Сказки детского Леса

Сон

Она умела согревать взглядом сердца. Как-то хорошо было рядом, и она умела быть где-то рядышком со всем всегда. Она была его дочь, и он был счастливый король. Но шло уже, надвигалось не оглядываясь, что-то забытое нами совсем. И двор счастливого короля был весел и тих присутствием детских глаз принцессы. И в стране было хорошо, и жили мы вместе. А только в окошко то ли растворённое, в дверку незапертую птичка маленькая лёгонькая без стука впорхнула. Заболело, заволокло, застоналось сердцем да поздно было уже видать.

Давным-давно за тридевять отсюда земель в тридесятом царстве правил мудрый царь Сигизмунд. Не в года мудр был царь Сигизмунд. И охотник славный был царь, и собралась тогда ещё царская охота мало не со всего царства на загон дикого зверя. Свиреп и страшен дикий зверь. Дикий зверь царского леса. И печать на роду царя Сигизмунда биться со свирепым зверем. И праотцы мудрого царя Сигизмунда собирали невиданную по размаху царскую охоту и уходили на загон дикого зверя. И многие побеждали, всякий раз побеждали, но каждому вновь взошедшему идти на зверя. И говорили поэтому ещё, что дикий, свирепый и страшный, зверь - вечен. Всадники царства всего ополчились, оставили за плечами жён и малых детей и спешили на верную службу мудрому царю Сигизмунду. Необъятен лес дремучий великой царской охоты, но неисчислимо и воинство и вот уже обложен был дремучий лес. Перекрыты тропинки, окрещёны дорожки, лишь входами обернулись выходы все.

- Утром начало! - тихо сказал царь Сигизмунд наречённому брату верному Добрыне и князь Добрыня ответил негромко:

- Да поможет нам бог…

- Здесь прохладно по ночам и почему-то всё время как будто хочется пить, - говорил царь, устраивая себе постель из сушняка в углу походной палатки. Яркий маленький огонёк керосиновой лампы стоявшей на столе посредине палатки временами покачивался, и подрагивали загадочные тени на стенах и в дальних уголках.

- Здесь всегда так, - отражался огонёк в задумчивом взгляде Добрыни. - Мой дед ходил на зверя с царём Артуром, и он всегда говорил, что от холода и жажды здесь уйти невозможно, хуже делается только пытающимся уйти. Дед говорил, что это холод и жажда вечного зверя, они прекращаются, когда зверь убит.

- Когда зверь убит… Зверь убит? - царь переспросил, устало опускаясь на лежак из хвороста. - Разве бывает зверь убит, если он приходит снова и снова к каждому из нас? Ты знаешь, Добрыня, я долго очень думал над тем почему он как обречённый возвращается опять и опять. Должно быть, что-то не так, если он никак не может уйти насовсем. Ведь это очень больно и страшно умирать каждый раз, только чтобы вернуться и умереть опять всё так же, от того же, непонятно зачем. Наш род, сколько ещё существует память о нём, сражается с диким зверем, но и зверь в муках жив и нет успокоения даже умершим так давно уже праотцам моим. Сначала мы убивали его из страха, потому что очень долго боялись, что зверь прийдёт и сможет погубить нас и наших детей, но он никогда не выходил из царского леса и был страшен и свиреп только в лесу. Тогда мы перестали бояться и тогда начали убивать зверя из гордости, добывая пустую славу победы над ним, страшным и свирепым. Но победить оказалось мог каждый и каждый из рода побеждал вновь и вновь. Слава доблестных побед обратилась в дым, побеждать стало не страшно и незачем. Тогда пробовали забыть, но каждый в роду должен встретиться со зверем и, не зная зачем, убивали, придумав какую-то неправильную жалость. Всё хотели избавить от мук жизни его, но он возвращается, он возвращается и мне кажется, что я весь чувствую его не утихающую боль. Наверное, это боль безысходности. У дикого зверя нет выхода. И иногда мне кажется, Добрыня, что я не убью дикого зверя.

Отвёл от точки неподвижной глаза верный князь Добрыня и долгим взглядом смотрел в глаза своему царю

- Мой дед один раз сказал мне также. Царь Артур сказал, что не убьёт зверя. Но дикий зверь свиреп и страшен при встрече и царь Артур убил дикого зверя. Видимо его приходится убить всё равно. Хоть до следующего возвращения мучиться не будет и нас мучить. Когда убьёшь, тогда уже ни холода, ни жажды, и в царстве всём тогда спокойно становится и всем спокойно до следующего раза. Просто мы так живём, привыкли как-то мы здесь. Нам плохо, когда зверь есть, хорошо, когда зверя нет, вот и всё. Наверное, отсюда и в самом деле нет выхода, и не только ему, но и нам. Но выход есть всегда, выход не найден, но выход есть.

- Я уйду искать выход, - сказал тогда мудрый царь Сигизмунд и добавил тихо: утром начало…

- Пусть тебе поможет сердце… - отозвался тогда верный друг Добрыня.

А мы тогда жили с тобой на маленьком тихом острове в каком-то очень далёком и совсем необъятном океане. Океан был огромен настолько, что кроме океана уже не было ничего, а остров был маленький и очень уютный для нас, потому что на маленьком острове мы всегда вместе. И с нами всегда шорохом изумрудные травы, лёгкие ветры в зарослях зелёных деревьев и птицы, прилетавшие откуда-то от солнца. Нам неведомы были короли и цари потерянных во вселенной стран.

Неведомы, да грустью отозвалось что-то в краешках твоих всегда лучившихся солнышком глаз. Лёгкой тенью пробежало, да след оставило. След оставило, да силы мои собрало все, до последнего глотка все. Понял тогда, что и мне бессмертному не пережить этих капелек грусти в распахнутых навстречу солнышку твоих детских глазах. И тогда я не понял, а почувствовал, что мне надо жить.

Молодой король был до безумия влюблён в неё. И ничто уже не могло помешать, отнять, разлучить. Она пришла ранним утром на свидание в проникнутый светом солнечный королевский сад.

- Я люблю тебя, - сказал молодой король. А она взглянула чистыми глазами на огонь его пламенных глаз и тихо сказала: «Я твоя смерть».

Они были честны и чисты друг перед другом, молодой король и его прекрасная смерть. Да только дрогнуло что-то в груди, вскрикнулось, проступило бледностью на лице молодого короля. И, «рано…», шёпотом отдалось в молодых пламенных устах.

- Хорошо… всё… это… ничего… не страшно… совсем… мне совсем не больно… - тихо проговорила тогда прекрасная смерть.

У смерти всегда в запасе есть немножко времени, своего времени. И прекрасная смерть, любившая впервые и навсегда, отдала маленький запас своего времени весь до последнего года молодому королю. И весь последний год молодой король и его прекрасная королева-смерть были счастливы и улыбки не покидали их лиц. Но год был всего лишь мигом для них влюблённых. Прекрасная смерть не смогла больше быть, исчерпав маленький запас своего времени. В муках человеческих родов уходила она, шепча посиневшими в боли губами только тихое жалобное «не покидай меня…» и слёзы в глазах молодого короля распахнули широко глаза, и тогда увидел молодой король вечность лет подаренных ему возлюбленной, любящей и любимой. И хотелось и рвалось всей душой отдать, вернуть хоть часть, когда-то испрошенного времени, поделить бы пополам, но уже уходила она, любящая и прекрасная, в безумии любви отдавшая так много, до последней капельки.

Королева-смерть, бывшая для всех просто молодой доброй прекрасной королевой, умерла, родив молодому королю маленькую дочь. Король назвал её Маленькой Элизой, и вместе с принцессой в королевский дворец вернулось счастье.

Не было больше выходов из дремучего царского леса. Неподкупны верные всадники, их смелые сердца сторожат выходы все из царского леса. Утро призывным криком охотничьих рогов взошло. Путь лежал нетореной тропой к лежбищу дикого зверя. Но не войти в царский лес, не ступить в запретное никому, кроме самого царя. Один на один только, и всегда было так. Оставив коня, оставив позади самых верных людей, оставив за плечами мир весь. Утром, исполненным свинцово-тяжёлых туч, ушёл в царский лес на дикого зверя мудрый царь Сигизмунд.

Ветви по плечам и холод постоянный и жажда неубывающая в спутники. Ветви по плечам, по лицу, по глазам, по сердцу. И листья не зелены, и птицы не певчие и останки ветров в буреломах. Океаном необъятен дремучий царский лес. Неизмеримо долог путь всего одного дня в дремучем царском лесу. Идти до безумия, идти до отчаяния, идти до сомнения. Но шёл не в годы свои мудрый царь Сигизмунд. Шёл, как много раз уже шли его далёкие праотцы. Шёл, сердце на замок от ветвей, глаза под веки от ветвей, плечи в плащ от рвущих ветвей .

Здесь какой-то страшный, великий, бурелом. Здесь вековые деревья сложены в щиты. Здесь чёрные острые ветви нацелены и ранящи особо. Значит где-то здесь. И небо не чисто, и лёд на ветвях, и воды ни капли. Значит где-то здесь. Даже между вековых деревьев, среди чёрных обледенелых ветвей, всегда находится пароход, потому что это где-то здесь.

Царь Сигизмунд шёл чёрным проходом всё сильнее скрепляя сердце, всё плотнее сдвигая веки, укутывая плечи в изодранный и почти уже не защищающий плащ. И совсем не понятно было, когда среди развалин огромного леса, встала перед ним великая чёрная дверь. Не понятно было откуда, да только совсем как-то понятно куда. Потому что царь Сигизмунд сразу понял, что великая чёрная дверь должна быть открыта, за великой чёрной дверью был дикий, страшный и свирепый зверь.

Я не ушёл, моя маленькая, не бойся никогда. Я всегда здесь на тихом маленьком острове возле лучиков твоих солнечных глаз. Только великий океан сегодня ночью волновался не в меру. Что-то случилось, когда пробежала та лёгкая тень по твоим детски-наивным глазам. Сегодня я буду там, чтобы узнать и понять, что происходит где-то не с нами, тревожащее нас. Мы поможем им, и океан не будет так волноваться и те облака, что пришли сегодня утром, лягут дождиком слёз на наш маленький остров. Я слышу уже, как открывается тяжёлая чёрная дверь перед царём Сигизмундом, я чувствую уже боль неуспокаиваемого сердца короля. Но всё хорошо и неиссякаемо солнце твоих улыбающихся миру глаз.

Король был счастлив, потому что у него была Маленькая Элиза. А Маленькая Элиза была счастлива просто так, и все любили её. Няни рассказывали ей добрые сказки, а королевский повар всегда сам придумывал что-то новое, вкусное и интересное, когда готовил для принцессы. Придворные забывали о своей маленькой жизни, когда бывали в гостях у принцессы. И счастлив тем был король. И только совсем лёгкая маленькая и нежная печаль жила в глазах Маленькой Элизы. Король рассказывал Маленькой Элизе о маме и как-то она понимала всё, даже если неумело говорил король. Она утешала сердце, «папа, я ведь чувствую - мама с нами всегда», тогда становилось легче и хорошо королю, только лёгкая маленькая и нежная печаль жила в глазах Маленькой Элизы. Но всё было ещё хорошо. Всё хорошо…

В тот день принцесса слушала слова кого-то из придворных, бывшего в гостях у неё, и вышивала стежками трав шёлковый платок. Совсем незаметно острый кончик стальной иглы вошёл в легко поддавшуюся нежную плоть маленького пальчика. «Папа, это была кровь?» - спросила потом Маленькая Элиза у короля. Она лежала очень бледная, обессиленная на своей широкой кровати. И тогда все уже знали, что принцесса умирает. «Да, это была кровь, доченька», - ответил ей бывший когда-то счастливым король. И, сокрушённый в своём бессмертии, король опустился у ног умирающей принцессы и заплакал слезами ребёнка от боли.

Но ведь и мы тоже были тут не за так. Придворные ждали, они дорогу уступили мне, чужестранцу. Я вошёл просто и сказал тихо, но понятно:

- Принцесса не умрёт. Ей рано. За ней пришёл сон. Любящий уйдёт в сон с нею. Король, ты не сможешь уйти один. Тебе жить…

И я ушел, не выходя из дверей.

Были отпущены все желавшие, но никто не ушёл из дворца. Все уснули. Королевский дворец превратился в сон. Стены не выдерживали и рушились во сне. Королевство, убаюкивая, обернулось в дремучий лес. Вместо уходящих стен королевского дворца вплёл в бурю остатки великих деревьев в остатки великих стен. И один только сторож у крепкого сна. Незыблем покой мирно спящих, неприкосновенны их сомкнутые глаза и уснувшие души, пока бродит по развалинам королевского дворца дикий страшный и свирепый зверь, отчаявшийся в боли свирепый король.

Тяжёлая большая, чёрная дверь медленно отворилась и затворилась впустив. Чего угодно можно было ждать, только пришло нежданное. За дверью не было руин, не было свинцово-серого неба, не было больше раздиравших ветвей бурелома. А было просто светло и как-то по-утреннему хорошо в солнечных окнах большого красивого дворца. Сигизмунд стоял, остановившись на первом шаге. Здесь было хорошо как-то, прежними оставались теперь только холод и жажда, но тогда он уже научился немного забывать о них. А потом была встреча с жителями сказочного дворца, они были тихими и очень спокойными в своей жизни, все без исключения, от высших особ до последнего лакея. Они все были задумчивы и никогда не торопливы. Они не спрашивали, они отвечали и казалось, что они отвечают внимательным взглядом своих глаз. И солнечный свет был розовым и нежным, когда повстречал Сигизмунд внимательный, но трогательно весёлый взгляд принцессы. И мудрый царь почувствовал, как холодно, как покрыто льдом всё вокруг, как непередаваемо хочется пить, как горло обращается в пустыню, не выпуская даже слова уже, но как всё это ничтожно рядом с её трогательно весёлым взглядом. Надежные, прочные, на все случаи оковы падали с сердца, оставляя обнажённым самое чистое и беззащитное. Улыбнулось сердце Сигизмунда и Сигизмунд улыбнулся принцессе. «Кто вы?..», выговорилось сердцем, минуя так и не разомкнувшиеся губы. И трогательной весёлой улыбкой в ответ «Меня зовут Элиза». Не стало ничего вокруг, остался только солнечный розовый свет и она маленькая и весёлая в нём. Сигизмунд уже оправился немного от холода и жажды и теперь уже мог говорить обычно, как говорят все люди, но принцесса так и говорила, умея не произносить вслух многих и немногих слов.

- Я Сигизмунд, меня зовут царём, я шёл поэтому встретить дикого зверя, но я попал к вам, я каким-то чудом встретил вас.

«Дикого зверя?» вопрос слегка приподнятых лёгких бровей. «Дикого зверя - страшного и свирепого?».

- Да, он был за той чёрной тяжёлой дверью в дремучем лесу.

«Вы пришли в сон. Тот, кого у вас зовут диким зверем - мой отец. Только папа совсем не страшный и не свирепый. Он обыкновенный несчастный король. Он один остался жить, когда все мы ушли в сон. Он всё время ждёт и ищет мою маму, которая была его прекрасной смертью. К нему приходят иногда гости и вы, наверное, один из них. Гости всегда помогают ему, чем могут, так он говорит, тогда на время он тоже как будто уходит в сон. Только не в наш и он говорит, что в том сне он не может сколько-нибудь уменьшить боль о маме».

На маленький миг только глаза из весёлого в грусть, но на душу как плитой могильной. И к беззащитному холод, но улыбнулся тогда царь Сигизмунд.

- Тогда я, наверное, попал туда куда шёл. Я чувствую уже, что всё ближе и ближе приближаюсь к себе. И теперь я уже точно знаю, что мне нельзя убить дикого зверя.

И снова живой по-детски весёлый взгляд. «А вообще-то у нас здесь хорошо. Вам понравится, вот увидите. У нас тут почти не бывает ночи и придворные, они, знаете, такие все замечательные, они все сами согласились и ушли в мой сон вместе со мной. Только они не спрашивают ничего, наверное, потому что всё знают, но они могут рассказывать очень много интересного». И вдруг откуда-то из глубокого далека, из затаённого вопросом в испуганных глазах ребёнка: «А вы не уйдёте от нас через год?».

- Нет! - спокойно и твёрдо ответил тогда не по годам мудрый царь Сигизмунд. И успокаивающийся, словно прижимающийся щекой взгляд прекрасной принцессы.

- Я не уйду никогда, - сказал царь Сигизмунд. - Только почему вы сказали «через год»?

«Ровно через год от нас уходили все наши редкие гости. Я ещё ни разу не слышала такого сильного слова «нет».

Они сидели уже за большим, утопающим в блюдах столом и встрепенувшийся вопрос в распахнутых больших глазах «Мы заболтались с вами, вы верно голодны с дороги? Вы кушайте, пожалуйста, пока, а я позову моего старого учителя, он вообще кажется знает больше всех. Он всё объяснит вам».

Старый учитель был мудр и как все здесь очень спокоен. В чёрной мантии пришёл он, сел в глубокое чёрное кресло и долгим взглядом смотрел в одну далёкую, понятную только ему точку. Он очень похож был на старого верного друга Добрыню и Сигизмунд чувствовал, как глубокий покой исходит в душу от этого задумчивого взгляда. Спокойно и очень размеренно говорил старый учитель обо всем, что было уже и не вернётся никогда в это сказочное королевство.

«…Всё очень просто, - заканчивал старый учитель, - вам предстоит прожить с нами ровно год, потому что год в королевстве нашего сна равен дню вашего царства. Будет последний день ваш в нашем сне и последний вопрос последнего дня. Вслед за вашим ответом последует ваш уход, и вы навсегда забудете о нас. За плечами останется чёрная тяжёлая дверь и цель вашего прихода - загнанный и убитый зверь».

- А вы? - не сходящая тяжесть с души. - Что будет с вами?

«Всё будет также», ответом неподвижных далёкое видящих глаз. «Мы будем спать. Король получит возможность временного беспокойного сна, а мы будем жить во сне его и нашей общей тоской».

Устало поднялся старый учитель и покинул, оставив наедине их завороженные сердца. Тогда только один встревоженный вопрос затрепетавших в ужасе глаз «Ведь ты не уйдёшь? Правда? Да?» И в ответ твёрдое, ничем уже непоколебимое «Да!».

Год в королевстве сна, день в царстве людей, время уходит, как песок, с одинаковой скоростью. Только с каждым днём в королевстве сна сильней мучит холод им жажда. И всё есть, всё хорошо, но заслоняют собой всё холод и жажда. В последние дни уходящего года сна Сигизмунд ощущал уже только одни бесчисленные раздирающие иглы холода и плотную завесу неутолимой жажды. Но у него была она, маленькая любимая принцесса Элиза и холод и жажда были всё также ничтожны, как в первый день года сна, подарившего ему Маленькую Элизу.

И настал последний день года сна, когда все придворные собрались в огромном тронном зале, и пришёл старый несчастный король, и пришло время последнего вопроса.

Многие глаза, затихшие и спокойные, смотрели на короля, возвысившегося на троне. Сигизмунд стоял у подножия трона и смотрел в уставшие от жизни глаза старика, в глаза уставшего жить дикого зверя.

И громом поднебесным, расколовшим всё до последнего, раздался тогда последний вопрос:

- Да ведь смерть же это твоя! Любишь ли ты её?

Заболело, заволокло, застоналось сердцем и кто-то маленький заметался внутри «Как же так - смерть!». Но ответ был спокоен, тише малыш, ответ был спокоен и известен уже давно, всем и всегда:

- Да, я люблю её.

- Ну и что ты наделал? - весело спросил молодой король. - Помрёшь ведь теперь.

- Не знаю, - ответил царь Сигизмунд, сжимая в руке ладошку Маленькой Элизы. - Я жил затем.

А больше не было сна. Пробуждение захватило как-то всех и сразу. И лес стал королевством и бурелом - стенами прекрасного дворца.

- И правильно не знаешь, - сказал тогда помолодевший от счастья король. - Ты сумел освободить меня от моей вечности, я теперь дорогу знаю. Я ухожу к той, которую так долго я звал и искал, она ждёт меня. А для вас у меня всё равно от вечности кусочек остался, на двоих оно надолго хватит.

И счастливый король ушёл тогда к своей возлюбленной прекрасной смерти.

А Сигизмунд и Маленькая Элиза долго ещё видели его, уходившего в лучи утреннего, занимавшего собою всё, солнца.

Ну вот и всё, теперь тих и спокоен наш необъятный, огромный, мудрый океан. Мы всегда вместе на маленьком тихом острове в далёком уголке океана. Успокоенные, нетревожащиеся больше чистые глаза детской радости устали немножко. Всё хорошо и певшие нам птицы улетают вслед уходящему солнышку. Всё хорошо и затихают в шорохе изумрудные травы. Всё хорошо и успокаиваются лёгкие ветры в вершинах деревьев. И ничто пусть сегодня уже не потревожит твой маленький безмятежный и искренний сон.