Сказки детского Леса

Сказки детского Леса. Как солдат Горе на Счастье перековывал

Жил на свете солдат, старый почти и хромой. На войне он не умер от пуль, а при мирной жизни совестно было ему помирать – он и жил. Добра у него было мала избушка, да медна полушка – богато жил.

А был в той стране ещё царь. Изверг порядочный, но дело своё блюл. По утрам приказы раздавал – кого казнить, кого миловать. По вечерам балы закатывал и напивался до в усмерть пьян. И хоть нелегка была жизнь царская, царь не жаловался и всё стойко терпел. Но случилась как-то беда.

Поехал раз царь на охоту с супругой своей. Время было летнее, правильное, тепло, птицы поют, пастушок на свирели играет. Хорошо.

Вот царя и взяла тоска, смотрит, кругом жизнь живая, надёжная, не сравнить, что в дворце – так надо ему стало и с собой чуть-чуть завернуть. Остановил царь весь свой кортеж посереди дороги, вызвал к себе гончего и послал отыскать ему пастушка и в сей же миг доставить. Вопросов нет. Гончий мигом сыскал пастушка на ближней полянке и доставил царю. Царь и говорит пастушку:

– Ты играл?

– Я – сказал пастушок.

– Вот и хорошо, – говорит царь. – Теперь во дворце будешь жить и играть. Радуйся!

– Нет, – говорит пастушок, – мне и здесь хорошо. У меня коровы вон там. И лужок. Я пошёл там играть.

И пошёл. Царь не понял сперва.

А потом понял. И приказал пастушка казнить, а свирель отобрать. Положить свирель под замок в государеву казну и хранить как ценный игровой инструмент. Вот палач и пошёл.

Палачу оно што – дело привычное, хоть казнить, хоть хранить. Догнал палач пастушка, взял за плечо и поворотил. Чтоб дорогу до смерти верную пояснить.

Ветерок лёгкий подул, шишечка на сосне качнулась – просто смех. Дятел с горлицей перекликнулись, мошка с рыбкою перепрыгнулись, а один знакомый комар зажужжал на ветерок: что шумишь? Побудишь дитёв, как им ночью летать?

Оборачивался пастушок, а обернулось непонятно что. Не ребёнок, не старушка, а неведома зверушка. Палач ему што – он так и доложил. И спросил дальше казнить или как. Смотрит царь – непонятно совсем. Только ж был пастушок! А теперь ничего. Ничего не понять. И лицо не лицо, и глаза не глаза, и дитё не дитё.

– Кто ты? – спросил царь. А у кого спросил, то ли у ветерка, то ли у пенька, то ли у солнышка. Непонятно всё стало везде. И вот это молчит.

– Отвечай, когда царь говорит! – пытался храбрить царь. Да куда!..

Стало всё вдруг темно, ветры злые совсем, тучи, день не деньской. Смотрит царь. А вокруг – никого. А это непонятно чего осталось как раз. Стало жутко царю с ним один на один, а оно говорит: … получай…

– Не горюй теперь, царь! Грех теперь горевать тебе бедами малыми, да делами суетными. Теперь у тебя на службе будет само! Само самое настоящее Горюшко! Собственной персоной. Те что были дела – теперь дым. Теперь жизнь будешь знать настоящую! А звать меня так и зови – Горе.

Смотрит царь – и не век ведь прошёл, а один какой миг. И вокруг не темень страшная, а по-прежнему солнышко светит, птички поют, на тёплых деревьях листики зелёные шепчутся. Только ветерок притих. Рядом стража, палач, гончий, ратники. А Горя и нет. Убежал пастушок. «Ох!», вздохнул с облегчением царь. «Ох!..», вздохнуло в ответ ему Горюшко и обернулось с козел в карету с пониманием. «Куда же», говорит, «убежал. Нечто Горе от кого бегает? Все от Горя бегут…»

– Как хорошо пастушок играл! – говорит царю царица-жена. – Жаль только, отчего-то совсем перестал. Утомился, небось…

И смотрит царь, а кроме него никому ничего и не ведомо. Словно ехали все, не останавливаясь, и словно не Горе согбенно сидит на козлах царской кареты, а обычный кучер.

– Хома, – позвал царь.

– Что, царь-батюшка? – окликнулся, оборачиваясь, кучер. Был обычный, не страшный совсем.

– Останови-ка, Хома, здесь водицы испьём, – сказал царь.

Остановился царский кортеж. Царский егерь сыскал ручеёк хрустальный, испил царь водицы, успокоился вроде как, тронулись дальше в путь. «Зря Хому беспокоил-то…», отозвался внутри царя серебряным голоском ручеёк, «Я теперь завсегда есть с тобой». И скрутил ручеёк хрустальный всё внутри до невмочь.

– Го-о-о… – простонал царь внезапно с перехваченным от напряжения горлом.

– Что? – не поняла царица и обернулась от окошка к царю и испугалась тогда.

– Горе… – вымолвил царь; и с того дня пошло...

На охоте тогда ж вместо зайца выскочил на царя злой бирюк, и попрощаться бы егерю за такую оплошность с жизнью, если бы Горе не отсоветовало царю ближних без причин обижать: «Мы с тобой натворим, а им не за́ что не про́ что – хлебать… Не горячись уже зря…». Отделался царь лишь серьёзным испугом для первого.

Дальше – больше. Вернулись домой. А Горе уже тут как тут. Сидит на печи царской изразцовой, никому кроме царя не видимое. Лицо топорком, нос дырявый крючком и в носу том мизинцем левой ноги ковыряется. А во всём во дворце грязь несметная. «Заходи», говорит Горе, «раз пришёл. Будем вместе тут жить. Будешь в главных моих подавальщиках». Царь тут было серчать. На кого? Ведь не видит никто его Горя. Выгнал всех тогда царь из покоев своих, наказал всем дворец убирать, а сам с Горем своим остался управляться. Горе сидит на печи, лишь хихикает.

– Эт ты их верно услал. Утомляют они меня все. А сам-то справишься?

– Это с чем ещё – "справишься"? – охнул царь.

– Как же с чем, – объяснило Горе стратегию. – Вот носок. Прохудился. Латай. Мне воды принесёшь и изюму. Люблю! А ещё вермишели и пряников. А то, что ты думать пытаешься счас – ерунда. Ты мне тут не перечь. Потому что ты думал неправильно, а тем временем лучшая твоя конюшня сгорела почти.

Охнул царь, глядь в окно – дым столбом. Кони мечутся, конюхи бегают. И понёс царь воду с изюмом Горю.

С той поры не узнать стало царя. Гонит всех от себя. Сам сидит и горюет в покоях своих царских. Горе рядом сидит всё лютей. И как можно только над царём измывается, а в царстве дела только хуже и хуже всё делаются. И до того-то по границам царева государства половина была неприятелей, а тут все стали злые вороги. И войной стали ходить на царя не по одному уже, а с двух сторон само малое. Войско выбилось из сил и вполовину разбрелось по домам. На полях неурожай, в лесах из животных только злые разбойники, а во дворце как с того дня дал царь указ, так порядок-то всё и наводится. Стук, пыль, места нигде свободного не найти, а порядка всё нет. Горе за ухом почешет – люстра отвалится. И непременно так чтобы вдребезги. Да о скляный паркет. Горе в скуке зевнёт – заснёт мастер, работая в кузнице – и пожар. Царь совсем стал не спать, исполняя прихоти своего Горя, осунулся, похудел и измучился. А тут напасть опять, ещё новая. Напасть новая, Горе старое – как-то бежал царь к Горю своему в одних подштанниках, воду нёс с кренделями, да споткнулся с усердия, выронил. Осерчало Горе сердитое, аш перестало за ухами чухаться. «Это всё», говорит, «Сил терпеть больше нет. Получай!..». И измыслило штуку диковину.

– Надоел, – говорит, – ты мне царь. Дам я тебе, какой ни на есть, а шанс от меня, чтоб избавиться. Значит так. Есть у тебя трое малых дитей. Да ты не дрожи, я «есть», говорю, а не «были». Так вот. Только ты кусок хлеба или просто чего покушать ко рту себе поднесёшь, все помрут.

Царь онемел.

– Не губи, – говорит, – хоть дитёв. У меня ж самый старшой ещё в деревяны лошадки скакает. Куда?

– Так сам и не погуби, – отвечает Горе ему. – А вот и способ тебе жить по-прежнему: если кто согласится добровольно меня к себе взять у тебя – я уйду. Только по честному. Чтобы ты сам про меня всё как есть рассказал… А не найдёшь мне пристанища – погублю и дитёв и тебя…

А было у царя три малых царевича, да тогда-то как раз и понял царь, что во всём царстве у него кроме них ничего толком путного не осталось уже: всё сгубило, испортило Горюшко...

И настал царю пост. Сел на воду и думать зачал. Горе реже его уж тревожило – наслаждалось содеянным. И издал царь указ. Кто спасёт от напасти царя и троих его малых царевичей, тот получит полцарства в владение, полказны и одно любое желание, что во власти царя. Собственноручно в указе царь описал Горе-горюшко, каковы его ласки-страдания. Он писал, а Горюшко ещё ему и подсказывало, чтоб не упустил чего главного. И разнесли гонцы быстрые тот указ по всему царству. Полегчало сначала царю. Не ест, на одной воде всё, а думает ведь должен же хоть один охотник на такую заманку пойти.

Прошёл день. Потом два, потом три. Не приходит никто. Да и то – если царю самому-то и целое царство в Горе не помощь, то кто ж возьмётся с Горем справляться за полцарства всего!

Вот неделя прошла... Для кого срок не срок, а царю каждый миг был кручиною. И чем дальше, тем горестней с голодом...

А тем временем солдат жил себе жил, да и в город за солью отправился. Для себя и для всей деревеньки своей, что в лесном краю затерялась совсем. Той деревни гонцы не затрагивали, потому что не всем она была и ведома по причине глуши и запущенности.

Вот приехал солдат в город заглавный по всему царству и слышит, как на рыночной площади читают указ. Царский. Мол, так и так, такое вот – Горе, царь, полказны и так далее...

Само Горе солдата мало интересовало, также как и любая часть той казны. Только вот озаботило с малого, что решило Горе шалить с детьми неразумными. Обождал тогда солдат соль покупать, а пошёл прямиком во дворец.

И вот входит он в царский покой – Горе на печи сидит, царь на воде, а по всему дворцу только что нет грома и молнии. Посмотрел солдат на Горе и спрашивает:

– Ты шалишь?

– Не люблю!.. – предупредило коротко Горе с печи.

– Хорошо, – сказал солдат. – Забираю его.

– Врёт, небось, – пояснило Горе с печи встрепенувшемуся царю. – Это он над тобой потешается…

– Ты с печи-то слезай! – посоветовал Горю солдат. – У нас с тобой дел невпроворот на сегодня ещё. Раз слово дало, что уйдёшь к согласному – обратной дороги не к лицу самому Горю искать.

Ну и тронулось Горе с печи.

– Забираешь?!!! – пришёл, наконец, в себя от радости царь. – Погоди, погоди, я сейчас! Всё отдам – и четверть царства, и четверть казны, и оформлю всё как положено!

– Нет, – сказал солдат. – Мне того, что забрал хватит с верхушкой. Лишнего не надо.

И пошёл со дворца. Скривило Горе напоследок несметную рожу царю, показало язык и поплелось за своим новым товарищем.

– Что делать будем? – спросило Горе у солдата, стоя на крыльце дворца и почёсываясь.

– Дел хватает, – сказал солдат. – Надо соли в деревню свезти нашим жителям, да каких никаких свистулек, да леденцов ребятушкам нашим прихватим.

– Эт ты брось, – не спеша и позёвывая, откликнулось Горе. – Дела теперь кончились. Какие там ребятушки, какая там соль... Теперь я вот с тобой. Эк, придумал – свистульки!..

– Ты так ты, – согласился солдат, – а только без соли никак возвращаться нельзя. Пойдём.

– Что пойдём! Полетим! – согласилось и Горе с солдатом. – Вот, смотри…

У солдата нога возьми и подломись на крыльце. Полетел солдат по всем правилам. Он в одну сторону, нога в другую. Поднялся потом, посмотрел вокруг себя и говорит:

– Так и ногу ведь можно было б сломать! Ну да не беда – одну ногу два раза не потеряешь.

И давай назад ногу пристёгивать. Озадачилось Горе, не понявши поперва. А солдат поясняет ему:

– Ты с протезом бывай аккуратнее. В-первых, дед Кузьма его мне строгал, а Кузьма дед до шалостей строгий дюж! А, в-вторых, если мне без ноги идти, то придётся тебе ж мне быть посохом.

Согласилось Горе с солдатом или совсем нет – то неведомо, а только всё ж вело себя в городе том ещё с приличием. Не показывалось, сзади кралось. Вот купил солдат соли на ярмарке, прихватил леденцов малым детушкам и пошёл по дороге обратной через лес пробираться в свою деревеньку. Утро шёл, днём устал, сел солдат на малой полянке передохнуть, рядом Горе с краю устроилось. И говорит Горе солдату:

– Всё, солдат. Утомилось с тобой. Ты мне геройством своим, конечно, сильно понравился, а теперь я устало не быть. И теперь я тебя изведу…

– Что ж, – говорит солдат. – Извести меня дело не хитрое. Только знаешь – и я притомился с тобой. Тенью тёмной идёшь, песен не поёшь, интересное что – не рассказываешь. Я тебя на Счастье перековывать буду!

Горе даже сначала не поняло. Что это собственно с ним обращение. Не случалось просто на свете такого ещё, чтобы Горе на Счастье перековывать. Рассердилось Горе сразу, как поняло и даже немного обиделось. Темень стала кругом. Светлый день обернулся злой ночею. Дует ветер кругом ледяной, тучи в молниях по небу движутся.

– Не робей!.. – говорит скрипом Горе тогда. – Не робей тогда больше, солдат. Не робей страхом малым совсем, а робей теперь страхом единственным. Самым страшным из страхов всех. Потому что с тобой теперь Я. А зовут меня самое Горе!..

А само узко глазы сдвигает и щурится, зло глядит и по страшному скалится… Посмотрел солдат на такое его поведение, выбил трубку свою солдатскую о сапог и задумался.

– Ага!.. – Горе пуще всей мордой встопорщилось. – Не по себе чай, солдат? Если так глубоко ты задумался!.. С Горем век теперь мыкать тебе, с Горем век тебе теперь мыкаться!..

– Неужели курить прийдётся бросать?.. – задумчиво спросил и неизвестно у кого даже солдат. – Жаль, конечно, а что поделаешь!

– Что? – не поняло Горе, витийствуя; тучи мало притихли и спрятались… – Солдат, ты чего?

Солдат посмотрел ещё раз на Горе своё, потом на трубку солдатскую и упрятал трубку в сапог.

– Мне б заботы твои, дитё малое! – говорит тогда солдат Горюшку. – Мне б заботы твои – я бы счастлив был. Ты пока вот сейчас здесь дурачилось, знаешь, сколько мне разного виделось…

– Да ты что! Ты чего!!! – так обиделось Горе, что даже отвернулось совсем от солдата тогда. Тогда небо и сразу развиднелось. Стало ясно кругом, тепло, ласково. – Да то я же, солдат! То ж ведь Я!!!

– Хоть немного теперь отлегло совсем, – облегчённо вздохнул солдат. – Ты, не дай Бог, чего померещится – за меня хватайся и прятайся. Вишь морочит бывает как дедушку!

– Солдат, а солдат!.. – окликнуло Горе, не оборачиваясь.

– Что, родимое? – отозвался солдат.

– Это я ведь перед тобой тут представление устраивало. Старалось и делало всё…

– Да ладно!.. – изумлённо развёл руками даже солдат. – Врешь, поди? Вот дела… А я уж думал курить надо бросать! У нас вот в деревне Михей – старый дед, а туда ж! Пристрастился курить страсть-траву. Так такие же байки рассказывал, что случается – жуть. Уж-то ж ты?

– Я, солдат, – говорит Горе горькое. – И всё из-за тебя! Ты кого собрался перековывать?..

– Перековывать? – сказал солдат, словно припоминая. – Ах, ну да! Нет, так вижу с тобой мы долго будем лишь баловать. Надо нам уговор сочинить.

– Уговор – это что? – повернулось Горе к солдату с интересу совсем; на ближайших деревьях несколько ядрён-шишек осыпалось.

– Уговор – уговор! – пояснил вслух солдат. – Считать будем до трёх. Будет полных три раза у тебя, чтобы долю свою отстоять. Если с трёх меня раз ухайдокаешь – твоя власть, буду верно служить и терпеть тебя. Только если с трёх раз не управишься, то уж не обессудь – буду звать тебя Счастьем. И тогда жить тебе по-нормальному.

– Мне, солдат, тебя одолеть, – отвечает Горе, присвистывая, – так и разу хватило бы с крышкою. Я согласно на три. И вот как не удержишь, солдат, буду век на тебе тогда ездить я…

– Да ты не сразу пугай, – посоветовал солдат. – Сил немного оставь на потом. А чтоб всё до конца нам выверить, чтоб понятно нам было, что – раз, так ты каждый раз тогда спрашивай. Как готово будешь – и спрашивай: «Ну как?». Если я отвечу «Твоя взяла!», значит быть мне у тебя в услужении, ну а если того не скажу, а скажу что не то, значит раз твой пошёл кошке в задницу.

– Куда-а? – озадачилось Горе постановкой вопроса.

– В гости – куда! В гости к ёлкиной бабке Матрёньевне. Ничего, значит, у тебя не вышло, понятно уже?

– Куда ж понятней-то!.. – согласилось Горе. – На дорожку-то может закажешь желание? А то что-то мне ясно как-то чувствуется, что совсем нам недолго осталось бродить с тобой по этому свету!...

– Желание? – переспросил у Горя солдат. – А и верно ведь. Знаешь что? Ты мне дай отнести соль домой. Я всё нашим отдам, чтобы им-то хоть не горевать зря пресной жизнью, а уж там мы с тобой со спокойной душой и с неограниченным временем потягаемся.

Согласилось на это Горе вполне – Горю лишний момент не в убыток, и пошли они соль относить. Вот идут через лес, через полянки, через поле чистое. Вдруг навстречу им путник отрёпанный. С виду добрый вполне человек, только пыльный уж очень, видно в дороге уже совсем не один день. Завидел солдата с Горем, остановился, поклонился слегка и говорит:

– Всем вам здравия, люди добрые!

Поздоровался солдат с путником, Горе за ухом лапой почесало и смотрит внимательно.

– А позвольте спросить, люди добрые, если вам не накладно ответить мне – кто вы есть и куда путь свой держите? – говорит тогда путник им. – Может я чем смогу вам помочь, а быть может и вовсе нам в одну сторону…

– Я – солдат, – отвечает солдат. – А со мной это Горе моё настоящее, а в дальнейшем моё это Счастье.

– Солдат, не хами… – попросило Горе.

– Хорошо, – отвечает солдат. – А идём мы с ним соль относить, петушки-леденцы детям малым. Но это нам путь не путь. Это так только малый попуточек. А поспорили с Горем моим мы о деле нашем, о внутреннем, и каждый идёт теперь своего счастья искать.

– Э, ребята, – говорит тогда путник им. – А ведь мне с вами совсем по дороге. Вы возьмите меня хоть на часть пути!

– Отчего же не взять! – говорит солдат. – Счастье искать дело верное, будь с нами. Тебя как зовут?

Поклонился им путник, порадовался, что идти ему дальше в компании и им всё про себя объяснил. «Самый несведущий везде человек – это я», говорит, «А зовут меня попросту – Знай».

– Погоди, – говорит солдат. – Ты определись. Либо – Знай, либо – самый несведущий. Ведь не может такого же вместе быть?

– Как раз тот случай, – пояснил ему путник. – Я знаю только, что ничего не знаю.

– И больше совсем ничего? – удивился солдат.

– Ничего! – подтвердил Знай. – Подсказать, правда, бывает могу… В тех подсказках ума ни на грош один, но с чего-то всё людям сгождаются. А я сам ищу ближний край земли.. Говорят, там встречали истину вечную, а может покой нездешний, или ещё что нужное можно найти. Верно не верно, а посмотреть по любому найду-посмотрю.

Так и пошли они дальше втроём – Знай, солдат и Горюшко-горькое. Вот подходят втроём к деревеньке в лесу. Лес стоит, охраняет деревеньку, чисто поле со всех сторон опоясывает. Вышли в поле из лесу они, а уж вдали деревеньку видать.

– Это вот и есть деревенька моя, – говорит солдат.

Только смотрят они – над деревенькою дым высоким столбом подымается. Узок столб, а до неба почти и чёрен, как ночь.

– Ну и что? – остановился солдат и говорит. – Я же просил тебя, Горе ты моё луковое. Ну почто деревеньку тревожить-то?

– Сам ты «луковое»!.. – обиделось Горе слегка. – Никто твою деревеньку не трогал. Это Летун.

– Кто? – не понял солдат.

– Поясняю – Летун, – ему Горе. – Дымолёт организовал. Мало того, что амбар сжёг, так ещё умудрило его самого оземь малость не с семи саженей!..

– Летун, значит… Тогда извини! – понял солдат. – Во даёт!

И для Зная уже пояснил:

– Это наш лётный мастер чудит! Так-то он кузнецом пробирается – но по лётному делу мастак! В прошлый раз баня в щепки пошла… Ничего. Зато баня у нас теперь новая.

– Прогрессирует? – уточнил только Знай.

– Ещё как! – подтвердил мысль солдат. – В прошлый раз только с трёх саженей ухнулся, теперь, значит, с семи… Нам его бы с собой – нам бы сама жизнь была не в расстояние! Ну да у него обычно дела…

– Ничего, – сказал Знай, – Он догонит потом, по пути. Относи свою соль.

Дом солдата стоял на краю. Вот солдат по деревне разнёс, что добыл; Знай же с Горем в дому его дожидались. Знай смотрел в стену всё и непонятно, что мог видеть там, а Горе готовилось – Горе думало горькую думушку…

Пораздал всё в деревне солдат. Вернулся, ногу хромую приладил-поправил. «Всё! Готов», говорит. «Раз готов – так пошли», говорит ему Горе-горькое, «я как раз тебе жизнь покажу. Правильную. Порадуешься. Теперь прямо пойдём, куда глаза глядят, а там дальше дорогу уж покажу, если понадобится».

Вышли они за околицу деревни, чисто поле прошли, зашли в лес. И немногого-то не прошли, а навстречу им три разбойника. На дороге стоят, ухмыляются.

– Началось, – предупредило Горе с ехидною. – Отбивайся теперь. Твой ход, солдат…

– Спору нет! – отвечает солдат. – Ну что, доброе утро, ребятушки!

– Чего? – говорят тогда злы разбойники.

Посмотрел на них солдат, видит – народ не больно догадливый, не стал тогда прямо их обижать, а сперва стал со Знаем советоваться:

– Знай, как мыслишь – нам хватит троих?

– И не знаю, – отвечает задумчиво Знай. – Если только мне два!

– Чего два? – оторопели разбойники. Но мозгами вращать начинают уж.

– Нет! – говорит тогда Знаю солдат. – Двух съедим, а третьего впрок возьмём. Нам ещё до обеда шерстить – может больше нам дичи не встретиться! Доставай чересло.

Знай за край ветхой полы залез, достал чересло и говорит солдату: «Не спугни! Осторожно». Да как вскрикнет «Твой край!».

Тут одолела разбойников непонятная сила, ноги подкосились, глаза замутились, и как далась у них тяга в лес!

– Упустим! – кричит вслед солдат. – Растапырь! Растапырь!

– Чего я? Чего я? – кричит Знай. – Того хоть держи! Нет? Сумеешь? Эх-ма!!! Снова вышло – ушли!..

Очнулись три разбойника уже в глубоком лесу.

– Чудом не съедены! – говорит один.

– Вишь, как нам повезло… – отвечает другой, – разнобой у них вышел, у нехристей!

– Да не так-то нас просто и взять, – говорит тогда третий разбойник, – простой череслой!

– Знай, а что это – чересло? – спрашивал уж тем временем солдат по дороге у Зная.

– Откуда ж мне знать, – говорит ему Знай. – Я мало знаю чего. А чересло это вообще ты сам выдумал. Тебе лучше известно, наверное. Ты просил – я достал.

– Ага… – понял солдат. – А ты Горя моего не видел?

– А нет, – озаботился Знай, останавливаясь. – Неужто отстало! Стой, солдат! Пошли возвращаться твоё Горе искать.

– Моё Горе искать редко приходится… – говорит вдруг солдат. – Ты мне поясни лучше, как оно у тебя на плечах оказалось?!

Смотрит Знай: правда – Горе сидит под шумок у него на плечах, только семечки радостно лузгает.

– Совесть есть? – спрашивает у своего Горя солдат. – Ты чего не на те плечи взлезло? А ну-ка давай на свои!

– Ты, солдат, весь хромой! – говорит тогда Горе ему. – На тебе ехать – только себя растрясти. Не собрать потом будет по пёрышку. А пешком идти я устало совсем и вообще я тебе, солдат, покажу куськину мать. Ты чего спугнул трёх разбойников? Люди может пешком просто шли и от нечего делать прогуливались! Это вовсе за раз не считается!..

– Хорошо! – отвечает солдат. – Только знаешь чего? Ты мне тут хоть дядю с хвостом покажи, а с товарища моего слезь сейчас. Потому как моё ты Горе – значит моё. Уж больно считай я до своего Горя жадный. Значит ехай на мне, ну а как уж трястись разонравится – поменяешь мне ногу мою с деревянной на старую добрую, что я на войне потерял. Тебе найти её несложно будет, а дорога комфортней и радостней.

– Стой, солдат, – говорит тогда Горе. – Мне считай, что уже разонравилось. Получай свою ногу, да подставляй спину. Поедем прямо аж к куськиной матери.

Смотрит, даже не верит солдат. А нога у него-то – здоровая! Снял он с радости Горе у Зная с плечей, на себя посадил. Но для порядку выдал Горю серьёзну инструкцию: «Не скакать, не прядать и не пихаться пятками. Семечки завтра будешь грызть, а людям своим пешеходным в другой раз передай по лесу без дубин и пистолей прогуливаться!».

Вот и дальше пошли.

Шли-шли они, вышли с лесу и пошла кругом – степь. Степь без края, без малого деревца. Идут, дорогой пылят, Знай облака считает, Горе важно на стороны косится, солдат лихи песни насвистывает. Смотрят вдруг – на горизонте туча тёмная подымается. А с-под тучи той словно гул идёт. Остановились солдат и Знай. Солдат чуб задрал, на Горе своё наискось глядит: мол, твоих рук дело? А Горе тихо пыхтит – не выяснило ещё, к чему оборот…

– Знай, ты такого не видел когда? – спрашивает тогда солдат у Зная.

– Не видел – посмотрим, – отвечает спокойно Знай. – На Летуна вашего очень похоже.

– Нет, – говорит Горе, – на Летуна это совсем не похоже…

Зазвенело, засвистело, загудело кругом. Знай с солдатом пригнулись в обочине. А гул всё сильней, туча пыли солнце закрыла, вдруг стихло всё враз. «Прилетел…», шепчет Горе на ухо солдатово. Вот развеялась пыль, солдат со Знаем головы подняли, смотрят – стоит. От земли два вершка, по бокам два мешка, а само на бабая похожее. «Соловей, говорит, я. Разбойник. Буду с вами в свисте тягаться для юмору. Не осилите – порешу! Тоже для смеху. Так что там не сильно-то бойтесь, в канаве-то. Вылезайте, состязаться начнём!»

Видит солдат – дело серьёзное и говорит тогда Соловью тихим голосом:

– Не мешай. Виновата спугнёшь… Ввек тогда не нашутишься…

А сам в землю всё смотрит, как ищет что. Знай тоже смотрит, по правилу, и один раз как будто нашёл, хвать руками обоими, ан нет как нет! Снова смотрит внимательно Знай, ловит по всей земле что-то одному ему ведомое. Посмотрел Соловей-разбойник на них и спрашивает:

– Вы, ребята, в нормальном здоровии? Вы чего там внимательно ползаете?

– Не мешай! – отвечает солдат. – Виновата тут ищем. Не видишь что ль?

Посмотрел Соловей повнимательней – не видит ничего.

– А кто он такой – Виноват? – тогда спрашивает.

– Виноват, – отвечает солдат, а сам шапкой уж ловит, а всё никак, – это тот, кто во всём виноват. Все беды от него. Неказист, как блоха, а по всему миру в бедах старается. Мост с утра развалил, а к обеду нас обещал извести, больно мы ему как хозяева не нравимся… Оп! Поймал! Держи крепче за шапку-то, Знаюшка!

Знай за шапку солдатскую хвать, навалился всем телом, подмял под себя, а потом растянулся на шапке, ногу за ногу закинул, в небо глядит, облака считает, ногой только покачивает.

– И досталось же нам наказание! – говорит солдат Соловью. – И за что? За малость какую-то!

– А за что? – тогда спрашивает Соловей-разбойник.

– Наступили на хвост колдуну, – объясняет солдат. – Он тропинку змеёй переползал, а мы-то возьми, да и не заметь. Вот и дал он тогда нам подарочек. Управляйтесь, говорит, на здоровье. А у нас уж сил нет. То телегу в дороге подкосит Виноват, то в полях насовсем небо высушит, а то просто шалит, мост сломает или там другое что-нибудь своему хозяину, одним словом всё не всклад – то рёбра от него болят, то в затылке без устали чешется. А послушай! – солдат говорит. – У тебя вот в хозяйстве-то как? Всё в порядке? Давай мы тебе его отдадим! Всё равно лишь зазря по степи свистишь! Отдадим ему, Знай?

Соловей-разбойник сошёл с лица, побледнел и слегка поубавился.

– Не знаю, – говорит тогда Знай и потягивается. – Соловья ему хватит надолго ли? Вон Горыныч трёх дней не стерпел, воротился с подбитым крылом и с обрадованною мордою. Заберите, говорит, будьте людьми-человеками, нету сил мол терпеть. Соловью отдавать – только время зря попусту! Надо в застежь нести… Отдадим Соловью, не успеет понравиться, а Виноват уж опять к нам воротится! Разве тольк ещё кому сплавит его до поры… А Горыныча жаль, конечно…

– Отдохнём! – отвечает солдат. – Хоть и чуть. Соловья-то не жаль нам, наверное – всё равно он нас извести хотел.

– Соловья тоже жаль! – говорит тогда Соловей. – Он же вас не извёл! Это может быть шутка евойная у него такая. Вы мне, ребята, не отдавайте вашего Виновата, а я может вам пригожусь.

– Так и быть, – отвечает солдат. – Прячь Виновата, Знай! Только как из нас кто полусвистнет лишь – будь готов! А до той поры есть задание. Разбойничать вовсе оставь пока мы к тебе ещё добрые.

– Ой, да как же я без разбоя-то? – Соловей-разбойник и спрашивает.

Знай тогда посмотрел на него вопросительно и стал пазуху приоткрывать, в которой Виновата запрятал уж.

– Всё! Теперь осознал, – поспешил Соловей. – Не выпускай, Знай, Виновата – оно же и без разбоя жить можно.

– Вот и ладно. Бывай! – дал напутную Соловью солдат и дальше пошли. А Соловей полетел в свой лес.

Идут дальше, Горе и говорит:

– Солдат, а солдат! Авось, этот раз опять не считается. Вы пошто Соловья не уважили? Посвистеть ведь просто хотел, а вы мне только трель вот испортили.

– Хорошо, – отвечает солдат. – Но вообще-то ты брось. Ты заданья давай поконкретнее. Не к лицу за авось Горю прятаться!

– Будет тебе конкретнее некуда! – говорит тогда Горе, посерживаясь. – А до поры ты меня развлекай. Утомилось я зря на тебе ехать. Пора тебя к порядку приучать!

– Приучи! – согласился солдат, а сам позади спины рукой хвост у Горя нащупывает.

– Значит так, – говорит тогда Горе. – Учись. Как за левое ухо тебя потяну – песню петь. Как за правое – сказку чтоб складывать. Больно сказки люблю! А без песен и вовсе не жизнь…

– Хорошо, – отвечает солдат, а сам хвост Горя на кулак наматывает. – Сейчас устроим здесь такое Лукоморье – птицы слушать слетятся! Начинай!

Вот Горе с радости солдата за левое ухо хвать, а солдат кулак с хвостом-то и дёрг в сторону – Горе-то не своим голосом возьми и запой.

– Нет, – говорит солдат. – Это разве же песня? Срам один! Ты давай покрасивее пой, постарайся уж!

Горе с неожиданности такой слова не может вымолвить, а солдат уж другой раз – дёрг за хвост. И второй раз Горе запело не своим голосом. А пришло в себя:

– Стой! – кричит. – Ты солдат чего учиняешь тут? Это ж ты должен петь, а не я!

– Да? – солдат говорит. – А чего ж тогда ты поёшь?

Оглянулось Горе – у солдата уж руки в карманах, хвост себе сам нормально болтается. Не возьмёт Горе в толк, что к чему.

– Солдат, ты осторожнее в жизни будь! – предупредило Горе. – Я тебя в последний раз как человека предупреждаю – пой!..

Солдат видит – делать нечего – и как дёрнет Горе за хвост в третий раз, у того от радости аж чистый альт прорезался. Горе назад глядеть – опять у солдата руки все при себе.

– Нет! – говорит с сердцем солдат. – А не перепеть мне всё же такого певца! Как ни старайся. Давай я лучше тебе сказку расскажу!

Покосилось Горе на хвост опасливо и говорит:

– А иди-ка ты лучше солдат прямо с твоими песнями и сказками!.. Нечего по дороге языком зря трепать!

– Ну, как знаешь! – покрутил огорчённо ус солдат. – А то б рассказал…

– Не надо! – строго сказало Горе. – Ни к чему. Лучше будешь зной добывать, что в колодце через три версты. Вот там с куськиной мамкой ты у меня и повстречаешься!

– Зной так зной, – отвечает солдат. – Только не обмани.

И вот через три версты смотрят они – стоит действительно колодец, рассохшийся весь, сруб паутиной затянут – вот-вот внутрь провалится.

– Здесь и будет тебе зной, – говорит тогда Горе солдату. – Как добудешь три полных ведра – так дальше живи! А не добудешь – моя взяла. Тут колодец-то правильный, в нём отродясь веку уж ничего кроме зноя не водится. Приступай, не робей, а я тут пока в сторонке погреюсь.

– Я с тобой, – говорит солдату Знай.

– Дело, – согласился солдат с товарищем и обратился к Горю: – Эй, гражданин, а ведро-то где?

– Там в колодце… сам ты гражданин… – отвечает Горе позёвывая. – Счастливого пути...

Смотрит солдат, а кругом голая степь и хоть бы кустарник какой – всё голо кругом. Подошёл солдат к колодцу, глянул внутрь – темнота. На сруб опереться – рухнул весь вниз сруб, только пыль…

– Делать нечего, – говорит солдат Знаю. – У меня зарок, надо лезть. Я, Знай, прыгну сейчас, а как откликнусь со дна, что нормально всё и благополучно у меня так и ты тогда за мной.

– Хорошо, – говорит Знай. – Я по любому с тобой.

Вот набрал солдат духу полные лёгкие, зажмурился и прыгнул. Знай час ждал, два ждал, три – тишина. Соскучился Знай солдата ожидать один – вдруг ему там помощь нужна, и пошёл себе вслед. Долго падал в колодец, притомился уж, как упал – пыль столбом. Смотрит солдат сидит на дне колодца – сапог починяет. «Я, поясняет, уж извини, Знаюшка, кричал тебе, кричал, да нешто отсюда докричишься!».

– Эт ничего, – говорит Знай. – Ведро-то нашёл?

– Да какое там здесь ведро! – объясняет солдат. – Труха тут одна какая-то, а путёвого ничего нет.

– Ничего, – говорит Знай. – Придумаем. Идём для начала искать что-нибудь подходящее.

Надел солдат сапог, и пошли они с Знаем искать подходящее что. Вот идут, кругом пустыня сплошная жаркая, песок и кроме пыли ничего порядочного не находится. Вдруг смотрят: идёт им навстречу древняя старушка.

– Что, молодцы, аль потеряли чего? – спрашивает старушка.

– Нам бы зноя всего три ведра, – отвечает солдат. – Ходим вот – добыть пытаемся.

– А вам как, соколик? – спрашивает старушка. – Для себя или впрок?

– В том-то и дело, мать, что себе нам хватает вполне. А сюда мы пришли – по заданию. И именно три ведра всего, а надо с собой.

– Здесь ведёр не сыскать, – говорит старушка тогда. – Оно дело дотоле невиданное – из таких мест зной черпать. Вы, ребята, чтобы в курсе – почти что в зеве земли, почитай што в аду. Не самая пекла, конечное, но место довольно приличное. Потому что зовут меня Засуха, и живу я здесь замужем за Великим Зноем с времён незапамятных. А вот зноя добыть даже и не три ведра, а и горсточку – вот это вопрос. Великий Зной и горсточкой не поделится. Больно лютый он у меня к своему добру. Да ещё обличьем – полный дракон. Три головы и каждая сама у себя на уме. Очень умный, но страшный – аж жуть! Вам, сынки, обязательно нужен-то зной?

– Да не так чтобы, мать, через край, – отвечает солдат. – Просто без этого зноя у нас воспитательный процесс одного привидения существенно затормаживается. Надо бы счастья своего попытать. Ты сведи нас, пожалуйста, к супругу своему. Раз человек умный – должен понять.

– Да какой же с него человек? – вздохнула старушка. – Жалко вас, ребята, ну да ладно уж. Мы в аккуратную подойти постараемся.

И постарались. Подошли к дворцу Зноя пока был тот тих и далёк: в дальние страны летал поля ветрить.

– Вы тут спрячьтесь, ребята, за печкой, – говорит тогда старушка. – А как Зной прилетит, то может чего и получится.

– Хорошо, – говорит солдат. – Попробуем. План подходящий вполне, только без печки. Негоже людям добрым за печкой сидеть. Выдюжим, Знай, на виду?

– Сам понимаешь – знаю не много, ведать оттого не могу. А за печкой пыли больше, чем у меня на клифту – всё одно чихать, так чего уж там прятаться.

– Тогда так, – сказал солдат. – Матушка, мы тут на передней лавке посидим, ты не обижайся уж.

– Да чего там, сынок, – отвечает старушка. – Сидите, конечно, у Зноя всё одно нюх такой, что редко кто спрячется.

Вот прошёл час, другой, третий… Вдруг потемнело небо в окошках, да как полыхнёт огнём вдоль всех стен.

– Милый мой прилетел, – сказала старушка Засуха и задрожала слегка.

Растворилась дверь входная, огромная, главная, и оказался на пороге дракон. Величиной в самую притолоку, жаром разит, грозен и тёмен, как чёрный дым.

– Как Горыныч, – говорит тихо Знай. – Только небольшой.

– Человечьим духом несёт!!! – загрохотал с порога дракон. – Отвечай, жена, где упрятала храбрецов этих хре́новых?!!

– Что ты, милый, пригрезилось тебе никак на далёких просторах с перелёту! – испуганно стала отвечать по-привычному было старушка Засуха.

– Да ты глаза-то разуй, юноша, – говорит тогда, поднимаясь, солдат. – Мы тут ваше величество уже три добрых часа дожидаемся, а вместо гостеприимства, с порога – один дым.

– Молодец! – аж опешил дракон и уточнил диспозицию: – А почему не из-за печи?

– Мы по обмену опытом, – объяснил солдат. – Вот у нас к примеру доброго гостя в красный угол сажают, кормят, поят и для начала желают здоровия.

– Понял сразу! – ответил дракон. – У нас точно так. Только в красный угол сажают хозяина с дальней дороги, накормят, напоят и гостя повкусней ему на закуску преподнесут! Сейчас продемонстрирую.

– Ну и ешь! – говорит дракону солдат. – Надоело всё, сил просто нет. Один свистит, юморист, другие для смеху по лесу с дубинами проминаются, третьи гостей себе только на десерт представляют!

Снял солдат с головы шапку – как есть готов смерти в пасть. Дракон слегка опомнился.

– А сражаться? – говорит.

– Ешь давай! – отвечает солдат. – Не томи.

Дракон-Зной осерчал тогда насовсем и превратился в человека несовершеннолетнего возраста.

– Сам ешь! – говорит обиженно. – Ребят, давайте лучше в карты играть.

– О, малыш! – произнёс озадаченно Знай. – А Горыныч так не может совсем…

И тогда совершенно другой пошёл разговор. Первым делом подкрепились втроём, как товарищи, солдат, Знай и Зной, затем поговорили для знакомства и приличия, а потом сели в карты играть.

– На что будем играть? – говорит малый-Зной. – На припасы, на дело или на интерес?

– Нет, давай на интерес играть, – говорит солдат. – А то у нас из припасов только мы сами с собой. А интерес у каждого свой найдётся. Нам вот как раз твой зной нужен – три ведра.

– Годится, – говорит Зной-дракон, как вполне человек. – Остаюсь в пройгрыше – с меня три ведра жара самого отборного. А если кто из вас в загоне окажется – остаётся у меня насовсем. Будем вместе летать на задание.

Справили уговор. Вот Знай карты сдал, и сели они играть в долгую. День играют, другой, спокойно всё – на равных идёт.

– Ребята, – один раз заметил дракон за игрой. – Я вас позабыл упредить. У нас тут день за год числится. Вы никуда часом не торопитесь?

– Не знаю точно, – говорит, думая над картами, Знай. – Бубового вам что ли спустить?

– Бубовым нас сразу не взять, – говорит в ответ солдат. – Нет, у нас времени определённо неистощимый запас. Мы в серьёзных делах временем не граничились.

Играют дальше. Третий, четвёртый, пятый день свободно сидят. Игра ровно идёт. Вот на шестой день будто хлопнула где за тридевять земель входная дверь.

– Жёнушка, посмотри! – говорит дракон, не отрываясь от карт. – Кому там на земле не жилось?

А в двери горницы уж Горе идёт.

И с порога с ехидною спрашивает: – Ну как? Доигрался солдат?!

– Погоди, – отвечает солдат. – Вишь к рукам карта идёт как раз!..

И на Горе своё даже не оборачивается вовсе совсем. Поприсело Горе с обиды-то…

– А вы не задержались тут часом, ребятушки? – от обиды Горе и спрашивает. – Я вас пять лет, шестой жду не дождусь, а вы здесь ловко устроились! Кто зной будет добывать?

– Тётенька, не шуми! – говорит дракон-Зной. – Я добуду зноя тебе – не унесёшь. Сейчас вот только в карты доиграем, и я тебе голову откушу. Готовься пока.

– В пыль сотру… – объявило вслух Горе.

– Нет, – говорит, глядя в карты, солдат своему Горю. – Обижать никого кроме меня не сметь, пока при мне. И голову никому кусать незачем… Это Горе моё, – пояснил дракон-Зною солдат. – Заждалось там наверху, поди, хоть и само нас на глубину и отправило.

– Понятно, – говорит дракон. – Тогда дальше играем.

А только не идёт дальше игра. Хоть Горе и ждёт в стороне и в дело лезть не мешается, а общий беспокой пошёл, и игра в день свернулась на нет. Остался в убытке дракон на седьмой день.

– Что ж, – говорит, – с меня три зноя ведра. Жаль, конечно, что не пришлось заручиться ни одним из добрых товарищей. Ну да вот вам поверх зноя ещё слово моё: как нужен стану, повторите его раза три против ветра – я и явлюсь, на помощь или в карты переброситься разок-другой.

– У нас вёдер нет, – говорит Знай. – Не пособишь?

– Это не забота, – отвечает Зной. – Вы из колодца выбирайтесь спокойно, а зной вас наверху будет ждать и в вёдрах и всё как положено.

Поблагодарили дракон-Зноя солдат и Знай, попрощались с доброй старушкой Засухой, забрали Горе и пошли возвращаться наверх.

Возвращаются наверх – всё по правилам. Ведра со зноем стоят, полнёхоньки, не прикоснёшься – жаром пылают. Три. Вот Горе и говорит солдату с тоски:

– Ну и чего ты припёр их мне? И так кругом сплошная пустыня от жары, а он ещё зноя полно натащил!

– Ты, – отвечает солдат, – степь-матушку с пустыней путай не совсем! Нужен зной, не нужен – дело третье. Пригодится, может быть, не горюй! А только я одно дело серьёзное по уговору у себя с плеч снимаю. Добыли мы с Знаем зной. Далее думай задание! Куда будем идти?

– Ничего! – отвечает Горе. – Доигрался ты, солдат. Вконец мои силы извёл и терпение. Поперва жалко было, думалось человек вот порядочный, а теперь всё! Нет в тебе ни на грамм уважения к Горю своему, так и получай!

– Есть получать! – отвечает солдат. – Не горячись лишь поперва, с уважением у нас ко всем в порядке полном. Поясняй задание!

– А всё! Смерть тебе с товарищем – вот и всё задание! – пояснило Горе и накрыло солдата со Знаем на этот раз уж полностью.

Деваться некуда, так и погибли и солдат и Знай с ним за компанию…

Вот идут они полностью убитые Горем по тому свету и думают в унисон «Ничего себе!». Действительно – ситуация не из рядовых. Потому как – тот свет. Долго идут, на прежнем свете устали бы уже совсем и ноги бы отвалились – так долго.

– Знай, а чего это мы идём с тобой, когда на том свете положено лететь? – спрашивает солдат.

– На небо? – уточнил Знай.

– Хоть и на небо, – подтверждает солдат. – Или там в тар-тарары. Но, по-моему, лететь положено. А мы идём и идём, как неприкаянные.

– Так полетели, – говорит Знай и взлетел. Солдат за ним.

Смотрят – кругом благодать Божия, вниз далеко видно, чуть не за горизонт. Красота. И небо вокруг прозрачное на великое множество вёрст.

– О, а это там кто? – заметил Знай в стороне. – Смотри, совсем хорошо летим. Это же Летун с нами собрался на небеса!

– Точно, – говорит солдат. – Только чего ж это он не по своему обыкновению на аппарате каком, а как и мы – босиком летит?

– Доигрался, вот и летит, – пояснил Знай. – Должно с саженями при приземлении перебрал.

А тут подлетает к ним Летун и говорит:

– Получилось, наконец!

А сам аж сияет весь от радости и счастия на лице.

– Спору нет! – подтвердил его гипотезу Знай. – Даже, кажется, немного с лишком малым получилось.

– С каким лишком? – озаботился Летун.

– Мы на свете уже не на том, – пояснил ему расстановку сил солдат. Летун и сник.

– Жаль, – говорит. – Жаль. Совсем показалось впоймал науку за хвост. Лады, не впервой! Будем дальше значит думать…

И стал обыденно молчалив, как немая рыба, когда рот занят водой. Дальше летят.

Вот стало небо совсем близко. Стоят на небе ворота огромные, а при них ангел строгий.

– Так, – говорит. – Прибыла пресвятая троица! Вы, ребята, не в ту сторону прилетели! Вам как раз наоборот – прямо вниз. Летун – долетался, Знай – доузнавался, солдат – довоевался. Так что в рай погодите пока соваться! В ад идите!

- А там возьмут? – уточнил солдат. – Или тоже одна бюрократия?

– Там возьмут… – успокоил ангел уверенно, потому как точно не знал. – Там без пропусков – запросто.

– Ага! – понял солдат, и тут ангел строгий как выпишет им вниз грозовую пропускную, из молний разящих – так на молниях в самую пеклу все трое и въехали.

Да быстро так, что и удовольствия распробовать не успели толком. Глядь, а уж сидят все по трём большим кипящим котлам.

– Первое дело! – говорит солдат, пообыкшись немного, да пооглядевшись по сторонам. – Спору нет – уваженье к гостям это, так понимаю, когда дело с баньки парной начинается!

– Только черти в глазах мельтешат, – говорит Знай. – Думать о смысле мешают.

Смотрят, а Летун уже мастерит чего-то в своём кипятильном устройстве!

– Ерунда, – говорит. – Рано или поздно взлетим…

А сам над каким-то винтом пыжится.

– Для чего? – солдат спрашивает. – Там же нас не берут, в небе том…

– А так, – отвечает Летун. – Для чего-нибудь… В небе раз не берут – полетим выше неба…

И стронул винта.

– Чтоб раньше времени только не взлететь, – заинтересовался его делом солдат. – Смотри, там штуцер левый. Чтоб не полоснул.

– Не полоснёт, – говорит Знай. – Здесь раньше времени не взлетишь. Здесь вообще со временем напряг, то ли есть оно, то ли нет, вовсе не поймёшь…

Ну и искушения, конечно, пошли разные. Чтоб окончательно души попавшиеся сгубить. Летуну золотых гаек-болтов вокруг котла черти лопатами насыпали, Знаю листов насквозь буквенных и вокруг котла и в котёл накидали, а солдата стали ведьмами о рогах и хвостах соблазнять.

Летун сразу внимания не дал на материал, а как крутить стал, так к чёрту и обратился близпробегавшему:

– Уважаемый, у вас что – с железом здесь большой недобор, что вы с такого дерьма гайки делаете? На раз ведь резьбу посорвёт при первом серьёзном уклоне!..

– Много ты при жизни понимал, уклонист! – обиделся чёрт. – У нас тут всего есть надо чего, а тебя наказано было искушать золотыми гайками – значит золотыми. Жалобщик нашёлся. Люди за такую гайку жизни кладут и спину гнут, а он дерьмом обзывается. Смотри лучше внимательней, чего у тебя там в руках!

И дальше помчался куда-то в серую даль. Озаботился поперва конечно Летун, а потом, сказавши «и не на таком вашем золоте мы летали…», взялся на гайках резьбу на более крупную перебивать.

Знай тоже доволен.

– Никогда, – говорит, – и подумать не мог, какие славные пресса мёртвому припарки даёт!

Обложился листами буквенными, как пень на болоте, и сидит в полный рост. Только смотрит куда-то, как видит что.

– Да – удовольствия бесспорные! – подвёл итог солдат, выстроив в развед-шеренгу не приученных к дисциплине ведьм и отправив их для начала на заготовку ягод, грибов и дров для текущего отопительного сезона. – Горя моего только не хватает слегка, а так всё есть! Ляпота?!

А черти – народ работящий, усердный, у многих из них удел между прочим пожизненный – под котлами корпеть. И не то чтоб они сами к этому стремились, а просто строго у них: над ними страх, рядом кругом пекла, куда деваться? А тут непорядок неограниченный такой выискался – словно полное неуважение к их стараниям! Один баб всех неизвестно куда разогнал, другой в кипящем котле оттягивается как в раю и хоть бы рожу раз выраженьем сменил – уставился куда-то, вишь думает! А третий и вовсе что-то неладное с котлами пытается утворить: того и гляди или разберёт или ещё хуже – сберёт что-то наново, а чертям потом ломай голову, как на таком оборудовании работать. А он ещё приговаривает: «…взлетит… куда денется…». Как же, взлетит так, что потом всем чертям отвечать придётся за его эти взлёты. Одним словом – всё! Черти поначалу самостоятельно пытались управиться, жарку подбрасывали сгоряча, усовестить пытались ругательными словами. Но то ли ругательные слова не на том языке произносили, то ли температуру кипения у воды подымать сложно было для них, но на тонкости их никто внимания не обратил, и пришлось чертям старшего по котельному своему цеху вызывать, потому как – никак!

Пришёл старший по отопительному отсеку чёрт. С виду приличный, в кацавейке, в сермяжке и с бабочкой. Но известное дело: чёрт. Что тут поделаешь, когда невооружённым взглядом видно – не хозяин себе. Скривил рожу покрасивее осенней распутицы и как крикнет:

– На сковороды их!

И ногами топает, словно в такт.

– Паровоз! – заметил первым солдат.

– Никак переезд требуется, – отозвался с крайнего котла Летун. – Вишь – на всех парах подогнали! Поди, здесь мы управились уж.

– Шаман-Бубенец, – по танцу идентифицировал Знай.

И мига не прошло, как оказались уж все втроём на одной большой сковороде. Сковорода нечего сказать – большая, просторная в неохват. Серьёзная машина страстного пекла, и радость больше даже не в огне заключена, что сковороду ту вечно калит, а в том, что можно идти, куда хочешь в любую сторону, а всё словно на месте стоишь и вокруг – ничего. Даже чертей не видать, не мельтешат по сторонам: видно под сковородой где-то внизу стараются-орудуют. Летун пытался пойти уточнить – посмотреть через край под низ, когда уже к жару пообыклись слегка, да где там! До края идти, как вшу при желании гонять – до бесконечного.

– Не видать ничего, – сообщил Летун Знаю с солдатом.

– Отдохнём, – отвечает солдат. – Утомляют черти больше старанием, ну их. Доставай Знай колоду – пока сообразим на троих, если делать нечего тут совсем.

– Нет, – говорит Летун. – У меня пока есть мало-много ли дел. Мне сплав сковороды покою не даёт, поди не первый век его тут калят, а почти не изношенный, дознать состав, так на корпус первое дело б было!

– Годится! – отвечает солдат. – Ты как, Знай?

– В идеале, – говорит Знай. – Я такую бесконечность, как тут кругом по сторонам только в мыслях представлял, а видеть её как у себя в кармане и не мечтал даже.

– Здорово! – говорит солдат. – Видь тогда. А я в таком случае сапоги пока починю.

И вот сидят – солдат сапоги чинит, Знай в бесконечность глядит, Летун сковороду на искус пробует. Совсем ведь не трогают никого, каждый делом своим занят в тишине, а у чертей опять некомфорт: чего это они расселись на заповедной сковороде, как на поляне с избушкою – может не горячо? Так нет, добавляли до сильного жару, посылали чёрта тайного невидимо проверить-опробовать. Проверил. Опробовал. По остатку хвоста еле восстановили потом работника, а этим и понятия нет – сидят все в делах! Чертям отчего-то и работа стала не мила, когда рядом такое безобразие творится, пришлось старшего по отбору мук чёрта вызывать. Тот пришёл. В пиджаке. Всё как положено – в галстуке и носках. Но тоже видать по поведению: чёрт.

– Это что? – говорит всем троим. А сам от натуги слегка задыхается: – Мне хамить? Отчего не в носках! Всех и всем покажу!!!

Нервничает это он так немного и как крикнет тогда:

– В жернов самый их! В пузо мамоново!

– Каблук придётся менять, – говорит ему с сожалением лёгким солдат. Оторвался от работы на шум, смотрит, стоит перед ним – привидение. – Определённо менять! Смотри, Знай, кого к нам принесло. Это не ты часом там с бесконечностью балуешь?

– Это чёрт, – отвечает Знай. – Су́тул-Бабай. Восьмой квант от волны. На схлопе.

– Чадит больно, – заметил Летун. – Поршневые его, кажется, сильно запущены. Барахлят.

И оказались все втроём в гостях у правил, к которым и сам чёрт редко носа суёт. Вокруг – чудо. И куда ни глянь такие чудеса, что при малых не можно и сказывать. Красо́ты – одна щедрее другой и все словно наизнанку повывернутые.

Ну да кто бы пугался, да не те, кто сами мир стряпать умеют и устройство его понимают мал-мало совсем.

– Тут в карты играть точно потом! – сказал сразу солдат. – О, ведь сколько, понимаешь, бывает на свете делов!

Освоились понемногу, и каждый за своё приступил. Благо подручного материала здесь не то что на пустой сковороде. Летун с искорёженья да руд материалы стал собирать и детали в порядке готовить. Знай перекроил какую-то местную палку-копалку на перо, вздохнул и сел книгу о человеческих технологиях налаживать. А солдат из запчастей-повсюду стал людей собирать.

Вот тогда у чертей терпение и кончилось. Посмотрели они на дело такое день, два, три и вот в ночь, когда солдат, Знай, да Летун спали с усталости, выписали их из царства мёртвых наверх, на землю, пока они тут окончательно всё не переделали сгоряча.

Очнулись они уже на земле. Стоят, головами качают, а у самых ног вход в чёрну дыру остался. И дым над дырой в земле курится.

– Тьфу! – говорит солдат вниз, обнялись они все втроём и пошли по дороге песню горланить.

А Горе уже на месте, рядом вприпрыжку.

«Ну как?», с надеждою в голосе спрашивает.

А само уж не так хорохорится, потому как по песне уж видно – никак!

– Ну и что? – говорит солдат. – Чего с нами-то не полезло? Я уж стосковался там по тебе.

– Чего-чего! – говорит Горе. – Ничего! Я может пожилое Горе для таких экскурсиев.

– А! Пожилое! – отвечает на то солдат. – Это ничего. Это мы поправим со временем. Давай третий по счёту урок! Варианты не кончились?

– Солдат, чего ты вообще ко мне привязался? – объявляет Горе. – Я вообще-то не к тебе, а к царю было послано. В награду за пастушка, который на свирели и без царя неплохо играет. Ты, спрашиваю, с какого бока на мою голову объявился?

– Незачем было на царевых дитёв хититься! – отвечает солдат. – Они хоть царевы, а дети. Младшой горшка ещё не до конца одолел, а ты уж на них не с того взялось зариться, а вдруг как царь спятил бы да не утерпел бы искус? Тебе ж не раз поясняли, наверное, не выходить за рамки своей компетенции! Вот и терпи. Давай задание, если не позабыло ещё, как оно делается.

Задумалось Горе.

– Через три дня прийду! – говорит. – Сбирайся с силами, солдат. Могила тебя не извела, так найду тебе дело почище в сто крат. Уж знаю чего, только в тонкостях сомневаюсь. Небось – не обрадуешься!..

И сгинуло.

– Ну что ж! – говорит солдат. – Нам сбираться, што голому подпоясаться. Пошли, ребята, до дому уже. Порядком попутешествовали…

– Стой! – говорит тогда Знай. – У меня дома нет, но я дома всю жизнь. А до вас пока идти не могу – у меня дело чуть за краем земли. Надо сходить посмотреть.

– А я дома в покойники вписанный, – говорит Летун. – А у меня в голове теперь сверхтехнологии вложены. Мне опробовать их – тоже край! Я в город, какой побольше, пойду. Из железа лётного крылья строгать.

– Ну что тут поделаешь, – говорит солдат. – Знать пришла нам пора попрощаться до времени. Бывайте, друзья мои добрые товарищи! Много мы стерпели вместе, буду вас дома в гости ждать. А как не застанете меня – в походе значит, скоро вернусь. А там свидимся!

На том и порешили. А тут и дорога о трёх ветвях под ногами уже. Камень, всё, как положено. «Направо», написано, «себя потерять», «Налево – блаженным быть», а «Прямо – конец всему!».

– Выбор богат до привычного! – сразу понял солдат. – У чертей такой же примерное было ассортимент.

– Я направо пойду, – говорит Знай. – Мой край света там.

– А я налево, – сказал Летун. – Авось город подходящий как раз и найду.

– Ну, а я до дому, – говорит солдат. – Мне всё прямо идти.

Попрощались они друг с другом, пожелали удачи в пути и направились по трём разным путям.

И вот идёт солдат дальше один, в поле ночует, в лесу посвистывает, на пригорках в небо глядит. День идёт, два, три, вот уже за далёким леском деревеньки родной дымки запоказывались. А тут Горе как раз. Уже здесь. Рядом сидит. С дорогою. И неказистое такое, как раньше даже не было. «Потрясло, видать, моё Горюшко, пока добывало обузу-то мне!», пожалел даже Горе солдат в уме. Присел рядом.

– Ну, нашло? – говорит. – Разрешение для сомнений-то?

– Как не найти, – отвечает Горе, а само уж и дышит чуть не через раз. Но ещё немного ерошится: – Ты воздуху в рот набери, говорит, чтоб не поплохело с внимания. Жениться будешь на мне! Во!.. Ну как?!!!

– Определённый страх! – отвечает солдат. – Только воздуху-то зачем было набирать? Жениться дело хорошее, союзное. Хоть пять раз! Счастье ты моё ненаглядное!!! Прямо счас и начнём?

– Солдат, ты очнись-то хоть в жизни раз! – посоветовало Горе в отчаянии. – Не пять, а один! Ты хоть посмотри внимательно, кто перед тобой вот это вот есть! Я ж Горе, – говорит, – твоё, а не соловьиная трель!

– Не горячись! – отвечает солдат. – Теперь не можно Счастье моё Горем называть. Я и сам понимаю, может быть, в чём вкус, в чём не вкус. А три загадки твои по уговору выполнил, значит, правда теперь моя! И звать тебя теперь Счастьем, и стремиться тебе всегда теперь к красоте самопроизвольно. Счастье оно завсегда ведь красивое!

– Пошёл ты, солдат, со своей красотой! – отвечает Горе в сердцах. – За название был уговор, а за поведение уговору никакого и не было. Зови, как хочешь, а буду, как есть!

– И правильно, – говорит солдат. – Будь! Ты у меня и так краше всех, Счастье моё!

– Погоди, не части́ с обзывательствами-то! – еле держится Горе уже на ногах. – Мы до деревни ещё не дошли и свадьбу не спраздновали.

– А у меня главная свадьба – моё согласие, – отвечает солдат. – И свадьбу сыграем, и всё будет, как положено.

– А как же краше нет? – взмолилось Горе. – Когда посмотри! Ручки тонюсеньки, ножки тонюсеньки, за ухом умею ногой чесать и старенькое уж поди совсем!

– А ты доблестями не в самый туг хорохорься. Скромнее держись, – говорит спокойно солдат. – Ты сколько лет от роду старое уж? Все семнадцать? Порядочный срок, нечего сказать! Что ж мне тогда с моими семьюдесятью делать прикажешь? А за ухом правым левой пяткой чесать – это да! Не в каждом такой талант зарыт. Ну это каждому своё на свой век выдано преимущество. А лицом беленькое, моё ты сокровище. Не даром меня по тебе грусть у всех чертей пробирала.

– А вот хвост? – достало Горе свой последний весомый довод.

– Да где ж хвост, – отвечает солдат. – Ты само на себя-то хоть раз оборачивалось? Ты уж не путай хво́ста с косой. Коса тёмная, мне по вкусу как раз. Не горюй больше совсем!

– Правда, поди? – спрашивает его тогда Счастье, которое бывшее Горе. – И у чертей тосковал?

– Верней не бывает. Скучал, – отвечает солдат.

Так и вышло вот – с тех пор Горе Счастьем и зовётся. А солдат, который за него в ответственности и до сих пор у нас в деревне живёт, чего ему! Зной-дракон к нему в гости наведывается. В карты сидят или в дело какое летают. Знай не раз заходил и Летун. Летуна на деревне приметили-то поначалу – чуть по колодцам только с испугу не перепрятались. Но солдат всем тогда объяснил, как на тот свет их троих всех не приняли. Люди поверили, отошли. Детвора с Летуном змеев по облакам стала пускать, пока он опять в город большой не ушёл – полёт свой ладить.

А Знай до края-то земли дошёл. Всё как положено – глянул за край. Только о том, что видал там – говорить не спешит. Не то чтобы жадничает, а говорит не к чему – знаю мало, мол. А кому охота дюже, пусть сам сходит, посмотрит, оно ни у кого в запрете не состоит – за край глядеть. Смотри на здоровье – вороча́ться лишь не забывай.

А как раз под пасху и случилось. Деревья кругом цвели, праздник на улице, народ высыпал – рай словом кругом. Опять же солдат на площади со Счастьем своим ребятню малую тешит. И вдруг один ребятёнок малой как заорёт во весь крик на всю улицу:

– Глянь! Летит!!!

Народ и брови вверх, что шапки ронять.

Летун. Высоко-высоко, далеко-далеко. Сам по себе и даже без подспорья летит. Руками махнёт и хорошо ему среди маленьких голубых облаков.

Народ и рты в небо открыл. Многие потом так пробовали, да вышло ли, нет – не помню уж. То дело каждого.

А солдат со Счастьем улыбнулись вслед старому доброму товарищу, да и принялись дальше на радость жить.