тоже попадали в Китай. 5 марта 1610 года, когда «Белый лев» совершал свой третий рейс из Амстердама в Азию, за несколько лет до того, как Вэнь Чжэньхэн приступил к написанию своего «Трактата о ненужных вещах», торговец произведениями искусства, известный как торговец Ся, нанес визит любимому клиенту. Ли Жихуа, признанный художник-любитель и богатый коллекционер произведений искусства, проживал в Цзясине, маленьком городке в дельте Янцзы к юго-западу от Шанхая. Ли вращался в тех же социальных кругах, что и семья Вэня, и, вероятно, был знаком с автором «Трактата о ненужных вещах». Ли был одним из постоянных клиентов торговца Ся, на протяжении многих лет покупая у него картины и предметы старины. Ся как раз вернулся из Нанкина, центра торговли антиквариатом и диковинками, на противоположном конце дельты Янцзы. Он принес для Ли несколько раритетов: фарфоровую чашу для вина 1470-х годов; старинную бронзовую капельницу, которую каллиграфы использовали для разведения чернил, выполненную в форме крадущегося тигра; и две зеленоватые серьги размером с большой палец. Ся заверил Ли, что серьги изготовлены из редкого вида хрусталя, сваренного в печи 950-х годов, дав понять, что запросит высокую цену.

Ли понравились большинство предлагаемых вещей, но он быстро сообразил, что торговец Ся ошибается насчет сережек. Он решил позабавиться, притворившись, будто рассматривает их с должным вниманием, а затем заявил, что они сделаны из стекла. Серьги не только не были антиквариатом X века, они даже не были китайскими. Как Ли записал в своем дневнике позже в тот день: «Эти предметы были доставлены сюда на иностранных кораблях, пришедших с юга, — фактически предметы иностранного производства. Стеклянные изделия, которые вы найдете в наши дни, — это все работа иностранцев с Западного [Атлантического] океана, которые изготавливают их путем плавления камня, и это вовсе не природные сокровища». Ли нравилось подтрунивать над торговцем Ся, но без злого умысла. Он знал, что подделка — это часть игры в торговле антиквариатом, и его порадовало, что на этот раз одураченным оказался именно продавец, а не покупатель. Ся удалился пристыженный, и, вероятно, кругленькая сумма, которую он отвалил за серьги в Нанкине, огорчила его больше, чем неудавшаяся попытка продать их такому проницательному знатоку, как Ли Жихуа.

Доказывает ли этот анекдотичный эпизод, что китайцы не проявляли интереса к иностранным предметам? Нисколько. Тут надо понимать логику рассуждений Ли. Для него смысл коллекционирования заключался в том, чтобы находить предметы, подтверждающие культурное влияние древних; вот почему подлинность была так важна для него. Он хотел владеть вещами, которые связывали бы его с лучшими временами, а они всегда оставались в прошлом. В чем убеждает описанный курьез, так это в том, что иностранные предметы действительно циркулировали в Китае в XVII веке. Если они добирались до Нанкина, а затем распространялись бродячими торговцами по окрестным городам, стало быть, для них существовал какой-то рынок сбыта. Они попадали в Китай в гораздо меньших объемах, чем иностранные товары в Европу. Кроме того, в отличие от Европы, где без малого столетие грабежей и торговли по всему миру научило европейцев разбираться в чужеземных диковинках, спрос на такие предметы в Китае был недостаточно развит. Иностранные товары не были чем-то недоступным для китайских коллекционеров. Вэнь Чжэньхэн призывает читателей «Ненужных вещей» приобретать определенные иностранные предметы искусства. Он рекомендует кисти и писчую бумагу из Кореи, широкий ассортимент японских изделий — от складных вееров, бронзовых линеек и стальных ножниц до лакированных шкатулок и изысканной мебели. Иностранное происхождение не мешало признанию и восхищению.

Если иностранные изделия и были «проблемой» в Китае, то вовсе не из-за глубоко укоренившегося презрения китайцев ко всему чужому. Это, скорее, связано с изменчивой природой самих вещей. Предметы красоты ценились в той мере, в какой они могли нести культурные смыслы; в случае с антиквариатом смыслы имели отношение к равновесию, благопристойности и почитанию прошлого. Антиквариат ценили потому, что он позволял своим владельцам физически контактировать с золотым прошлым, от которого отдалилось настоящее. Учитывая бремя смыслов, которое должны нести предметы, трудно было определить, какую ценность приписывать объектам, поступающим из-за рубежа. Редкость ценилась, и любопытство к чудесным или странным вещам подогревало рвение собирателя, но основным побуждением к коллекционированию было приобщение к фундаментальным ценностям цивилизации. Вот почему Вэнь мог рекомендовать своим читателям корейские и японские предметы. Китай имел долгую историю культурного взаимодействия с этими странами, так что корейские и японские вещи можно было рассматривать как порождение того же цивилизационного духа, что и китайские пещи. Они отличались, но разница не резала глаз. Необычное не переходило и эксцентричное.

Чего нельзя сказать о европейских вещах. Ли Жихуа было небезразлично то, что находится за пределами Китая; воюем дневнике он записывал многое из того, что слышал об иностранных кораблях и моряках, заплывавших в китайские прибрежные воды. Но предметам, привезенным из других стран, не нашлось места в его символической системе. Они не воплощали в себе никаких ценностей и не вызывали ничего, кроме любопытства Напротив, в Европе китайские вещи производили куда больший эффект. Там отличие становилось поводом к приобретению. Европейцы стремились включать эти предметы в свои жилые пространства и даже за их пределы, чтобы пересмотреть свои эстетические стандарты. Блюдо, которое Вермеер выставил на передний план на картине «Девушка, читающая письмо у открытого окна», иностранного производства и утопает в складках турецкого ковра, еще одной заморской вещицы. Эти предметы не вызывали ни презрения, ни беспокойства. Прекрасные сами по себе, они привезены из тех мест, где производились красивые вещи и где их можно было купить. Вот и вся их ценность, и ее вполне достаточно, чтобы эти вещи были достойными приобретения.

Если в европейских домах находилось место для заморских вещиц, о китайских жилищах такого не скажешь. Это не связано с эстетикой или культурой. Речь, скорее всего, об отношениях с внешним миром, которые могла себе позволить нация. Голландские купцы при полной поддержке государства путешествовали по земному шару и привозили на пристани Колка удивительные свидетельства того, как выглядит другая сторона света. Жители Делфта относились к китайским блюдам как к тотемам удачи и с радостью выставляли их в своих домах. Конечно, эти блюда были прекрасны, и голландские домовладельцы с удовольствием любовались их красотой. Но блюда были и символом позитивного отношения к миру.

Что видел Ли Жихуа за пределами своего родного Цзясина, кроме побережья, осажденного пиратами? Для него внешний мир был источником угрозы, а не обещаний или богатства, и не сулил ни восторга, ни вдохновения. У Ли не было причин владеть символами этой угрозы и размещать их в своей студии. С другой стороны, для европейцев возможность заполучить китайские товары стоила того, чтобы рисковать и нести немалые затраты. Вот почему спустя четыре года после потопления «Белого льва» адмирал Лам вернулся в Южно-Китайское море, чтобы грабить иберийские корабли и захватывать китайские суда в надежде на еще большую добычу.