Сказки детского Леса

Тёплый снег

земля, уставшая покорёженная земля покрылась всё успокаивающим слоем пепла, свернулась очень большим, очень измученным клубком и не стала жить, только очень глубоко в земле под непреодолимым в своей тяжести грунтом осталась одна… маленькая… норка…

в норке жил ёжик, ёжик жёг свечку и думал что-то маленькое ежиное своё

я – ёжик – думал ёжик – а прогулки по длинным подземным коридорам никогда не выводят из мира тихих всё знающих снов и если где-то темно то где-то обязательно полумрак подземелья приводит к необъятному в полусумерках вдоху полёта

ёжик думал и жёг свечку и забывая о том что он есть ложился маленьким колючим клубочком спать…

он не успевал по всем пунктам, не успевал зажигать звёзды и не успевал дарить улыбки, не успевал раздавать хлеб и не успевал собирать камни, закончилось время преисподней малой и пришло время преисподней большой, мир рухнул, разом твердыней обратившись в пыль, прах сравнял всё, и тогда понял он, что он успел…

…ничего не вышло… ископаемые боги восстали и рвут в клочья обесточенные души… глаза исполняются смертоносной логикой и дети смеются страшным кашлем смеха… их травы змейкой да прямёхонько в огнь… огонёк-то уж точно не пощадит… а у нас за пазухой свет в маленьком упрятанном окошке… нам теперь не терять… досыта вложено хлебушка в изголодавшиеся горлышки… до радости когда-то был мил мир… и никогда уже не страшны оголённые ручонки маленького убийцы.

грязен и суетен издёрга крыл не видно ничего ничего ничего тяжелы веки неподъёмно тяжелы засовестившегося перед солнцем от улыбки лишь кровь на изгибах рвущегося в изломах рта умолись умолись умолись вдребезги

скоро взойдёт солнце

по заснеженной тропинке по взъерошенной по спинке серый котик мудрый уголками губ зимний свирепый лес ветхий разбитый сруб сиреневый добрый свет волшебницы мамы-луны оживи нас неприкаянных под ледяным настом избушка снова уютна и светла и накрыто на стол, серка котик в чёрного глаз огня кота и мёртвых детей красота

Зима нынче непреодолимая выдалась то ли в жилах снег по рукам оголённым озноб обмороженными красными руками разгребал непроходимую толщу снега перед лицом перед глазами почти закрытыми стремящимися продраться лохмотья былого величия доспехов не помогали уже не грели врастали лишь жалящими лоскутами в израненную истёртую о ледяные порезы наста кожу очнуться бы от всё издирающего сна посидеть бы задумавшись на пенёчке в весне леса да никак ослабление отчаянных усилий уводило в мягкое податливое оборачивающееся кошмаром и пальцы отмороженные напрочь уже пальцы царапались в неравную с ласковой изрезающей ледяной кромкой лоб охладевшей головы заморозил за своей надёжностью мысли и тщетно почти но прокладывал путь уставшим от холода но не обмороженным глазам до края было мгновение

пришла ночь никогда не приносящая тепла и холод стал чёрен во всю ширь ночного звёздного неба снег теперь не был бел снег сгорел весь полосами крови вслед забытому солнцу снег леса обратился в упокаивающий страшный когда-то живым пепел сил не было больше последний глоток игл замороженного воздуха изводился и не мог никак войти в кровоточившие всем нутром лёгкие тогда пришла тишина ночного страшного леса не надо больше теперь быть больно н надо плакать льдинками от ран теперь не будет больше ни холодно ни тепло смотреть больше уже не надо не надо биться в изглатывающих не приносящих покоя усилиях ведь настаёт уже настаёт уже долгожданное неизведанное непреходящее немноженько ещё ещё одним выдохом в повсеместно искомое всё одно

и всё было правильно и всё было так а последним выдохом выдохнулось наперекосяк всё несусветное выдохнулось как-то не по губам уже даже и не по правилам последним своим воздухом произнёс ОН ТАМ…

взметнулись шорохом по страшному лесу птицы израненной в кровь неухороненной совести тишина ночного леса ушла оставила до поры не своё и великий чудовищно неколебимый лес застонал вымерший весь застонал застонал и умер ещё один раз не за себя

ласковый сиреневый свет выглянувшей луны разливался по веточкам и скользил по искоркам снега снег светился и наверное был очень тёплый для озябшего леса деревья жили кронами укутанными в тёплый снег и было очень уютно и хорошо во всём большом лесу

на полянке сиреневого света была маленькая избушка с тёплыми от огонька внутри окошками в избушке шёл пуховый снег

снег шёл день потом ночь потом ещё день и ещё ночь а на третий день снег шёл снежинками из улыбок снежинки-улыбки падали падали и от них в избушке становилось светлее и светлее к вечеру в избушке послышался смех

- И это ещё не всё, - сказал забираясь на печь чёрный глазами огня кот. – Бывало и пострашней, да недосуг мне с вами разбеседываться.

Он зевнул, прикрыв лапой рот будто из вежливости, и обернулся в тёмный совсем тихо мурлыкающий клубок с почти не бывшими щёлками будто совсем уснувших глаз.

За столом в избушке осталось трое.

Великий треглавый змей, мудрый каждой из глав своих, могучий дракон-убийца и страх многого в мире земли и подземелий. Не умевший моргнуть ни одним из своих шести глаз, со взглядом словно извечно уставленным в север. С тяжёлыми жаждущими сна веками. С никогда не отпускающим в сон холодом в груди.

Истощённый маленький царь-смерть, с загнанной улыбкой и беспощадным умением. Царь-смерть умел собирать жизни и маленьких и больших существ, и на земле и в воде, и в глубоком сне и на лету. Он складывал все жизни в свои маленькие ладошки и жизней не становилось больше. Он был очень маленьким, царь-смерть, таким маленьким будто его и не было.

Она была прекрасна, прекрасна и светла. Птица затаённого необъятного счастья с белыми крылами во всю ширь раскрытого неба. Целительница живших и печаль умерших. Великая повелительница детских во сне улыбок.

В избушке все были люди. Только великий змей хранил взгляд своих неподъёмных век и скованных глаз. Только царь-смерть был худощав невысок ростом, бледен и неповторимо улыбчив. И она была прекрасна и светла. Лишь будто приопущены белые крылья, лишь будто приопущены уголки тихой извечной улыбки. Глазами света, лицом несбыточной радости…

Кот свернулся на печке удобней и казалось в самом деле задремал. Смех в избушке стих и наступила уютная тишина. В уголках сумерек по-прежнему падали тихие снежинки улыбок. Тепло избушки светилось и переливалось по маленькой комнате. Тишина мягко убаюкивала далёкие детские сны. Трое за столом не произносили слов, не трогая тишины. Они говорили молча, дотрагиваясь к окружающему теплу лишь лёгкостью своих улыбок.

- Расскажи нам сказку, маленький царь, - попросила она. И маленький царь, виновато улыбнувшись в ответ, затеял. Затеял сказку об одному ему ведомом.

В больших горах, среди бескрайнего солнечного леса, в затаённом ущелье жили немногие люди звавшиеся именами зверей.

Когда волчонок был маленьким горы были сказочно высоки и изумрудны в солнечном свете. Среди людей звавшихся звериными именами волчонок вырос в Волка.

Волк добывал добычу для всех, к этому обязывало имя. И Волк постигал бывшие когда-то такими высокими и недоступными горы.

К людям звавшимся звериными именами пришло что-то непонятное, тяжёлое и очень похожее на страх. Сначала умер старый Лис, потом умер маленький Крот, а потом время установило жёсткий и жестокий срок. Каждый седьмой день уносил одного из людей звавшихся звериными именами. Смерть приходила, приходила всегда в полночь и мудрый целитель Заяц просчитал приход смерти. Смерть всегда избирала вдохнувшего первым. Первый глоток воздуха в ночь седьмого дня означал конец. Мудрый целитель Заяц подробно описал свои расчёты и оставил их на столе в своём доме. Вечером очередного шестого дня он ушёл в лес и в тот седьмой день среди людей звавшихся звериными именами не умер никто. Люди долго искали и не смогли найти в лесу мудрого целителя…

Властелин маленького мира – лес без конца и края. Могучий лес стонал кронами вековых деревьев. Остатки радости уходили капельками маленьких жизней. В лесу умирали звери, птицы и люди. Лес устало заботливо хоронил крохи непрестанно уходившей жизни. Боль по нервам скручивавшихся в бессилии ветвей с каждым уходом окровавленного солнца. Небыти возникавшие по уголкам. И истягивающий душу великого леса непонятный задумчивый страх. Страх за что-то уходившее… невозвратное… до боли… родное…

Лес зяб в оттоках уходившей мысли. Лес зелёный беззащитной листвой. Лес израненный нескончаемой бесчисленностью смертей. Лес живой ещё наивной зеленью был изничтожен в одну ночь безжалостным покровом смертоносного инея. И солнце дня смотрело как опадали каплями свернувшейся крови покоричневевшие отмороженные заживо листья. Потом падал густой всё укрывающий снег. Снег мог бы согреть, но бескрайний могучий лес был мёртв и совсем поэтому уже не замечал холода…

Люди звавшиеся именами зверей умирали спокойно и достойно. Они вычислили свой срок и глубоко спрятали свою мудрость, чтобы мудрость людей и мудрость предков людей смогла пережить их. Себе же люди установили очерёдность встречи со смертью. Смерть на вдохе уводила в первую очередь сильных, потом мудрых, потом беззащитных. Дети не были сильными и обладали лишь маленькой детской мудростью, поэтому они уходили последними. Каждую седьмую исчисленную мудрым целителем полночь люди звавшиеся звериными именами приостанавливали своё дыхание и уходил один, освобождавший следующие семь дней и ночей бессмертия для оставшихся живых всех. Люди не отбирали сильнейших и не выделяли ступени мудрости. Просто с самого начала каждую седьмую ночь сильные не переставали дышать свободно и волею судьбы уходили один за другим. Остальные ждали спокойно, когда и для них наступит время свободного дыхания…

…Волк тихо безумел чередою смертей… Волк сходил с ума и менялся во взгляде подобно могучему умиравшему лесу… Волк был один не имевший права на свободное дыхание… Волк добывал добычу для всех…

…Так было решено, и глаза Волка распахивались настежь навстречу каждой новой смерти и вбирали в себя уголки новой и новой воли…

…Как ушёл глотком смеха Пересмешник… как, не разогнув натруженной спины, ушёл Медведь… как умирали спокойно в постелях мудрые старики… как старый Барс уходивший последним из мудрых, не забыл задуть свечи… как женщины, словно в собственной агонии, исходились над каждым умершим и успокоились только с приходом их собственного времени свободного дыхания… как в полуулыбке ушла прекрасная Лебедь… как погрустнела ушедшая Мышка… как на глазах Волка остались одни дети…

Беспечные беззаботные дети… был смеха и улыбок их полон ещё тёплый солнечный лес… они не замечали смерти… Волк, оставшийся жить только глазами своими, уносил по ночам смерти трупики их в лес… он хоронил их бережно и уходил за добычей… возвращался, хоронил и уходил… возвращался, хоронил и уходил…

А потом лес умер, а дети ещё нет… и Волк приносил всё более не бывшую добычу и грел детей разбирая опустевшие жилища когда-то живших людей со звериными именами…

…И когда умер лес, холод и страх сковал детский смех… дети не смеялись больше… с большими взрослыми глазами они грелись у печей и ждали возвращения из мёртвого леса Волка… Волк не мог перенести распашки повзрослевших детских глаз, в поисках всё меньшей добычи он забирался в дикие далёкие ущелья и выл в пустоту страшного чёрного неба, подобно своим далёким предкам… он грел детей возвращаясь тёплыми улыбками, изничтожавшими его глубоко изнутри… он шептал каждому колыбельную и в седьмую ночь после колыбельной уносил… хоронил… заботливо… в окоченелом умершем лесу… и выл, выл… выл… в далёких неслышных детям ущельях…

…осталось немного… Осталось совсем ничего… Унёс Волк в лес Зайку… закопал схоронил в холод промёрзшей земли… остался маленький Утёнок… один… маленький… а в лесу перевелась добыча… а Утёнок маленький не плакал и не стонал… в лесу не было больше ни живого ни мёртвого… он грелся у огня разведённого Волком в избушке и ждал… Волк приходил три вечера подряд без добычи совсем, а маленький Утёнок смотрел и глаза его понимали мир… а Волк бился глубоко в себе в страшных судорогах от этого понимания в глазах маленького ребёнка… «Я не прийду три дня» сказал Волк маленькому Утёнку «Я прийду в третий вечер и принесу сладкой клюквы, ты не умирай мой маленький без меня, ты подожди немножко, я вернусь… в третий… вечер…»… «Я не буду умирать… а когда ты прийдёшь… принеси мне цветы… три… штучки… помнишь которых было много… когда ещё не умер никто…» «Помню» сказал Волк «Я принесу»…

…обмороженными красными руками разгребал непреодолимую толщу снега перед лицом… перед глазами почти закрытыми… стремящимися продраться… лохмотья былого величия доспехов не помогали… уже… не грели… врастали лишь жалящими лоскутами в израненную истёртую о ледяные порезы наста кожу… очнуться бы от всё издирающего сна… посидеть бы позадумавшись на пенёчке в весне леса… да никак… ослабление отчаянных усилий уводило в мягкое податливое, оборачивающееся кошмаром и пальцы, отмороженные напрочь уже пальцы, царапались в неравную с ласковой изрезающей ледяной кромкой… лоб охладевшей головы заморозил за своей надёжностью мысли и тщетно почти, но прокладывал путь уставшим от холода, но не обмороженным глазам, до края было мгновение…

…пришла ночь никогда не приносящая тепла и холод стал чёрен во всю ширь ночного звёздного неба… снег теперь не был бел, снег сгорел весь полосами крови вслед забытому солнцу, снег леса обратился в упокаивающий, страшный когда-то живым, пепел… сил не было больше, последний глоток игл замороженного воздуха изводился и не мог никак войти в кровоточившие всем нутром лёгкие...

…и всё бы оно было верно… всё было бы правильно… да выдохом последним ни вдоль ни поперёк не проходящее… выдохнулось.. не по губам уже даже и не по правилам последним своим воздухом… произнёс… рассказал… вышептал… ОН ТАМ…

…он искал сладкую клюкву и нежные цветы в умершем лесу… он знал, что в мёртвом лесу нет ничего кроме холода… он искал сладкую клюкву и нежные цветы… - печально улыбнулся маленький царь-смерть.

Тишина избушки переливалась, давно уже убаюкав далёкие детские сны, играла сиреневыми переливами с уголками тёплого мягкого снега.

Ох и сказочку поведал ты, маленький царь-смерть… Немигающ уставлен в стол тяжёлый взгляд великого змея, бьётся в поворотах мудрости далеко за этим взглядом мысль…

…Она прекрасная… а в тени улыбки боль… страшная… непреодолимая… боль… как детская проглоченная схороненная слезинка…

…да детская виноватая улыбка маленького царя-смерть…

А вот заворочался на печи кот чёрный, глаза огня навострил, уркнул что-то себе в живот и полез с печи. Урчал большой, недовольный, пушистый:

- Сказочка-то никудышная получилась, слышь казак? Хреновенькая сказочка. У вас вечно всё ни туда заезжает. Всё одно: «Кот пошёл за молоком, а котята босиком!». Перекраивать прийдётся. А, атаман?

- …Я… так… сумел… - тихо отозвался маленький царь-смерть. А она улыбнулась чёрному коту.

Тогда кот влез на табурет напротив её нежной улыбки и требовательно стучал по столу мягкой лапой.

- Перекраивать, перекраивать и перекраивать! Перекраивать твоё «сумел», слышь, сказочник?

- Наглых чёрных котов мы будем есть на ужин, - не поведя взглядом сосредоточенно заключил великий дракон.

- Не перекраивать, а заново всё! Заново заставить сочинить! – витийствовал кот. – Слышь, народный умелец?

- А наглых чёрных котов мы будем есть на ужин, - продолжал свою мысль великий мудрый дракон.

- …можно… заново… - печально улыбался маленький царь-смерть, - …жалко… только… сказка ведь… оставить бы…

- Ничего не оставить! Камня на камне! Всё по миру! В пух и прах! В седьмое колено! Из огня да в полымя! – усердствовал мягкой лапой по столу пушной воин.

- А наглых чёрных котов мы будем есть на ужин сегодня, - довершил свою мудрую мысль великий дракон.

- Нет… он во многом прав… - вдруг взгрустнув тихо улыбнулся маленький царь-смерть. – Но видимо такова уж его мурлычья доля.

- То есть как это такова? – отвлёкся наконец от развиваемой им идеи кот. – Какая это – мурлычья?

- Нет-нет, - объяснил присутствующим маленький царь-смерть. – Он совсем не такой уж наглый, но чёрный кот на ужин это даже лучше, чем чёрный кот на завтрак или на обед… Тут уж видимо ничего не поделаешь – прийдётся съесть…

- То есть как это – съесть? – воскликнул оскорблённый таким деконструктивизмом кот. И обиделся: - Я сам вас обоих съем! Едоки нашлись грамотные! Воспитывать вас надо! Не покладая рук!

И на всякий случай для убедительности надул усатые щёки.

- Не будем мы никого есть на завтрак, ужин или обед, - рассмеялась прекрасная она. – Мы придумаем ещё… как… нам… быть…

- Не увещевай жестокосердых, прекрасная, - горько откликнулся отстучавший по столу кот, перестав дуть усатыми щеками на мягкую отбитую лапу. – Дай насытить им алчную плоть их смиренным редким животным!.. Упомяни лишь на последней косточке ими убиенного и съеденного о вечной истине за которую извечно страдал он и взошёл на эшафот судьбы…

- Только заметь при этом, прекрасная, - продолжил великий дракон, - что был он не столь уж редким животным и в смиренности своей превосходил только мышей, нахально таскавших куски сыра у него из-под носа по причине неописуемой его почти сверхъестественной лени…

- Мыши – меньшие братья наши, - натурально обиделся кот, - посягновение на жизнь и достоинство коих могу воспринять как лично моему имени вызов.

Вслед за чем перестал говорить, пуще стал дуть щёки и пушиститься обиженно и в сторону.

- Прийдётся помиловать, - сказал великий дракон, - не переношу я его обиженного вида.

- Обиженные коты это совсем не то, что наглые чёрные коты, - поддержал великого дракона маленький царь-смерть. – Бедных обиженных котов на ужин не едят, жалко же их всё-таки… Нет, определённо, бедных обиженных котов мы на ужин есть не будем!

- Тогда что же мы будем есть на ужин, слышь, казак? – озаботился аж ушами пошевелил кот. – Чего нам тогда теперь ожидать к ужину?

- Поищем что-нибудь – обязательно найдём, - улыбнулась прекрасная она. – А к ужину нашему мы будем ожидать гостя. Надо всё подготовить, он скоро прийдёт.

- Надо всё подготовить, надо всё подготовить! – отозвался эхом и засуетился аж вскочил на задние лапы кот. – Он скоро прийдёт, а вы сидите тут, как ни при чём! Надо же всё подготовить!

И большим пушистым комком заскакал по избушке. Где-то загремели вёдра, опрокинулась табуретка и чуть не рухнул покачнувшийся невидимый шкаф. Как ни в чём не бывало присел на своё место отдуваясь и заявил: - Ну вот.

- Эх-хэ-хэ, - вздохнул великий дракон, - «Ну вот»!

Повёл немигающим взглядом по столу и стол покрылся скатертью и яствами невиданными.

Маленький царь-смерть улыбнулся виновато, словно извинялся за маленькие дополнения и свет избушки заискрился маленькими воздушными искорками-огоньками, а снежинки-улыбки присели на краешки всех столовых приборов.

…ох глоточек бы… глоточек бы… ещё… воздуху бы ещё глоточек… один он остался у меня… один-одинёшенек… там… ждёт маленький… эх не прогорели бы… не прогорели б дровишки… я ведь вернусь… вернусь я… всё равно… всё равно, а вернусь я… ждёт маленький… один-одинёшенек остался, а ждёт… не мёрзнуть мне… не забывать о дыхании… мне… добывать… сладкая клюква вымерзла в горькую ягоду в мёртвом лесу, а нежные цветы стёрты из самой памяти погибшего леса… а мне бы глоточек ещё… воздуха… мне обязательно… я вернусь… мне добывать…

…резкий удар по глазам вспыхнувшего солнцем лунного света… голубое ночное небо… страшная всепроникающая боль разрываемой напором воздуха груди… одним вдохом от родной укутанной снегом земли… вверх… к высоте… безмерно голубого подлунного неба… с глазами видевшими только небо… вверх…

…так летел над мёртвым лесом, но только лес больше не был мёртв… под голубым ночным небом… под волшебным светом луны… лес просто спал…

…вдалеке горы… серебряные в свете луны горы… в лесу полянка… маленькая… сиреневая… уютная… с избушкой тёплой единственного окошка светом… воздух лёгких звал вниз… туда…

…он вошёл, остановился удивлённо, смотрел осторожно думал… присел за стол, не трогал тишины, смотрел и не видел он очень напряжённо что-то важное очень для себя… вспоминал…

…тепло… очень тепло и уютно… уютно и тепло… очень… тёплый уютный лес… тёплая уютная избушка… забыл… забыл что-то… чего-то не хватает везде… стол… очень красиво убранный стол… ничем не дополнишь… не хватает… что… что… что забыл… нет чего-то без чего не дышится… забыл… вспомню я… зачем тёплый лес… вспомню… зачем маленькая избушка… вспомню… маленькая избушка… маленький… он… он там…

- Сладкая клюква, - она прекрасная помогла им всем вспомнить. - Сладкая клюква и маленькие нежные цветы, их нет на столе. Мы забыли о них? – улыбнувшись спросила она.

- Как мы могли забыть! – возмутился кот. – Как раз и собирались вот сейчас. Сладкая клюква и маленькие нежные цветы… подумаешь!… да что мы в жизни что ли не видели сладкой клюквы и маленьких нежных цветов!… Да этого добра хоть отбавляй! Девать некуда!… Сейчас вот и собирались… Сейчас… вот…

И кот усердно зашарил по несуществующим карманам, звякая, бряцая и вытряхивая всякую ерунду. Великий змей не сдержал улыбку, и раскрыв ладонь положил на стол, ближе к гостю, маленький букетик цветов и полную пригоршню сладкой подмороженной клюквы.

- Ну вот! – с чувством исполненного долга заявил кот. – Всё в лучшем виде, как просили…

Царь-смерть улыбнулся печально и сказал:

- Он болен… очень… он не сможет сделать и двух шагов… он не забывал о главном, но он совсем забыл себя…

А гость торопился уже, спешил, благодарил невидящими глазами. К сердцу поближе сладкой клюквы пригоршню, к сердцу поближе маленькие нежные цветочки… «он там»… встал… покачнулся… из всех сил жил, да первого же шага не перенёс… рассыпалась по полу избушки сладкая клюква… застонали под болью сердца маленькие нежные цветочки…

- …Ведь… он… спит?.. – тревожился глазами огня чёрный кот.

- …Он спит… - успокоил маленький царь-смерть, - …болен он… очень… но он просто спит…

Кот чёрный бережно, по бусинке, собирал в мягкие лапы рассыпавшуюся сладкую клюкву, складывал в уголок на столе, цветочки рядышком букетиком нежно.. Чёрной тенью стелился мягким ночным ковром… перенёс… уложил… на лежанку тёплую… поудобней бы как… Тенью чёрной, большой, крылатой, взвился… и… исчез…

- Я помогу ему, прекрасная, - вызывался маленький царь-смерть.

- Он справится, - улыбнулась прекрасная она, - если ему будет трудно – я увижу его…

- Тогда поможем гостю – сказал великий дракон.

- Я… помогу… ему… - был согласен печальной улыбкой маленький царь-смерть.

На мягких лапах, на чёрных крыльях… над верхушками серебряных деревьев… по высокому светлому ночному небу… то ли шёл… то ли плыл… то ли летел… прикрытыми глазами огня… к цели… к тому далёкому… очень далёкому… слабеющему… бьющемуся из последних сил… к вконец обессиленному… огоньку…

Маленький Утёнок спал у догорающего огонька печи. Спал давно и спал всё крепче и крепче, потому что приходил холод обволакивающий, сковывающий, усыпляющий. А голод и не уходил совсем, поэтому сон маленького Утёнка становился всё крепче и крепче. И в домике темно и в мире не светлее. Неубаюкивающ мир замерзающего оголодавшего малыша. Волк прийдёт ведь… Волк прийдёт, он говорил… Волк никогда не говорил за так… он прийдёт… а прийдёт Волк, а согреть-то уже некого… выть будет, не плакать, а больно пребольно выть в далёких предалёких горах… как всегда раньше выл выть будет… как когда слышали все и не говорили никогда Волку… жалели… как когда грустили вместе маленькие оставшиеся по одиноком нём… Маленький Утёнок засыпал всё крепче и ему снились добрые печальные глаза Волка…

Вздрогнул капельками глаз. В окно речкою свет луны. По струйкам света в дом на мягких лапах вошёл большой мягкий чёрный кот. Мурлыкнул что-то в длинный ус и запрыгал, запрыгал, засуетился вокруг маленького Утёнка. Дул смешно мягкими щеками в догорающий огонёк, огонёк последним маленьким язычком развеселился и рассыпался в крохотные весёлые искорки. Кот повернул чёрную чумазую морду к маленькому Утёнку и сказал:

- Ну вот!

И маленький Утёнок засмеялся потихоньку радостно. А в доме почему-то становилось теплее и теплее, хоть огонька в печке уже не было.

…Маленький Утёнок засыпал всё крепче и крепче. Сонного уже кормил его молоком из кувшинчика большой кот, мурлыкал, ворчал в длинный себе ус: «Он видите ли за молоком пошёл! А тут котята босиком!…». Потом убаюкивал маленького в мягких пушистых лапах, мурлыкал колыбельную, старался. Увернул в тёплое одеялко, лапами к груди, ни за что не отдаст, и из дому вон…

Цивилизация и технологически выверенные линии слов.

…а у него всё волшебство ушло в тёплое одеяльце… грело бы…

Понятия «чёрный кот» и «ребёнок» не ассоциируемы в упорядоченности энциклопедий.

…а он бежал босыми лапами по холоду и крепче прижимал… согреть бы…

- «Простите… у Вас… не найдётся… немножко молока… у меня котёнок чёрный…»

- «Смотрите – говорящий кот! Смотрите – говорящий кот!»

- «Да?… Извините… очень… пожалуйста…»

Автомагистрали непереходимы по своей сути, а большие каменные дома очень холодны правильностью своих ледяных глаз. И большой чёрный кот теперь был просто чёрный кот и даже не совсем чёрный, а измученный очень сильно. Но он нёс и грел что-то с собой… прятал… надёжно прятал… От магистралей в редких лесополосах… от холодных глаз-окон в поближе к груди…

А они нашли его. Встретили будто случайно. Удивились как будто искренне. Попытались отнять единственное будто бы во благо: чёрный кот и ребёнок – понятия не ассоциируемые в упорядоченности энциклопедий. А у него не было с собой глаз огня, ему было холодно, он стоял перед ними беспомощный, но грел и грел своего маленького Утёнка.

Он верил, что всё будет хорошо. Где-то далеко улыбнулась ласково, увидев его, прекрасная она и всё стало хорошо. Глубоко и печально посмотрел он на них, забывших удивиться чуду, расправил огромные чёрные крылья за спиной и полетел к ночному чёрному небу, оставляя их в горьком беспамятстве. Он уносил с собой маленького ребёнка, крепко спавшего в тёплом одеяльце…

…Гость спал теперь ровным спокойным сном. Чёрный кот большой крылатой тенью опустился рядом с ним, Утёнка маленького рядышком уложил. Со стола букетик нежных цветов и сладкую клюкву собрал в мягкие лапы, положил возле малыша (вот проснётся – будет радости!), мурлыкнул что-то тихое, убаюкивающее, успокаивающее и вернулся к столу…

лес собрал нас малых деток всем по облачку всем по могилке разбегались по лесу заснеженные тропинки откуда и силушек-то взять по ним ножкам малым не побежать лес не страшный он мёртвый сильный большой он стонет над нами с волшебницей мамой-луной из могилок бы в небушко нам к маме да крылышки не доросли – нам не покинуть промёрзшей земли… зато… у нас есть… избушка… тихая… по… ночам… и огоньки… по… в ладошках… свечам…