Сказки детского Леса

Сказки детского Леса. Чёрная курица, или жители подземного царства

Алёша жил в пансионате давно. Всегда. За другими мальчиками приезжали и забирали их в какие-то волшебные страны на выходные, а Алёша оставался тогда один. Жизнь была хороша. Пока был день. Днём можно было жить, как захочешь, а ночью оставалась только страшная чёрная дверь.

С лучами заходящего солнца уходила из мира надежда на возможную бесконечность светлого доброго дня, и оранжевые тени рисовали на стенах неверные первые контуры страшной ночной двери. Про дверь не знал, конечно, никто. Её ведь и не было. Днём. А ночью была. Дверь была соткана из ночной тишины. Из двери приходил ночью страх.

Алёша не боялся чёрной двери уже. Потому что невозможно было бояться всегда. Он только отворачивался ночью от стены, на которой была нарисована чёрная тяжёлая дверь, и спал, и всю ночь ему всегда снилась чёрная дверь в тишине. А ещё у Алёши был друг. Его звали Чёрная курица, потому что он жил во дворе с другими белыми курочками и петушками. Алёша был добрый мальчик и когда-то спас Чёрную курицу от ножа пансионатского повара и с тех пор Чёрной курицы словно не существовало для всех, во всяком случае мысли зарезать её больше ни у кого не возникало, а Чёрная курица стал узнавать Алёшу по звуку шагов. Он наклонял на бок голову смешно и словно вслушивался в землю, когда Алёша подходил к пасущимся петушкам и курочкам и смотрел на Алешу то одним глазом, то другим. Единственное чего не умел Чёрная курица – это разговаривать по-человечески, словами он произносил только встревоженное тихое «ко-к-ко-ко-о», но Алёша его и без слов хорошо понимал.

Днём было хорошо с Чёрной курицей, а по вечерам Алёша приносил ему хлебные крошки с ужина или сладкие печенья по праздникам. Но после заката солнца Чернушка, как называл Чёрную курицу Алёша, становился сонным, как другие петушки и курочки, и они садились все на жёрдочках – спать, а Алёша оставался один. Он редко рассказывал Чёрной курице про страшную дверь, потому что тогда Чёрный курица делал особенно озабочено и встревожено своё «ко-к-ко-ко-о», а Алёша не любил его напрасно тревожить.

Солнце ластилось к запястьям и по всем рукам разливалось необычайное тепло. Лёгкое оранжевое тепло пряталось в ладошках, и Алёше было смешно видеть, как вечернее солнышко топчется в его руках. Солнце было не здесь. Солнце было где-то неописуемо далеко, но здесь специально для солнца существовали две маленькие дырочки в деревянно-дощатом заборе. Два тёплых луча переливались, превращаясь очень быстро из жёлто-золотых в совсем красные и казалось, что они несут собой лёгкий оранжевый ветер ладоням.

– Чернушка, смотри! – посоветовал Алёша своему другу, и Чернушка смотрел.

Он поворачивал то один глаз, то другой, наблюдая лучи, и важно перебирал обеими лапами.

Уехали все давно. Аж вчера. И за плечами уже была одна добрая ночь, наполненная ничем кроме сплошного одиночества. К ночам было не привыкать. Алёша привык. К тем ночам, что прошли. Он и понимал хорошо, даже сейчас, вечером, что ничего страшного в тех ночах не было. В тех ночах, что прошли… Но впереди опять была ночь. Ещё одна. И за неё Алёша, если честно, немного переживал. Он вспомнил почему-то только сейчас, что прошлой ночью хоть и не было ничего страшного, но показалось, что дверь немного скрипнула. Тихо совсем. Может и не скрипнула даже, может приснилось вообще это всё. Но на мгновенье стало жутко от того, что дверь может открыться…

– Чернушка, дверь скрипела вчера!.. – не выдержал и сказал своему другу Чёрной курице Алёша, и Чёрная курица сказал:

– Знаю…

Что пониже-то был, лучик солнца, погас, а верхний вспыхнул вдруг, словно змейка-молнийка и скользнул по запястью Алёшиному к рукаву его форменного костюмчика. Алёша вздрогнул и почувствовал, как Чернушка ходит повыше него и хлопочет встревожено «ко-к-ко-ко-о».

Алёша открыл глаза и увидел, что просто лежит у заборчика. Чернушка заглядывал по очереди то правым, то левым глазом Алёше в глаза и всё хлопотал: «ко-к-ко-ко-о», «ко-к-ко-ко-о»… Левая рука онемела совсем у запястья и по ней словно молнийка бегала лёгкая боль. Алёша посмотрел на руку – всё было хорошо. Только солнышко ушло уже совсем, и сумерки привычно вползали во двор всё быстрей и быстрей. Алёша посмотрел на небо, в котором загорались уже первые звездочки, и поднялся с земли. Он отряхнул от пыли свою курточку и вспомнил, что забыл пообедать сегодня.

– Я кушать пойду, – сказал Алёша Чёрной курице, и Чёрная курица вытянулся вдруг во весь рост, скользнул, словно тревожная Алёшина тень, вдоль забора и закричал: «Эн-сайрен-Кк-кккууу-уууу-ууууууу»…

Белая грудка Чёрной курицы аккуратно и сильно встопорщилась, а красный хохолок вздулся огромным стройным пожар-петушком над чёрной его головушкой.

– Ты зачем? – сказал Алёша. – Ты не пугай меня, Чернушка. Зачем? Уже кончился день. Скоро ночь. Я пойду.

И пошёл. Отвёл встревоженого Чёрного курицу в сарайчик для птиц и пошёл. В обеденном залике никого не было. Кухарка давно приготовила Алёше покушать, зажгла свет и ушла. Алёша кушал вкусные блинчики и думал, как же сильно сегодня хочется спать. Это было совсем хорошо. Чем быстрее уснёшь, тем меньше будет думаться дверь, и Алёша не боялся уже больше совсем.

От залика до спальной был ещё коридорчик. В коридорчике был ещё свет, а в спальне уже нет… В спальне было и так хорошо и темно… Алёша видел кроватку свою и вполне хорошо уже – дверь. Тяжёлая, на петлях из непроворачиваемо чёрной стали, дверь уже была. Стену это было видно не совсем, а дверь совсем хорошо видно было и сердце Алёши как-то зашлось от лёгкого холода под ним, когда Алёша подошёл к своей кроватке и посмотрел ещё раз на дверь. Дверь скрипнула и тихонько приотворилась. Но за ней не было ничего! Совсем ничего. Лишь немного расширился чёрный дверной проём, а уже стало очень понятно, что там ничего нет кроме пустоты, темноты и небывающего чёрного света. Алёша юркнул в постель. Дверь тихо прикрылась, словно не открывалась совсем, это было видно, даже если не смотреть на неё, но Алёша смотрел. Сжавшимся в комок иззябшим щенком выглядывал он в щелку одеяла на чёрную дверь, чтоб не дать ей открыться опять. Тихий скрип показался Алёше и на грани всепоглощающего страха Алёша почувствовал, что медленно и неотвратимо он засыпает. Он посмотрел ещё на запястье левой руки лежавшей рядом с ним на подушке и увидел огонёк солнечного оранжево-яркого лучика, словно скользивший от его запястья к ладошке. От этого огонька стало так спокойно и невыразимо тепло, что Алёша тихо вздохнул и уснул в тишине.

А приснилась ему совсем не дверь. Он бежал по лёгкому воздушному ветерку вдоль голубой хрустальной реки и смеялся приливам восходившего на его глазах солнца. Ему никогда ничего не снилось кроме двери, и он смеялся, как самый обрадованный в мире мальчик, и показывал солнцу какой у него есть солнечный огонёк на запястье. Солнце смеялось вместе с ним и очень, очень, очень высоко…

– Алёша, пора… – разбудил его Чёрный курица.

Это был он, а не кто-то ещё. Алёша сразу понял, что – он, хоть Чёрный курица был и совсем не похож на себя. В жилете из стали, отблески которой не излучали свет, а наоборот, словно впитывали, втягивали его в себя; на тонких, сильных, чёрных ногах; с отточенной шпагой, не вынимавшейся из ножен никогда.

– Чернушка, ты что? – спросил Алеша, потому что у Чернушки не видно совсем было лица. Всё было, только не было совсем страшно – лица.

– Ничего, ничего, мой малыш… Нам просто пора… – ласково и спокойно сказал Чернушка. – Пойдём!..

Алёша открыл глаза и опустил босые ноги на пол. «Холодно…», послышалась какая-то отдалённая мысль, и Алёша увидел дверь. Дверь была распахнута настежь, и за ней не было ничего, кроме лившегося из неё чёрного света. Чёрный свет падал немного на пол комнаты, и в том месте, где он упал, пола уже не было. И не было совсем ничего. «Чернушка, смотри…», только смог подумать Алеша, оборачиваясь к Чернушке, и потерял сознание.

«Так нельзя, Алёша, нельзя!..», донеслось до него через много, много, много мгновений. Алёша медленно, словно из сна возвращался в сознание. Он сидел в постели, а перед ним было зеркало. Чернушка стоял где-то позади, отражаясь смешно и величественно в чёрных переливах зеркальной поверхности. «Ты, Алёша, не смотри на меня! Я и так видный же. И я рядом буду совсем. Ты не смотри, а когда тебе надо будет совсем – думай зеркало. Как сейчас…»

– Чернушка, а почему не видно твоего лица? – спросил Алёша поворачиваясь опять. Мягкие, но сильные руки вернули его голову на место: «Так получилось, малыш…»

– А куда мы пойдём? – спросил Алёша у Чёрного курица.

– За мной!… – сказал Чёрный курица и пропал, словно тень.

Алёша растерялся сперва и чуть не обернулся опять, но до Чернушки было так далеко, а дверь, чёрная распахнутая дверь оказалась совсем. Совсем рядом. Больно и холодно, почувствовал Алёша. Совсем. Поворот головы его был полностью завершён этой чёрной пустотой влившейся прямо в сердце. Алёша почувствовал, как мириады холодных иголочек рвутся из него наружу, к чёрной, страшной двери и разрывают его самого: Чернушка ушёл же туда!!!..

Алёша поднялся с кровати и сделал несколько очень болевых, ломких шагов по ледяному полу к чёрной двери. Ноги его, будто влитые, остановились прямо на границе падавшего из двери чёрного света. Дальше было нельзя… Это мог объяснить каждый камешек здесь, каждое деревце и каждая несмышлёная ночная травинка по эту сторону двери. Дальше было нельзя. Но дальше было надо!.. И это мог бы объяснить только солнечный огненный лучик на запястье, но его-то ведь точно же не было?..

Алёша посмотрел на запястье. Лучик был. Много чего могло не быть, а лучик был. Алёша обернулся, посмотрел на тихий жёлтый свет, лившийся из коридорчика в спальную, потом внимательно поглядел глазами прямо вперёд, в отсутствующие глаза страшной темноты и сделал один маленький, но совсем настоящий шаг…

Долго, очень долго было темно, а потом Алёша понял, что идёт по непривычно холодному коридору. По коридору чёрному, тёмному, может быть неудобному, но совсем не страшному. Под ногами был лёд холодного, шершавого, голого камня, но Алёшины ноги странным образом привыкли ко льду и не чувствовали холода почти и, чем дальше, тем легче шли. Света кругом не прибавлялось, но Алёша каким-то непонятным зрением всё лучше и лучше видел всё в темноте. И в темноте не было ничего кроме коридора и в то же самое время везде было ВСЁ.

«Доброе Утро, малыш!..», понял Алёша где-то глубоко внутри себя, словно во сне, вздохнул и подумал: «Доброе Утро, Чернушка! Жалко всё-таки, что нельзя тебя видеть…»

– Почему же? Смотри!!!… – засмеялось кругом ВСЁ и целые россыпи цветных искорок забились, запрыгали радостными созданиями в темноте.

Искорок было много совсем. Они сыпались отовсюду и щекотали собой глаза. Алёша засмеялся, как мог. Оказалось, что тихо, совсем не нарушая тишину, он мог смеяться. «Теперь – в миг!», сказал Чернушка издалека изнутри.

Миг был здесь.

Вход в него находился за чёрной нишей глубокой маленькой дверки, что была рядом справа. «Только не разбуди тишину!..», послышалось Алёше тихо совсем. Алёша мягко положил ладонь на сырой твёрдый камень дверки, и тяжесть дверки ушла в пустоту.

Тихий свет мириад невидимых очень далёких отсюда свечей освещал крохотную залу. В зале спала тишина. Тишина спала в одинаковых маленьких кроватках, вдоль стеночки залы и надо было очень тревожно идти, чтоб не нарушить необыкновенный здешний покой. Алёша сделал первый шаг, третий, второй и понял, что дорога в тишине необычайно далека. Он не видел себя, лишь сиреневый свет, окружавший его, говорил ему, что он всё же находится здесь, ноги же лишь изматывались в неземном пронзительном щёкоте и почти не умели идти. Шаг за шагом давался с трудом, а впереди была только подрагивающая сиреневой дымкой даль. Алёша очень медленно обернулся назад, посмотреть. Посмотрел… Позади была даль. Неизмеримо далёкая даль, абсолютно такая же, как и впереди. Но до чего хорошо, до чего же тепло и спокойно здесь было идти!.. Рядом тихо спала тишина. В кроватках вдоль стеночек освещённых ничем. И здесь не надо было шуметь. Здесь невозможно было быть не в тишине…

Но повод для бытия, как всегда, нашёлся. Он висел на стене. Вверх тормашками. И изо всех сил делал вид, что он есть.

– Попугай!.. – ещё вполне приличным шёпотом представился персонаж, и Алёша увидел, что он стоит посреди узенькой комнаты-залы, такой же, как только что, только без бесконечности там, далеко, впереди…

Алёша улыбнулся тихо и посмотрел назад. Сзади тоже бесконечности не было, а была только маленькая дверка, через которую он вошёл в каких-то нескольких десятках малых шагов. Алёша посмотрел на жалобную птицу с топорщившимися от стены глазами, а это пёстрое чудо перевернулось в нормальное положение вверх головой и попросил умоляюще:

– Попуга-ай…

Он висел на серебряном, красиво блестевшем кольце, и не было решительно никакой возможности отказать в выполнении его жалобной просьбы!!. Только совершенно непонятно было, как и зачем можно его, такого хорошего, попугать!.. И Алёша спросил очень, очень, очень тихо:

– Как – попугать?…

– КАК РАДИЛ!!! – закричал попугай. – Каркадил!!! Кок-Ат-Дрил!!!!!!! – и показал зачем-то Алёше язык. Маленький и розовый. А потом сел на серебряном колечке виновато и испугано, и как бы совершенно ни при чём забормотал, поглядывая на Алёшу: – …л, л, л…

И, конечно же, всё испугал. Маленькие кроватки встревожились немедленно бело-розовыми одеялками, и из-под бело-розовых одеялок сразу же показались не менее бело-розовые ушки. Маленькие пушистые зайчатки высыпали в проход и сейчас же облепили Алёшу со всех сторон, а самый маленький прижался к нему и спросил:

– А правда вы самый настоящий большой крокодил?..

А на следующий день приехали все. Словно было не воскресенье ещё, а понедельник совсем. У каждого нашлись маленькие причины и дела провести выходной в родном пансионате, и Алёша понял, что это все просто далеко и сильно встревожились о нём, хоть сами этого может и не понимали до конца…

Весь этот день Алёша провёл на речке, и весь вечер беседовал с Чёрной курицей, который лишь один раз молвил своё суфийское «ко-к-ко-ко-о», в целом же вёл себя прилично и соглашался со всем. Только теперь его глаза неудержимо смеялись - то один, то другой. Он поворачивал их внимательно к Алёше, и Алёша начинал вдруг понимать совсем, что белая грудка Чёрной курицы чиста и красива ровно столько же, сколь и серебряное колечко… Алёша успокаивал Чёрного курицу, гладил по смоляным пёрышкам на затылке и пытался заглянуть ему в бусинки-бисеринки маленьких глаз. В глазах Чёрной курицы неудержимо прыгали и передразнивались две разных искорки, и уж их-то было ничем не унять. Ночью двери не было.

Совсем.

На следующий день был понедельник уже и почти весь день – занятия.

Вечером Алёша скорей. Он пошёл к Чёрной курице. Чёрный курица сидел вполне независимый в самом дальнем углу. Где никто. И Алёша еле нашёл.

– Как же так? – он спросил. – Там не было больше двери! Совсем!…

– «Ко-к-ко-ко-о»… – предупредил Чёрный курица.

– Понимаешь – совсем? – ничего не понял его вовсе Алёша.

– «Ко-к-ко-ко-о!»… – сказал Чёрный курица глазами к земле.

– Навсегда? – спросил Алёша.

– «Обернись», – он услышал очень глубоко внутри.

Алёша обернулся, позади шёл пансионатский повар с ножом. «А и вот ты где – беглянка наша тревожница! А мы её сколько шукам! Дело разве что?..».

Алёша как-то сразу тогда понял всё, и его не тревожили больше пустяки – «навсегда» или не «навсегда». Он схватил к себе Черного курица и взлетел на забор. А с забора он просто упал… Ударился и побежал. Прикрывая всем собой Чёрного курицу.

Долго ли коротко? У каждого сердца неостановимый запас в затаённой красивой глуби?

«Ко-к-ко-ко-о…», сказал Чёрный курица, и Алёша остановился, дыша иногда, а иногда и забывая о том…

Он был в лесу. Солнце последним краем поглядело ещё на мир и ушло, и лес стал тёмным сразу совсем. Сумерки стягивали горло собой, и хотелось кричать. Алёша понял, что заблудился нечаянно совсем и всё чего бы он только хотел – найти дорогу назад и чтобы Чернушку никто никогда не обижал.

«Ко-к-ко-ко-о…», тихо совсем, словно из последних сил, сказал Чернушка и клюнул сонно носом песок. Они стояли возле птичьего домика во дворе пансионата, и солнышко только садилось ещё. Алёша почувствовал вечерний ветерок на лице. Тёплый. Пора было спать. Тогда он бережно взял Чёрного курицу на руки и отнёс в домик для птиц, а сам пошёл в столовую комнату, где все мальчики собрались уже ужинать.

А недели словно и не было. Алёша учился, не замечая, отдыхал, не замечая, спал, не замечая, потому что чёрной двери не было больше нигде – ни на стене, ни во снах.

Алёша не тревожил больше Чёрного курицу, он приходил к нему каждый вечер и просто кормил его крошками. А в конце недели уехали все. И Чёрный курица пришёл.

– Алёша, пора… – послышалось Алёше в себе. Чёрная дверь была.

Чёрная дверь была приоткрыта только наполовину, и узкая полоса чёрного света лилась из неё в ночной полумрак спальни.

– Чернушка, ты где? – позвал Алёша, и в коридорчике вдруг погас свет.

Темно стало везде, и в Алёшу холодными коготками стал вползать прежний, неуверенный страх.

– Чернушка… – позвал ещё раз Алёша и, ему показалось, услышал звуки осторожной тёмной капели, исходившей из непонятно откуда…

Ему вспомнился почему-то пансионатский повар с огромным ножом, только он сейчас был невыразимо страшен Алёше своею всё исполнявшей громадностью. Его не было нигде, но Алёша боялся его так, словно он был.

«Чернушка, ты где?!!!», чуть не закричал Алёша, но горло его было стиснуто вязким страхом, и в тишине только тихонько скрипнула тяжёлая чёрная дверь. «Что случилось, малыш…», донеслось к нему из глубины из совсем далека, «Не бойся! Думай зеркало…»

Алёша трясущимися руками отвернул душный тяжёлый край одеяла и увидел перед собой размытый контур чёрного зеркала. В полной темноте зеркало видно было словно бы ещё лучше, а в зеркале был сам Алеша, неправдоподобно вытянувшийся под одеялом до состояния форм страшного необычного повара. За спиной у него был Чёрный курица при своём полном строгом параде, нестрашный и без лица. Алёша это заметил сразу и глубоко, что хоть Чёрный курица был и без лица, но он нестрашный был совсем и непонятно как – тихо улыбался, а вот Алёша хоть был с лицом – напугал сам себя до последнего. Алёша приходил потихоньку в себя, возвращаясь в зеркале в обычный добрый свой вид.

– Уходим, Алёша!.. За мной!… – донеслось тихо уже совсем изнутри, и Чернушка исчез…

Алёша подошёл к чёрной двери, без которой не очень понятно, как смог он прожить всю неделю, и почувствовал холод страха в своей душе такой же, как обычно, даже сильней.

«Почему открыто наполовину… почему лишь наполовину… почему наполовину?…», забилась тревожная замораживающая сознание мысль, «нельзя… не пройти… ни за что…». Алёша взял одной рукой за дверь и с усилием шагнул вперёд…

…темнота окутала всё… первозданная темнота… такой темноты больше нет нигде… в темноте не могло быть время… время и не было… безвременье медленно, совсем медленно, совсем нехотя, совсем в своём сне, соткало чёрные стены коридора потом…

…под ногами пересыпался чёрный песок когда-то бывшего времени… и становилось тепло… очень тепло… песок времени жёг… жёг ступни и жёг всё… хорошо хоть не было ступней… и не было ничего… а то здесь ничего бы не выдержало… тихий дым…

Тихий дым подымался вдоль стен.

«Это ты?», спросил Алеша, словно сам у себя через тьму.

«Это я… я.. я.», откликнулось затихающим эхом.

«А я?!», улыбаясь от радости тихо сам для себя закричал Алёша, не надорвав тишины…

«Это мы!!!…», рассмеялось вокруг, «не боись никого!…».

И всю жизнь наполнили искорки. Искры рвались, смеялись и прыгали. Никому никогда было – не до них. Искорки взрывались собой над безвременьем.

«Никуда!…», зазвенело в тиши, и Алёша ответил, улыбаясь: «Это здесь!…».

«Не спугни тишину!...», затихало вдали, и Алёша вниз и вправо сознанием.

Дверка тьмы подалась и исчезла во тьме, а за дверкой была – тишина…

Кроватки стояли такие же тихие, словно их никто не будил никогда. Но когда этот странный никто позакрыл-позабыл за собой дверку тёмного камня и тьмы – всё пошло…

Сиреневый тихий свет из ничего окутал всё кругом. И с первым шагом кроватки стали качаться, тихо качаться… Алёша попытался остановиться, но ноги сами несли, несли его всё быстрей и быстрей, всё плавней и плавней в тишине… Кроватки тихо качались у стеночки, а Алёша стремительно падал, словно на мягких крыльях из бесконечности в бесконечность по узенькому укроватному проходу… Дух захватывало, словно во сне, а комнатка-зала не умела закончиться никогда…

Мягким мурлыкающим островом в безбрежном океане полёта всплыло непонятное существо из шерсти и мягких лап.

– …мурракуда… мурёнушка… – тихо-тихо, совсем мягко, вкрадчиво представилось существо, ярко приоткрывая зелёного света глаза на Алёшу, и Алёше показалось, что не было и не могло быть никакого полёта из бесконечности в бесконечность. Позади была дверка. И впереди. И совсем даже недалеко.

– Мурр… – сказало тихонько мягкое доброе существо и, заглядывая Алёше в глаза, потёрлось ему о плечо влажным носиком: – Ну, куда?…

Под мягкой доброй мурёнушкой была золотая подстилочка, она сжимала её слегка лапками и сидела на ней ещё – хвостиком… И Алёша улыбнулся мурёнушке и шепнул совсем тихо глазами на дверку из комнаты: «Вон туда…»

– Просто Свинкс!!! – заявила мурёнушка. И громко тревожно мяукнула. – Или свинкс или сфинкс! Фу, какой!!!!!!!…

– Ой-ё-ёй!!! – объявился на стене попугай на серебряном колечке. – Как же быть? Пал, пал, пал! Пал адин!!! Палладин!!!!!!!…

И забормотал: л, л, л…

А мурёнушка хвостик причёсывала и не видела будто ничего… Аккуратно тихонько мурлыкала…

А котятки скакали уже. С всех кроваток. К нему. А Алёша стоял и смотрел. И совсем ничего не мог сделать совсем. А самый маленький котёнок спросил на плече прямо в ушко ему потихонечку: …а почему вы один?…

Алёша проснулся и понял, что сегодня никто не приедет. Пустую спальню наполнял яркий солнечный свет, и даже кухарка не стучала кастрюлями и поварёшками в кухонном уголке.

Алёша позавтракал на кухне сам и пошёл на двор. Чернушка сидел на метле. Старая метла стояла посереди двора прислонённая к кряжистой красавице-вербе росшей в пансионатском дворе, и Чернушка восседал на веере серых истрёпанных прутьев с видом царствующего над всем видимым двором высокого разума. Прохаживавшиеся рядом в поисках зёрнышек белые курочки и петушки казались снежно-белыми воробышками с красными хохолками, слетевшимися на этот царский двор, а Чёрный курица ещё выставлял вперёд то одну, то другую ножку, и утренне-солнечный лучик золотил пёрышки на его лапках. Глаза Чернушки хитро поблёскивали…

– Почему? – спросил Алеша, имея в виду маленьких котёнков.

Чернушка пожал плечами. Алёша тогда вздохнул и сел рядом с Чернушкой.

Весь день Алёша провёл во дворе, заходя в спальную комнату и кухню только за книжками или покушать. А вечером косые лучи заходящего красного солнца сложили в спальне контурами чёрную дверь...

…приступ удушья заставил выглянуть из-под одеяла… чёрная дверь была закрыта почти, а вокруг был страх… они дышали и тихо кашляли… они хрипели и жутко стонали… они выли тихонько… вовсю… а кроме двери уже выхода не было… дверь, которая когда-то была в коридор и когда-то со светом была, превратилась в маленькую луну, катившуюся мимо чёрного окошка и светившую лишь внутрь себя… а чёрная дверь была… закрытая почти совсем… Чернушка не приходил… Алёша бился, пытаясь представить себе зеркало, но из зеркала смотрел только страх…

…до двери было немного шагов… шесть… он их считал… лёжа на кровати и плотно закрывшись одеялом, а они же были всюду!… они царапались по стенам и по душе… им было больно и они хотели кого-то найти… иногда Алёше казалось, что они пробираются по лёгкому покрову одеяла и тогда его пробирал до щекотного холодный озноб… он не двигался и почти не дышал… «раз, два, три…», считал он шаги… а ног не было чтоб сделать их… он и не знал, что так много их вокруг… он закрыл совсем твёрдо глаза и в одеяле упал с кровати на пол…

…Целую долгую минуту боль звенела в нём… но никто не приходил… Тогда Алёша встал, положил одеяло на кровать и увидел, что вокруг нет никого… он стоял посреди комнаты с единственным выходом в чёрную дверь в полной темноте и с холодной луной за окном и вокруг никого не было… жуть держалась внутри и он стал делать неуверенные шатающиеся шаги… раз, два… три… он боялся сбиться со счёта, словно от счёта что-то зависело… дверь приближалась независимо от счёта, а холод внутри нарастал… пять… он споткнулся и вцепился в чёрную ручку двери… шесть…

…Алёша потянул изо всех сил на себя тяжёлую дверь… дверь медленно очень медленно стала открываться и вдруг Алёша услышал тот вой…

…вой был там…

…за дверью… и стон… «Может быть это скрип?», блеснула в Алёше тенью несбывшегося дневного ветерка мысль… скрип петель?… «Нет… Не скрип...», донеслось из глуби и Алёша открыл широко глаза в темноту и шагнул… семь

…если лететь сквозь вечность очень хочется пить… но в вечности такой дует ветер… что невозможно отвлечься на хотя бы глоток из-за радости… и из этого сурового некогда рождаются целые пространства и времени… в тишине они переливаются разноцветными искорками бесчисленных мгновений и позволяют полностью, совсем полностью, себя постигать… откуда течёт река вечности… для чего бесконечно и без того прекрасное… и пришёл наконец ли покой…

…сил больше не было… и Алёша свернул в тишину… на ощупь, словно не из самого себя, он нашёл маленькую невидимую в полном покое дверцу и открыл себе путь в тишину…

…На кроватках спали волчонки… Под серо одеялками с чёрной пуховой оторочкой они мирно сопели чёрными носиками колыбелькая сами собой тишину… И Алёша тихо-тихо пошёл…

Он шёл долго себе и тихо как мог. И сам. Больше не кружили карусельки и не останавливал сон. Но как много было кроваток совсем. Он шёл и шёл и, если хотел, оглядывался. И давно, уже очень давно позади не было маленькой дверки, из которой пришёл Алёша, а впереди ещё долго и долго был только маленький узкий проход…

Далеко-далеко на стене там сидел попугай. В его серебряном колечке отражались кроватки спящих волчонков и попугай не шалил. Он приветливо наклонил голову, и Алёша улыбнулся и тоже поклонился ему.

А когда было совсем далеко, из-под одной из кроваток вышла мурёнушка и, не нарушив тишины, Алёше мяукнула. Алёша улыбнулся мурёнушке.

На мурёнушке была золотая попонка, и они теперь важно ехали. Попугай сидел на мурёнушке и вдвоём они очень тихо шли. Вслед Алёше чтоб не отстать.

…легко-легко открывалась дверь тишины… серо-розовый свет облачил всё кругом в мягко-туманные облака… Алёша шёл словно среди огромных снежных сугробов мягких словно вата и податливых словно тёплый воздух… мурёнушку с попугаем не было видно позади, но Алёша чувствовал, что они рядом… идут…

«Ты пришёл, маленький Мыш-ш-ш!…», донеслось мягкое эхо сразу как будто со всех сторон и изнутри…

«Чернушка…», подумал Алёша, «…облака». И увидел закат. Словно огромное окно распахнулось справа от него и огромное оранжевое солнце, прощаясь, погрузилось красными усталыми лучами в розовые от его тепла облака… и с последними его лучами стало страшно темно…

…Облака плыли теперь совсем чёрные… такие же совсем чёрные, как когда-то чёрная дверь, а Алёша улыбался пробираясь сквозь них… мурёнушка улыбалась загадочно… поблёскивая тёплым жёлтым светом золотой попонки… а попугай был остёр… серебряная сталь его сверкающего колечка заострилась о темь в острожалый булат и серьёзнее рыцаря не было, чем Серебряный Рыцарь Золотой только тени Луны…

«…сколько зим… сколько лет… сколько рек…», шёпот бился о тьму, «…ты пришёл… наш малыш-ш-ш…»

«Смешной Чернушка…», подумал Алёша, «…зимой». И увидел восход великого утреннего солнца. Словно огромное окно распахнулось слева, позабыв всем собой темноту, и волшебно-розовые яркие солнечные лучи пронизали собой всё вокруг. Облака зазолотились и наполнились голубым и розовым светом утренней, чудесной прохлады.

– Лёгкий дым! – заявила мурёнушка. – Может мур???

– …Облака, – сказал Алёша почти заворожено.

– Натюрморт! – всем сказал попугай. – Натюрморт!!! Апельсины и яблоки.

Облака уходили всё выше вверх и оказались совсем под потолком. Теперь Алёша заметил, что здесь был потолок, высоко, но всё-таки был, и у потолка совсем не было цвета, но красив он был не меньше самого красивого на свете голубого неба. Алёша смотрел и смотрел на небо и на лёгкие в нём облака и думал «Чернушка…»

– Ага, – сказал чудо-принц на каменной садовой дорожке. – Вот вы и пришли. Здравствуйте!

Алёша опустил голову и удивлённо посмотрел по сторонам. Вокруг был чудесный сказочный сад с тропинками, выложенными диким искрящимся камнем. Принц стоял в белой радуге лёгких переливов света на каменной дорожке в нескольких шагах от Алёши.

– Здравствуйте! – сказал Алёша и больше ничего, потому что казалось, что он совершенно не знает ещё почти совсем слов…

– Волшебное королевство подземных жителей приветствует вас, Странники Ночи! У нас вы найдёте покой и приют! Добро пожаловать в царство волшебного сна…

– А волшебный кефир у вас есть? – спросила, потягиваясь скромно мурёнушка.

– И изюм! – уточнил попугай.

– В нашем королевстве текут реки волшебного кефира, и волшебный изюм лежит в россыпях! – ответил чудо-принц. – И волшебные горы из радости!

По саду бежали мышки-норушки, разнося по кустикам искрившиеся в их острых зубках карамельки, на деревьях росли прохладные переливающиеся в утренних, солнечных лучах капельки и нежно-зелёные листики.

– Полоса боёв, – сказал принц.

Дальше была живая изгородь. Травы и цветы переплетались в ней плотной стеной, образуя тёмно-изукрашенный свод.

– Это надо пройти самому, – показал принц Алёше на свод в глубину тёмно-зелёного тоннеля. Там интересно, но каждый, оказываясь там, оказывается в полном одиночестве. Мы пойдём вместе, но каждый будет один. Не пугайся, Алёша, иди!

Алёша вспомнил тепло про чёрную дверь, которую боялся когда-то больше всего на свете и, улыбнувшись, ступил на дорожку под свод…

…Чернушка сидел на завалинке и не хотел уходить.

– Чернушка, пора спать же совсем! – сказал Алёша. – Иди в сарайчик. Иди!

Но Чернушка вёл себя крайне несбывчиво, смотрел то одним глазом, то другим на край заходящего солнышка и не уходил.

– Чернушка, иди же, иди! – говорил Алёша и вдруг увидел, что завалинка под Чернушкой занимается алым огнём. А Чернушка продолжал стоять в лепестках оранжевого пламени, вытянув вверх острый совсем уже клювик, и произнёс «ко-к-ко-ко-о…».

– Посмотри, Алёша, мы – дым! – сказал Чернушка и над пламенем взлетел чёрный клубок густого чёрного дыма. Алёше стало невыразимо грустно и он заплакал. Чернушки больше быть не могло.

Тогда Алёша сел на землю и посмотрел в ночное тёмное небо. Потом он достал из левого рукава солнечный оранжевый лучик и нарисовал Чернушку в воздухе. Чернушка озабоченно встряхнул перьями, сказал «ко-к-ко-ко-о» и пошёл не спеша в домик для птиц, чтоб спать. Потому что давно уже было пора и даже не совсем было понятно, что делают во дворе ночью маленький мальчик и Чёрная курица вместо того чтоб давно уже спать. Чернушки больше не могло не быть…

…Они жили давно, но в лесу. И никто не мог их узнать. Они светились слегка по ночам и стонали, шутя и аукаясь. Просто в лес же ночью нельзя?

Это знал каждый мальчик в пансионате, что нельзя. Никому и не надо было совсем, потому что ночью ведь надо же – спать…

Но это была именно ночь кругом и судя по толстым шершавым стволам тёмных деревьев – лес. Алёша шел, продираясь сквозь тьму, и колючие, почти невидимые, ночные ветви деревьев. Неизвестно куда. Ещё вечером он заблудился, наверное, а теперь становилось всё страшней и страшней… И они начинали уже словно мелькать между кустов… то по сторонам, то впереди… то каким-то непонятным эхом сзади… И Алёша вдруг понял, что они кругом, что страшно же как никогда!… Он почти закричал и от ужаса почувствовал своё мокрое от слёз лицо и тогда он увидел ИХ…

Они сидели и висели и раскачивались кругом мягкими светящимися комочками и смотрели на него со всех глаз. Глаза их были чуть не больше их самих и они с удивлением смотрели – кто к ним пришёл. И моргали и что-то там думали…

И Алёша тогда нарисовал им белочку. Она прыгала, а они счастливо ёжились носиками и поводили светящимися ушами…

…В тишине становилось смешно. Смех захлёбывался как совсем непонятливый малый до радости ребёнок. И захлебнулся совсем. Пространство тишины наполнил тяжёлый низкий детский плач. «Вв-у-ууу-ууууууу…», плач лился глубоко изнутри себя горлом и становился совсем собой – вой! И в полной темноте очень трудно было определить, где это. Где? Алёша бился маленьким напружиненным комком между чёрно-горячими стенами и задыхался от слёз. Он хватал жадными большими глотками тёмную пустоту, а в пустоте, словно не было воздуха, и он задыхался о тёмные безмолвные стены.

«Чернушка-а-а!…», закричал в отчаянии Алёша и плач-вой умолк. Словно три жалобных малых волчонка подумали вдруг вместе все, что они – Чернушка и перестали все выть-тосковать. Алёша умолк, вслушиваясь в наступившую вновь тишину… Больше не было звуков опять и Алёша жалобно всхлипнул. Стремительное переливчатое эхо подхватило его маленький лёгкий хлип, и среди тишины разлилась стремительно нараставшая играющая сама с собой в ловита музыка печали и тоски. Алёша не успел испугаться совсем, музыка быстро, очень совсем быстро затихла вдали и вокруг… «Ты боишься всего лишь себя…», донёсся голос Чернушки из далёкой-далёкой глуби. «…себя…», как маленькое эхо повторил Алёша не вслух и услышал далёкое далёкое далёкое уже совсем и отчего-то окончательно грустное «…кроме тебя никого никого никого… нет…». «Нигде?», спросил Алёша и почти не услышал совсем уже тихий ответ: «…нигде…»…

«Чернушка-а-а-а!!!», закричал совсем громко Алёша. «Чернушка!!! А ты же есть?». И долго, до умопомрачения почти долго, вслушивался в тёмную насовсем тишину… Тишина не расступилась ни капельки, и тишина больше не играла со звуками волшебного эха…

…………. ………… ……….. ………… ……….. ………..

Алёша сделал волчонков тогда. Маленьких. Троих. Пусть сидят себе где-нибудь там в углу и даже пусть воют всегда или когда захотят… А у него больше не было да и не могло больше быть – слёз. Потому что если хоть кто-то и воет в во тьме тишины, то кажется что совсем как будто по-настоящему – что не один!…

И Алёша засмеялся от счастья опять, и темнота рассыпалась на самые разноцветные из-за себя – искорки…

– Доброе Утро, малыш! – улыбалось, словно первый раз в мире вокруг сплошное солнце и Алёша зажмурился.

– Добрррое уттт-ро! Малыш… – подтвердил попугай.

– Полоса боёв кончилась, – сказал маленький принц. – Теперь вы в нашей волшебной стране.

– А откуда у вас столько солнца? – спросил Алеша, зажмуриваясь и улыбаясь, и первое что пришло на ум.

– Во, даёт! – закивал попугай, свешиваясь из серебряного колечка и голубого прозрачного воздуха. – Во, даёт! Во, даёт! Красссота!!!

– Просто вы его только что выдумали, – объяснил чудо-принц. – Сами. Вы. А у нас не было. А теперь есть…

– Красссота! – подтвердил попугай, а мурёнушка потянулась спинкой на солнышке и сказала: – Лакомый сфинкс…

А вокруг уже был двор большого королевского дворца. Они вошли в него через главные ворота бесчисленных мозаик, к которым привела дорога серых камней из волшебного сада. Придворные, встречая Алёшу и его мурёнушку и попугая, вежливо с ними здоровались и кланялись чудо-принцу и, не спеша, продолжали заниматься своими делами.

– Наш премьер…, – сказал маленький принц и показал Алёше на строго выглядевшего придворного, расхаживавшего на тонких сапогах с золотыми шпорами возле дворца в чёрном костюме и алом берете, словно тень большой чёрной курицы. «Чернушка», подумал Алёша, «ты здесь?». Но гордый премьер даже не взглянул на Алёшу и продолжал расхаживать вдоль королевского крыльца, раздавая разные приказания придворным.

– Сегодня сбор на большую королевскую охоту, – сказал маленький принц. – Вы поедете с нами, наш друг?

– Конечно, – согласился Алёша. – А королевская охота на кого?

– Мы охотимся на страшных подземных зверей. Их величина подобна небу, их свирепость не выражается словами, – сказал маленький принц.

– А кефир? – сказала мурёнушка. – Мой кефир?

– И ещё же изюм! – старался сесть пообиженней попугай. – Мой изззюм!!!

– Вы будете ожидать нас во дворце! – сказал маленький принц и обернулся к Алёше: – Проведём малышей!

– И мышшшей, – говорил, успокаиваясь, попугай. – И стайку пугливых необучей…

А зал дворца был необъятно большим. Из-под хрустальных сводов падали лучи сверкающего солнышка, а посреди залы на полу, выложенном из кусочков разноцветной слюды бил лёгкий молочный фонтан-ручеёк воздушного кефира, наверное, придуманный мурёнушкой.

– А то – мне! – объявил попугай, и рядом с мурёнушкиным богатством появились горки сладких сушёных фиников, фиг и изюма. Попугай возлёг среди горок с видом уставшего шаха и мановением крыла позволил желающим удалиться.

– Пойдём, Алёша, они подождут нас здесь! – сказал маленький принц. – Я познакомлю тебя с королём.

У короля были корона, мантия и сурок. Сурок горностаем вился по мантии и насвистывал что-то короткими негромкими свистками.

– Здравствуйте! – сказал король. – Я король. Король подземного царства и неземного восприятия. Мы рады входящим и печальны по ушедшим. Ветер укроет наш дом.

Король говорил плавно скользя ладонями по ручкам трона и сурок вращался по сосредоточенным лишь в его понятии орбитам всё быстрее.

– В полуночной темноте не видно месяца. Из-за потерь одиноких глубин сознания не умер никто. На мягких лапах тишина проникает через нежные ткани наших душ и разрывает наш мир тихой музыкой сна… Посмотрите внимательно в полуночное окно через крепко прикрытые веки – там всегда яркий ласковый свет. Тех, кто мог умирать за людей…

В окна замка светила полуденная полночь. Король говорил всё тише и наконец совсем умолк.

– Нам пора, – сказал принц и шагнул вправо. Под его руками оказалась тень двери. – Эта дверь, Алёша, ведёт прямо в лес…

Лес начинался сразу густой зелёной стеной. Алёша и не стал оборачиваться назад, потому что подумал, что замка позади точно уже нет. Тропинка больших гладко сложенных тяжёлых камней малахита скользила и словно уворачивалась из-под ног, норовя оставить один на один с огромным стеной лесом.

Придворные ждали невдалеке, но теперь они были не просто мирные придворные. Теперь это была грозная королевская охота, и лица их скрывались за жёсткими забралами остро отточенного серебра. Их одежда оставалась уязвимой на вид, но движения и жесты приобрели устрашающие неторопливость и величие. Уже полувоины, двигались они, словно во сне, и в плавно перетекающих движениях их сквозила застывающая огненным янтарём столетних елей отвага.

– Гаргей за горизонтом! – сказал егерь. – Он неповоротлив и стар. Мы молоды и храбры. Мы добудем его!

– Да поможет нам Мир! – сказал принц и настал большой путь.

Лес перешёл в холмы, холмы окрасились в цвет закатного солнца и разошлись в тёмную пустынную степную ночь. Охота остановилась станом у большого костра, плескавшего отблески на всю неоглядную ночь до горизонта, за которым вздыхал и ворочался неведомый зверь.

– Гаргей – это что? – спросил Алёша тогда.

– Это имя чудовища дня, – ответил маленький принц. – Зверь велик и могуч и мы бьёмся с ним третий век.

– Для чего? – Алёша подумал вдруг, что среди могучих охотников нет премьер-министра, так походившего на Чернушку.

– Он уничтожает наши мечты, – сказал, почти не нарушив тишины, чудо-принц. – И мы всё равно победим! Его кровный брат был сильней. Его звали Вой, и он пронзал тишину нашу болью, но мы победили его. И был зверь Горимб истязающий сны. И был Карам-Стах. И Перун. И Не-Стихх. Но мы сумеем одолеть любого из них, потому что, в конечном счете, они – лишь порождения нашего собственного спокойного разума…

Огонь лизал тёмные лица ласковыми языками, темнота вилась играющими с огнём тенями в порывах никогда не сбывающегося слияния двух несовместимых в одном или в вечности сил светлого огня и непроглядной тьмы. Алёша посмотрел от огня вверх в далёкое небо – в небе не было звёзд. Медленно, как уставший совсем не от расстояния путник, Алёша лёг тогда просто на спину, положил руки под голову и стал смотреть в не содержащее в себе абсолютно ничего чёрное высоко. Лицо неба было лучшим из бывающих в мире снов, и Алёша смотрел в этот сон наяву, пока не уснул.

Гаргей ворочался где-то необъяснимо далеко и в то же время рядом совсем. Алёша оглядывался, стоя во дворе пансионата, и его лишь слепило яркое полуденное солнце. Он отчётливо понимал, что вокруг – сон, но тревожный зверь Гаргей ворочался вокруг не оставляя сомнений в своей реальности. «Надо проснуться бы…», подумал Алёша, раскачиваясь на мягких розовых волнах, что шли от центра двора в окружающее пространство. «Не поможет», сказал его товарищ с маленьким птичьим клювом пробиравшийся на лапах льва по двору сквозь непреодолимо трудные потоки волн тёплого ветра. Алёша развернулся к ветру крылом и попробовал подниматься на носочки ног. На плечи давила неимоверная тяжесть дневного неба. Голубое, очень красивое и ласковое небо словно держало ладошками его у земли, но Алёша понимал, что ему – очень надо. Ветер забрался всей своей тяжёлой исподволь силой под крыло и тянул несметной волной вверх. Ветер мог оторвать крыло, но остановиться не мог. Ветер сам не знал себя. По двору важно выступал фиолетовокрылый фазан. «Чуфффу-фырь, Чуфффу-фырь», говорил, раскачиваясь в обе стороны, фазан, «никуда, никуда, никуда…». Алёша поднял голову и посмотрел в далёкое небо. Ни одного облачка не плыло в тишине, и только светило огромное, в полнеба, ласковое солнышко. Алёше показалось, что пятки его из сил последнего напряжения отрываются от земли, потому что ветер уже жёг ступни босых ног горячим огнём. Крыло поднялось медленно, очень медленно и, не имея возможности размаха, с болью вывернулось за плечо и легло на острый жёсткий спинной хребет, переходивший в чудовищный хвост. Алёша завернул чёрный хвост вокруг ног и пружиной рванулся вперёд. Ладошки неба соскользнули у него с плеч и второе крыло с болью завернулось за спину, а затем оба крыла развернулись в ширь бескрайнего неба из-за плеч и Алёша выровнял курс. С высоты пансионатский двор был маленький, игрушечный, но виделся отчётливо, словно нарисованный в пространстве на расстоянии вытянутой руки. Товарищ Алёши летел рядом немного поотстав от него. Он перебирал по воздуху жёлтыми львиными лапами и аккуратно взмахивал молодыми орлиными крыльями. Волн ветра больше не было. Ветер превратился в мягкую воздушную перину, покачивающую на своих прозрачных просторах летящих чудовище-путников…

– Гаррр-гей!!! – пронзительно закричал летящий товарищ. Алёша спокойно обернулся на него в полном великого безмолвия полёте и товарищ его превратился в яркую огонь-точку рождённую из искры ослепительно белого света.

– ГаРРРгей!!! – загремело со всех сторон могучее заклятие, и Алёша увидел мириады огоньков двигавшихся хаотично на далёкой маленькой земле. Хаос бесчисленных огоньков постепенно стягивался под пространство его всё охватывающих чёрных крыльев и угрожал чем-то непонятным совсем и совершенно, поэтому, неодолимым. Алёша не постиг огоньки. Развернувшись могучим торсом почти перпендикулярно к небу, он взмыл в наступившую во всём мире чёрную ночь…

– Доброе Утро, Алёша! – сказал маленький принц. – Лесные эвридики сплели уже тропинки из камня-лозы и теней зелёных листьев волшебных деревьев. Нам пора идти дальше вперёд!

– Доброе Утро! – сказал, просыпаясь, Алёша. – Во сне был я – Гаргей. Всё сгорало в лучах моих глаз. Всё и все. И мне грустно теперь.

– Уже утро, малыш! – сказал принц. – Утром не бывает грустно совсем! Гаргей никогда никого не убил. Он только уничтожает мечты. Вставай же, пойдём!

Алёша посмотрел на небо, улыбнулся, и всё стало легко. Солнце смеялось по-озорному над ним и стряхивало росу с листьев капельками брызг на лицо. Теперь можно было идти.

Вековой папоротник сопровождал в этот день их путь. Заросли великих полудеревьев склонялись над тропинкой, укрывая от полуденного жара, и маленькие юркие ящерки блестели хрусталиками глаз с их развесистых лап.

Вечер пришёл не спеша. Он обосновался на лицах утомлённых дневным переходом людей, упрятался в сгустившихся в сумерки тенях и забрал последний недолгий послезакатный свет из неба. Лишь огонь лесного костра приютил в отблесках своего пламени крохи великого дневного бытия, всё исчезло из мира, столь терпеливо созданного солнечным светом, как исчез и сам свет. Лишь крохотное подобие солнечного величия точкой лесного костра стремилось сохранить до утра хоть малую толику мира бывшего дня для ещё одной попытки построения великого мира дня будущего.

– Зверь большой? – спросил Алёша у костра.

– Он необъятен, – сказал маленький принц.

– Он злой?

– Нет. Он так живёт.

– Для чего ему крохотные мечты бесстрашных существ.

– Он из них льёт сталь. Стали нужно много – на всех. И если не добыть его, он все мечты перельёт в отголоски далёких сражений и беспечально-выверенного рассудка.

Алёша ещё пытался что-то спросить, но усталость уже складывала вместе крылышки ресниц, и огонь казался переливами многих-многих-многих солнечных дней в дорожку…

– Хризантем горизонт! ХрРизантемМм! – сказал попугай пробираясь по лесной тропинке из сна.

Солнце ниспадало на плечи воздушным теплом, и Алёша развернулся глазами к солнцу. В стороне от глаз задрожал горизонт. Лёгкая дрожащая зыбь билась по всей его бескрайней ширине и казалось дрожит сам горизонт.

Горизонт не дрожал. Дрожала земля. Малая, чёрная, ручная совсем как игрушечная, змейка выбежала вскользь из-за горизонта, и понеслась по земле, ширясь и вырастая в считанные мгновения до больших и серьёзных размеров.

Трещина делала в земле бездонную пропасть, трещина делила мир земли пополам на огромные скалы с дном огня, но трещина для Алёши оставалась всё той же маленькой змейкой, что и в начале своего пути из-за горизонта и поэтому, когда трещина-змейка прильнула к его ногам, он не стал уходить просто так. Он свился в свирепо-сильный огромный клубок великого, чёрного змея и ушёл всем сильным телом своим в бездонную пропасть-расщелину. Подземный огонь был не стар.

Подземный огонь был молод и свеж в своих силах, и живые пластины Алёшиной кожи внимали юный огонь. Боли не было, потому что он теперь был узкой молнией скользящей в недрах разверзнувшейся земли. Земля билась в трепете и судорогах великого землетрясения, а молния огненноносного змея уходила всё вглубь, вглубь и вглубь…

– Гаргей – змей? – спросил Алёша утром, потом, когда проснулся.

– Нет. Скорее он лев, – сказал маленький принц. – Но никто не сможет этого определить до конца. Он слишком велик и могуч.

От солнца всё уже было тепло, и маленький принц сказал:

– Сегодня или завтра мы добудем его!

Днём стало очень тепло. Совсем. Охота шла по выжженной солнцем степи, и деревьев не было больше почти, и кустов. Трава сочная ещё утром в начале пути теперь была всё больше и больше пожухлой и тёмной от безводной тоски. И люди перестали почти совсем пить, чтобы не тратить силы и воду до привала.

Солнышко покраснело от жалости к людям и ушло в ночь. Остался костёр. Лёгкий степной ветер качал тишину ночи, и где-то далеко смотрели как вой на луну волки. Горизонт был кругом. И не было горизонта совсем видно никому.

– Где Гаргей? – спросил Алёша. – Везде?

– Может быть, – сказал маленький принц. – Он не в нас.

– Может быть не проснусь, – сказал Алёша ему. – Не поминайте лихом тогда…

– Хорошо… – тихо сказал маленький принц. – Но ты проснись!…

«Где Чернушка? Ваш первый министр? Он где? Его очень надо с нами! Сейчас!…», Алёша вспомнил что надо. Спросить. Но было поздно уже. Вокруг обрывками серого тумана стелился уж сон и Алёша, задыхаясь во сне, застонал…

Алёша проснулся в безжалостно белой спальной комнате. Пансионат наполняла какая-то до безысходного ощутимая тишина. И белый свет. Белый свет тоже был ощутим почти на ощупь не говоря уже о других окружавших Алёшу предметах. О предметы окружающего мира наталкивались и больно бились о взгляд глаза. Алёша поднялся с постели и почувствовал, как трудно будет пройти между рядами ровно выстроенных застеленных белым светом кроватей. Он вышел в проход между кроватями, вспомнил и сел на подкосившиеся от памяти ноги. Он обернулся ещё немного в сторону цельной стены, на которой не было, никогда не могло быть и никогда не будет даже тени чёрной двери и почти рухнул, как стоял. Откуда-то со всех сторон бежали на помощь ему люди, кто-то пытался сотворить хоть какой-нибудь звук в пронзительной тишине, а Алёша отчаянно цеплялся глазами за несуществующий в дневных лучах чёрный проём и забывал, забывал, забывал…

Память играла в злую над ним и скоро он стал хороший совсем. Не падал больше, ходил. А все добрые были, наверное, и старались не напоминать. Он хорошо учился и рос. Иногда смотрел на куриц во дворе и думал «курицы». Иногда смотрел на небо и думал «небо». Но больше всего он никуда не смотрел и ничего не думал. И умел говорить и понимать. Он долго так жил. Три дня.

А потом он понял, что сон. Понял сразу. Совсем. Потому что события проистекали не по его доброй воле, а приходили словно чужие. А предметы были колкие и непроходимые почти. От них было только больно и совсем не смешно.

Надо было проснуться, а как… Он смотрел ночами на серую стену – там чёрной двери не было… Там вообще очень мало, что было, во сне… Всё уходило, стиралось из памяти чуть ли не быстрее, чем появлялось… Алёша напрочь забыл… как просыпаться и что же не сон… как? куда?… билось внутри глубоко, а он даже не мог выразить это в мысль… Он прилежно ходил на уроки, он прилежно учил их и спал… спал, спал, спал… и ночью и днём и всегда… Не хватало серьёзного чего-то и Алёша не раз проходя мимо птичьего домика с белыми курочками думал о том, что здесь ведь… где-то здесь… очень важное… и понимал, что оно не возьмётся теперь само, как бралось неизвестно откуда когда-то… и самое главное – что???… Алёша болел весь внутри… но не нарушал тиши дня…

Огонь-змейка билась по запястью левой руки голубой тоненькой веной… а Алёша часто смотрел на неё и что-то о ней вспоминал, вспоминал, вспоминал… а потом он устал… тогда он решил – сон, так сон… и ушёл из пансионата… совсем… долгим летним днём пробрался он через лес на любую солнечную полянку, лёг на тёплую траву и во всю ширь открыл глаза в голубое высокое небо…

…огонь-змейка билась тёплой летней венкой где-то под головой, а небо было без облаков… только одно… далеко, что не видно почти и немного в стороне было маленькое совсем… Алёша смотрел, а не ожидал… там лучи солнечные все на износ красили собой в прекрасное высокое-высокое небо…

А маленькое облачко уже смеялось вовсю… усмехалось в ужимках и радовалось до нельзя… посмотри, смеялось облачко, где-нибудь… и навостряло по ветру клюв в солнечных метаморфозах своего существования… посмотри – где-нибудь… и алело в лучах гребешком, хоть был яркий полдень, а совсем не закат… «чернушка», подумал Алёша… «Чернушка пришёл!!!»… И лучик солнечной змейкой-молнией забился, защекотал от радости его левое ухо… Алёша приподнялся тихо совсем на локтях – мириады жучков в стальных изящно-отточеных панцирях были близко совсем и, уже чувствуя, как стремительно просыпается, Алёша напряг всё своё пронзённое солнечным светом существо и стремительно взлетел вверх к голубому бездонному небу.

– Это же голубь! Смотрите! Летит! – закричал радостно Алёша вслед вспорхнувшему над горизонтом небеснокрылому созданию и чёрная, верно пущенная с изрыв-тетивы, маленькая стрела запробиралась в небо, нагоняя в стремительном полёте летящую в солнце птицу…

Алёша задохнулся на вдохе от безжалостно острого воздуха, ворвавшегося в его грудь через разрыв в тканях, возле самого сердца… Солнце вспыхнуло в небе, словно в высоко надорвавшейся в смехе груди и в глазах стало стремительно темнеть, как вечером после того, когда солнца – нет… «ночь…», подумал Алёша, и звёзды бесчислием искорок в разных цветах забились по ночному бездонному небу…

– Алёша, Алёша! Проснись! – тревожил маленький принц.

Алёша открыл глаза и увидел бесчисленные разноцветные искорки звёзд в чёрном ночном небе.

– Нам пора? – спросил Алёша.

– Ты что! – улыбнулся маленький принц. – Всё далеко позади. И нам очень здесь всем хорошо, что удалось тебя разбудить!

– Где Гаргей? – спросил Алёша слабым ртом, потому что хотел сильно пить и долго-долго смотреть в небо-ночь…

– Он теперь глубоко. Глубоко очень в нас… – сказал маленький принц. – Мы добыли его. Ты едва не погиб же! Ты не помнишь совсем?

– Чуть-чуть, – улыбнулся Алёша. Он чувствовал, как глубоко где-то в нём, расцветают волшебные чудо-цветы. – Я – Гаргей!

– Ты Алёша, наверное, всё-таки, – сказал задумчиво маленький принц. – А Гаргей теперь далеко… Ты поспи немного ещё. Теперь можно тебе. Наши травы и наши цветы вернут к нам тебя здоровым совсем утром. Поспи!

Утреннее солнышко щекотало в уголках глаз, боясь и стремясь разбудить, и Алёша не выдержал. Он открыл широко глаза навстречу солнышку и впоймал сразу глазами яркий солнечный луч.

Алёша улыбнулся и встал. Подойдя к гладкой белой стене, он внимательно осмотрел чёрную дверь, слегка приоткрыл и прикрыл. Стена оставалась абсолютно белой, дверь была на месте и в мире был полный порядок. Вечером был возможен поход и Алёша не стал пока помнить о нём. До вечера было далеко и ни к чему было тревожить мир дня.

Только уходя с товарищами на ближний пруд мимо птичьего домика с белыми курочками, Алёша вспомнил о Чернушке там далеко в волшебном подземном царстве, и подумал, что хорошо, когда каждый день обязательно приходит вечер…