Сказки детского Леса

Сказки детского Леса. Ёлочка

Они жили не совсем спрятанные под раскладушкой. Втроём. Мышка-тихошка, кошка-картошка и хомячок с всегда открытым от думанья ртом. И никто не видел бы их по вечерам, если бы они не вылазили. Из-под раскладушки.

Но они вылазили.

Михал Иваныч, мохнатый мишук, пришёл в тот день до дому поздно совсем. Забрался в избушку в по самы по уши, как себе в карман и плотно думал себе отдохнуть. Ворчал по полкам дубовым и по горшкам. Мёду шукал. Мёду не было. Совсем. Зато был колобок. Сидел на полке и умничал:

- Всё бы тебе, мишка, мёду! Пошёл бы ты лучше в город за пряниками сходил. На всех бы хватило.

- Я вот сейчас поскладаю только всё стопочкой, - пояснял в ответ косолапый, - и схожу. И в город схожу и куда подале. Вот выясню только, как колобков лучше принимать - внутренне или наружно, и схожу…

- Съешь, значит, всё-таки? - укором безжалостной совести промолвил колобок, прямо глядя большому мишутке в глаза.

- А ну тебя! - отмахнулся мишутка и поставил в углу раскладушку - лапу сосать.

Тут же из-под раскладушки стала выходить кошка-картошка. Показалась величава, выступая словно пава. «Полный бардак, а не дом», подумал, тоскуя по сладко медку, мишутка и повернулся от выступавшей кошки-картошки и от всего мира к стеночке - в укромку лапу сосать. Жизнь всё очевидней давала трещину и развивалась по сценарию грустной горьковской пьесы «На дне». На днях косой пришел, надравшись в стельку, заявил, что отыскал первопричины всей земной безысходности. Лис, всё более втягивавшийся в роль доброго странника Луки, предложил косому цветолучистый поход на поиски душистого мыла для его, косого, верёвки. От таких радостей недоброго оставалось ждать со дня на день и было тоскливо, и мишук ждал, отвернувшись мохнатой мордой к стене, на которой сидели усато нахальные три таракана или четыре пучком, и сосал печально лохматый лапу.

Дверь в избушку отворилась. «Косой», подумал мишка. «Сам косой», подумал ворона - который вошёл. Ворона сел в плетёное кресло-гнездо и закачался, как мог, потому что закурил свою волшебную трубку. Собственно трубка была никакая не волшебная, это только ворона так говорил, что волшебная, а на самом деле от неё только качало ворону, как заправского матроса на палубе и на земле, и всё. Тем временем кошка-картошка закончила выходить из-под раскладушки и слегка дёрнула кончиком грациозно оттопыренного кверху хвоста. Значит было можно и из-под раскладушки горохом посыпались мышка-тихошка и хомячок. Глядя на них, ворона несказанно озадачился и замер, приоткрыв дымящую клюву, как крошка-енот впервые увидевший того кто сидит в пруду. А колобок, глядя на ворону, чуть не скатился с полки со смеху и уронил нечайно горшок.

- Ну всё, хватит!!! - сердито рассердился невытерпевший мишутка, обернулся, сел на раскладушке и ногою топ. - Когда же это всё кончится?!?

Чем произвёл немалый фурор, потому что окончательно сбитый с толку ворона выронил из рота свою фиг-волшебную трубку, а колобок таки ёкнул с полки о пол и прыгал до полной остановки никак не менее пяти минут. Остальное население события не заметило. В это время дверь избушки открылась и вошёл заяц с печально заломленным набок ухом. «Сам косой!», подумал медведь. А заяц поздоровался негромко и вежливо со всеми и постарался убраться в свой уголок. Видеть ему никого не хотелось и по всему было видно, что не хотел и чтоб видели его. Видать бился опять с кем-то не на жизнь, а на смерть, по вопросам тоскливой своей философии, и не одолел. И ухо вот ещё не уберёг. Дело было привычное и никто зайца беспокоить не стал - лезь к себе под капуст-уголок.

- Эх, когда же мы людьми будем? - спросил горько Михаил Иванович и потоптыжил на двор до ветру.

На берёзе сидел дятел в полосатовых штанах и шапочке красной в горошек. Не долбилось с утра.

- Мигрень у меня! - радостно сообщил с берёзы дятел мишутке.

- Куда-куда? - не понял мишутка.

- Голова значит болит, - объяснил по-понятному дятел в штанах в полоску. И мишутка усомнился в его реальности - полосатые штаны не полагались.

- Дятел, ты настоящий? - спросил у дятла мишутка.

- Это ты настоящий дятел, - обиделся дятел, который видимо всё-таки был настоящим. - А я дятел - больной…

В его голосе слышались неподдельные нотки печали и мишутка поверил грустно-полосатой реальности. «А как же ему долбить, бедолаге, если основной рабочий инструмент захворал?» - подумал мишутка.

- Дятел, хочешь я эту берёзу тебе сломаю и на части разберу? Червяков своих поищешь, - предложил мишутка.

- Спасибо, друг-мишанька, не лезет мне ничего. Одна сплошная тошнота и стыд. Достукался, наверное, теперь сотрясение мозга… А долбись оно всё! - в сердцах даже слегка подпрыгнул на берёзовой веточке крошечный дятел и тут же сник словно его и вовсе не было. Мишутка присел спиной к берёзе и берёзка похилилась слегка. Похилился разумением своим и мишутка: бабочки теперь летали наискось, листья с деревьев падали наискось, облаков в небе совсем не было, как не было и самого неба и совсем уже наискось вышел из избушки чёрный от своей «волшебной» трубки ворона до двору. Ворона долго, внимательно и черно изучал маловидящим взглядом строение окружающего мира без облаков, неба и осмысленности. Потом словно упомнив что-то важное обратился патетически, но с всё тем же непроясняемым взглядом к сидящему мишутке:

- Друг! Где находится пункт приёма макулатуры?

«Друг…», усмехнулся горько про себя мишутка: ворона явно его не узнавал.

- Не знаю, ворона, у меня нет макулатуры, - сказал мишутка.

- Жаль, - понял внезапно ворона. - Очень хотелось обмакулатуриться…

Но и необмакулатуренный ворона был уже настолько хорош, что едва не спутал себя с ведёрком, когда закидывал ведёрко в колодец - воды попить. Мишутка насилу вынул его барахтающегося о край колодезного сруба, достал с колодца ведёрко студёной воды и опрокинул на ворону для хоть малейшей отыскания чувственности в надымившемся вороне. В результате ворона сидел мокрый, взъерошенный, с как всегда опущенными до низу крыльями. Вода стекала по нём и казалось, что из него слезами вытекают глаза.

- Ворона, почему ты никогда не летал? Ведь ты же птица? - неизвестно у кого ещё спросил мишутка, поскольку на быстрое возвращение сознания к вороне не рассчитывал.

- Птица? - удивлённо переспросил ворона и немедленно прикололся: Птица! Птица? Птица… птица… птица… птица…

- Та ещё птица!!!

Мишутка обернулся - кто сказал. С потревоженной берёзки на мохнатые лапы упал к нему сонный дятел. Поурчал, потыкался носом во сне в мишутку и крепче заснул. Мишутка мохнато оглядывался с дятлом на руках и всё равно не мог понять - кто сказал. Когда он решил оптимистично, что это приходит уже пора слуховых галлюцинаций, из-за куста лесной смородины вышел лис, неторопливо наглатывавшийся ягодами.

- Привет, лис! - облегчённо вздохнул мишутка.

- Привет, косолапый, - поздоровался лис. - Давно это ворона так наклевался?

- Не знаю, - сказал мишутка и предложил: - Лис, а лис, отобрать бы у него его пыхтелку, а?

- Отобрать не сложно, мишань, - согласился лис. - Только он мухоморы жрать начнёт. Завернётся совсем и будет жалко его.

- Это да… - грустно вздохнул мишутка и крепче прижал к себе дятла. - Лис, а вороны летают? - спросил мишутка.

- Летают, миш, ещё как летают, - ответил лис. - Хоть по нашему этого и не скажешь.

Лис оторвался от куста лесной смородины и внимательно посмотрел на бесчувственно-мокрого сидящего ворону, который клал клювом поклоны направо и налево и восторженно бормотал: птица… птица… птица…

В тот день душно было очень и с самого утра. В тот день косого вынули из петли. И лис проглотил свои шуточки про душистое мыло. Косой вешался на простом. Хозяйственном. Его еле откачали всем скопом и непрямым массажем сердца и отправили в лесное отделение дома для неуравновешенных с травмой шеи и шейных позвонков.

- Чего он? Чего он? Чего он? - бился в истерике целый день брат-сурок и ходил по избушке заложив лапы за спину.

- Не мельтеши… - просил посерьёзневший лис, крутясь сам клубком беспокойным в зайцевом углу.

- …чего?… он… - и никак не мог выйти из своего пожизненного сумеречного прикола ворона.

В тот вечер из-под раскладушки не вылезли: мышка-тихошка, кошка-картошка и маленький хомячок с всегда открытым от думанья ртом. Сначала этого никто не заметил. Но потом все почувствовали что-то неладное и когда поняли, что даже из-под раскладушки теперь никому не хочется выходить, то стало до того тоскливо, что Михал Иваныч окончательно не выдержал, сгромоздился со своей раскладушки и пошёл в наступающий тёмный лес. Колобок забрался в горшок, в котором когда-то бывала и сметана и принципиально ничего не говорил.

- Чего он!!! - последней каплей отчаяния всех спросил брат-сурок и отвернулся от всех и залез от всех под раскладушку и стал сидеть с ними, чтоб и его не видел никто.

В тёплом воздухе надвигающихся сумерек стали появляться первые тёмные со всех сторон углы. Они постепенно росли и становились всё непрогдядней и непрогляднее. Все знали их хорошо. К ночи тёмные углы стянут собой всё вокруг, сольются в непреодолимые тяжёлые чёрные цепи и окончательно задушат весь мир. Это назовётся у них сон. Но сон это когда цветно и радостно, а тут все будут стонать под видом глубокого дыхания и самые маленькие будут не выдерживать и тихонько скрипеть во сне маленькими бедными зубами. Весь лес не выдерживал тяжести появлявшихся на закате углов и замолкал в душном приступе ужаса, а стягивающие дыхание оковы становились всё безжалостней и прочнее.

Колобок неудачно повернулся в своем экс-сметанном горшке и упал с высокой полки. И горшок разбился и колобок по привычке прыгал по полу, как заведённый резиновый мячик, но не засмеялся никто. Ворона бормотал что-то обыденное и не совсем, себе под нос. И до него больше никому не было дела. Все сжались в тёплые дрожащие от глубокого где-то совсем далеко страха внутри и не пытались в себе шевелиться. Лис так и не умостился в зайцевом уголке как удобней и застыл полуклубком в какой-то неестественно-неправильной позе, не приносившей отдыха и тепла ни ему, ни взглядам его окружавших. Колобок покарабкался наверх совсем, а мишутка бродил и бродил и бродил по утихше тоскующему лесу. Он не видел уже почти ничего, не совсем потому что темнело даже, он просто больше ничего видеть не хотел и не мог. И ему давно уже было темно, хоть в лесу ещё и не очень стемнело…

Заяц в больнице для неуравновешенных очнулся этим вечером скоро совсем, не думая совершенно о том, что является тяжелораненым. Он посмотрел на серый собирающийся потемнеть над ним потолок и выверенно оценил своё неуравновешенное положение. И решил его уравновесить. Не долго думая и совсем не откладывая. На незнакомой местности сориентироваться приходилось не сразу и где здесь возможно бесшумно добыть хоть плохонький, но надёжный какой-нибудь ремешок, леску или на крайний случай лезвие, предстояло выяснить с весьма вероятными осложнениями в лице предстоявших санитаров нянечек и вообще. К тому же подозрительно подрагивали края простыни от зайца совершенно независимо и отказывалась служить на поворотах шея заодно с правым ухом. Но решение было принято и нешуточное. Цель была как никогда больше ясна. Требовалось только обязательно до утра найти. Средства. Обязательно. Найти. И поэтому заяц всего на мгновение задумался и уже через мгновение превратился и стал первоклассным, на невыясненной местности, отлично когда-то учившимся, во что бы то ни стало - разведчиком.

Стемнело окончательно и как-то сразу каждому понятно - бесповоротно. Музыки не было больше слышно. Музыки не было больше. Здесь с удовольствием был бы снег, но снега тоже не было. Было темно. И всё.

Первый на свете космонавт ступил на отчаявшуюся жить планету и понял, что это лес. Ночной. Ночной лес на всей всей всей планете. «Где-то же должно быть солнце», подумал первый на свете космонавт и ошибся: солнца здесь не было. «Интересно», подумал тогда первый на свете космонавт, хотя конечно ничего интересного в этом не было. И тогда он обиделся за маленькую совсем безсолнечную планету. Он чихнул от обиды и покопался в глубоком запазух-кармане, добывая там огневушку. Огневушка-поскакушка добылась не сразу, а на всякий случай укусила его за палец, потому что было темно и не видно ничего совсем-совсем. «Ишь ты! Колется…», подумал с усмешкой он, «ага, здесь как раз такая и нужна». Он достал огневушку-поскакушку себе на ладонь и она запрыгала, как заведённый жук-жучок.

- А потому назову тебя Ёлочкой, - сказал он огневушке-поскакушке и окрасил платьице её огонька в легко-зелёный цвет. Полюбовался ещё немного на своё произведение искусства и добавил приобернувшись во тьму всегда спящей планеты: - Ну, держись теперь, косолапое племя!

Он споставил аккуратно огневушку с ладони вниз и она помахала ему крохотной ладошкой, улыбнулась, как хитрая, и упрыгала быстро-быстро оставляя за собой разноцветно-зелёный след, как у его взрослых серьёзных комет в космосе. Первый на свете космонавт поулыбался немного ей вслед, подумал ещё «Ёлочка!…» и пошёл до порожка своей игрушечной ракеты и сел покурить.

«…мамо была на кухне и вдруг блеснула гроза

и странным сине-зелёным светом заблестели её глаза…»

Вечерняя народная песенка.

Вездесущим, всемогущим, практически не заметным партизаном заяц крался вдоль теневой стороны коридора к поэтажному умывальнику. «Умываться не наумываться», мелькнула шальная весёлая мысль. Настроение крепчало и радовалось. В руках была самая настоящая победа, и заяц крепко сжимал в слегка вспотевшей ладошке огрызок ржавого лезвия со смешным каким-то названием, как речка, «Нева». «Плавать не наплаваться», продолжал изгаляться заяц над бессильной более навсегда действительностью. Заяц прикрыл за собой аккуратно дверь в коридорную темноту, включил свет и почти уже настроил себе умывальник.

Когда умывальник громко чихнул, надул до неприличного никелированные уши, и вопросил: «А табачку ли нюхнуть, сынку?». И даже слегка прослезился. Сынку остолбенел. В соседнем умывальнике с наслаждением потянулось душистое мыло и ушло на проверку любвеобилия к соседнему умывальнику.

- Измена! - не снёс обиды за своего покинутого товарища умывальник под зайцем. - Ёшек на дкорь!!!

- Не лажись, - томно потягиваясь обернулся к нему соседний умывальник. - У нас шведская семья и свобода передвижения. Потягусю не видел?

«Какая семья?», стоял над диалогом ополоумевший до приоткрытия рта заяц. В руке чего-то кусалось. Он разжал ладошку и посмотрел. Ничего необычного не было. Стояла маленькая Вавилонская башня и от всей души косила под Пизанскую в намерении упасть. Фундамент её основательно перекренился и колол в ладошкину ямку. «Ага», смекнул заяц, присел на корточки и посадил маленькую башню на кафельный мягкий уже к тому времени пол. Маленькая Вавилонская башня сидела смирно и не стала убегать по ковру образовавшихся у её подножия растений и трав. Пустила мирно корни себе и даже уже немножко подросла. «Так то лучше», одобрительно кивнул ей заяц и почему-то стал несогласный со своим прежним наименованием «косой».

Не косой он вышел из умывальника и гордо прошествовал мимо всё понимающих санитаров и нянечек в вольные воли. В вольной воле ещё была ночь, но ветер дул по всему лесу свежий, холодный, до дрожи в мозгу и в костях. Заяц чихнул на пороге ещё дома, для порядку, помня наказ старого умывальника, и ступил в свежервущийся в подглядывающее уже из-под край неба утро ветер.

Духота душила и ещё комар. Комар был маленький, одинокий и зачем-то пронзительный. Мишуку не спалось совсем, а в краткие мгновения окемарь-поры снилась всё та же наваливавшаяся всей собой духота. Комар выводил из тугобыльного сна в ещё более немилые тиски ночи и мишук всё меньше любил комара. Он уже избил себя вдрызг и тряс сумбурно-лохматой головой, но комар то был не комар, а привидение какое-та, не ловился, а через обязательные промежутки времени кусал.

- Одолела сила такая! - не выдержал лохматый мишук и сел на раскладушке урча втихомолку, как раненый крокодил. Подпёр Михал Иваныч лапой тяжёлу башку и посмотрел тогда хоть в окно - может там хоть что есть. Там не было. За темнотой и духотой и окна-то было не совсем разобрать: есть оно или нет. Из печки выкатился уголёк и остался мирно дотлевать на прикирпичиках. Медведь посмотрел на него и подумал с тоской: «Опять косой забыл печкину дверку прикрыть». Потом вспомнил, что косого нет - увезли косого и от этого само собой веселее не стало. «Всех увезут…», подумал мишутка и подбросил в печку охапочку можжевеловых веточек и тротиловых палочек. «Интересно, почему не бывают перелётные воробьи?», подумал косматый мишук и вдруг понял, что уголька не было. Нет и не было уголька у печки. Сначала он забеспокоился - куда девался уголёк? А потом резко воткнул, что лето. Лето! Не бывает никаких угольков и печки никто не топит по ночам тротиловыми шашечками и можжевеловыми веточками. Тепло же. «Тепло?», вдумчиво помыслил мишутка и с подозрением посмотрел на распахнутую на двор дверь: не туда ли укатился уголёк. По углу распахнутой двери и впрямь полыхало далёкими отблесками. «Нелады, нелады, нелады…», зорко всматриваясь в отблески и на прощание - в зеркало, проникновенно заметил мишутка. Уголёк явно укатился туда и мишук поспешил. Он вышел на крыльцо, за краем леса полыхало.

«И где они нерестятся…», мелькнуло ещё в голове у мишутки, но он нёсся уже во весь дух туда - к краю полыхавшего сквозь лес неба. На бегу сыпались шишки, шустили по кустам врассыпную башки-бушки и очень нервничали по ветвям пернатые рукодели. Вдруг упала шишка прямо мишке в лоб. Мишка не стал останавливаться. А только на всём бегу пообещал шишке заглянуть к ней обязательно вечером. Мишка спешил.

А заяц не спешил. Он сидел на пеньке в уже предрассветном лесу и беседовал с махонькой. Махонька была махонька совсем и по такой причине не совсем послушная. Она больше прыгала вокруг пенька на одной лапке, а беседовала так только, если прийдётся. Заяц ставил её периодически перед собою лицом и спрашивал: «Это верно что Земля теперь круглая?».

- Верно… верно… верно… - упрыгивала от него на одной лапке вкруг пенька махонька.

- Вот вишь какая получается ухитрённость, - развивал своё думанье заяц. - То есть теперь её каждый погладить может. Хотя может и не погладить. Хитрая штука.

- Или ты вот что мне скажи, - снова доставал с которого-нибудь боку и ставил перед собой махоньку заяц. - Человек, он есть микрокосм или не микрокосм?

- Ми… ки… косм…, - махоньки не было уже о пред взор зайца, но его мысли это не мешало:

- Вот ты говоришь микрокосм. А почему же тогда ему так не нравятся фундаментальные законы природы и его собственного происхождения? Да…. Или вот взять растения…. Вот к чему допустим столь ожесточённо трещат кусты, хотя в лесу нет ни пожара, ни ветра?

- Это мишутка бежит, - объяснила махонька. - У него глюк, что он пожарный и он с полчаса уж бегает.

- Чудеса… - согласился заяц, наблюдая ломовое появление мишутки прямки до пенька.

Мишутка, спору нет - летел на всех порах.

- О, заяц! - своеобразно поздоровался мохнатый. - Побежали скорее: лес горит!

Заяц поставил перед собой с-за спины махоньку и спросил: «Горит?».

- Не-а…- укувыркалась махонька. - Дядя мишка - дай нам шишку!…

- Чего? - не понял серьёзно пожаривший михаил.

- Миш, то солнышко, - сказал заяц. - Теперь это будет называться - восход. Понял?

- Ага, - сказал мишутка. - Нет.

- Пойдём наших будить, пусть и они посмотрят, - сказал заяц, взял махоньку за лапку и повёл их всех до дому.

По дороге мишутка ничего не понимал. Заяц шёл припрыгивая то на передних, то на задних лапах и иногда переходил в сальто-мортале. «Сальто-мортальто, сальто-мортальто», радостно попрыгивала вокруг зайца махонька при особо удачном его пируэте, а мишутка только вытягивал непроизвольно, но длительно, переднюю часть лица. Из-за деревьев постоянно выглядывали всякие, от их появлений и быстрых исчезаний мишутке было щекотно и почему-то чихабельно. Он еле держал, бедный, чих, и чуть ли не умел уже смеяться внапрасную. В кустах явно тоже были. Не понятно кто и зачем, но были определённо, мишутка это точно уже знал и никак не мог понять себе да что же это в самом деле такое!

Он и потом не мог ничего понять. Когда все стояли ранопобуженные на холмике и смотрели спросонья пораскрыв роты, клювы и ротики на восход солнца. И даже кошка-картошка, мышка-тихошка и хомячок. Их до этого по утрам и пряником с-под раскладушки выманить было нельзя, а тут на тебе - вот.

Солнце всходило смешное, сверкающее и непричёсанное. Лучи его вырывались из-за горизонта и падали прямо на землю, на траву, на деревья и в раскрытые рты.

За завтраком взял слово невесть откуда взявшийся радостный заяц.

- Теперь у нас будет праздник! - сказал заяц. - Потому что в лес пришла ёлочка.

- Какая ёлочка? - спросил колобок.

- Нарядная, - объяснил заяц.

- Понял, - остался удовлетворённым объяснением колобок.

- Для начала организуется поход, - продолжал заяц. - Пойдём до ёлочки в лес, смотреть и знакомиться.

- Заяц, а ты не того? - усомнился прагматичный лис. - Вороныну трубку не брал?

- Трубку не брал, - сказал заяц. - Но похоже того.

- Тогда всё в порядке согласился лис. - Пойдём ёлочку смотреть.

- Ага, люблю я это дело, - обрадовался колобок. - Смотреть и знакомиться.

И они собрались сразу после завтрака и пошли. На дежурстве остались: мышка-тихошка, кошка-картошка и хомячок немного подросший с открытым от думанья ротиком.

А все пошли и пошли. Первым не выдержал и засмеялся ворона. Все обернулись и посмотрели на него довольно строго.

- А чего они?… Чего… они? - задыхался в приступах смеха ворона. - Кажутся!

- Кто? - строго выяснил медицинское состояние вороны лис.

А мишутка не стал выяснять. Он знал «кто».

- Ети, - объяснил ворона. - Снусмумрики. - И для правдоподобности добавил: - За деревьями.

- Такова их нелёгкая доля, - объяснил лис и ловким движением выхватил из-за ближайшей сосёнки одно неопределённое существо. Существо немедленно вытянуло вперёд мордочку, затем язык, затем лапы и захлопало глазами предварительно громко чихнув. Все, кроме лиса, поползли карачки по земле от смеха. Лис подумал, что так порядка не наведёшь, отпустил неопределённое существо за егошнюю сосёнку и встряхнул хохотавшего зайца за уши: - Время, товарищ! Веди нас вперёд!

Заяц очнулся и повёл, но события теперь по очереди донимали всех.

Поперёд всех катившийся колобок нарвался на неприятельскую засаду в кустах и отважно сдерживал натиск противника, пока его всем скопом из кустов не вынули и не пояснили, что надо отличать неприятеля от шишечных осыпей. Колобок долгое время не соглашался и рвался в бой с притаившимся противником.

Чуть дальше Михаил Иванович, наконец, понял всё-таки, что происходит вокруг. Лес оказался у него сиреневого цвета и весь цветной-цветной, как он всем объяснил. Острохвостые серебристые молнийки прыгали по сучкам и бабочки не успевали собирать их в растопыренные ладоши. На ладошах у бабочек были цветные глаза, а в небе прыгали маленькие ещё совсем-совсем тучки. Это и послужило причиной нашествия розовых белочек, которые сидели буквально на каждой веточке, были разных размеров, но с одинаковыми пушными хвостиками и золочёными орешками в лапках. Мир прояснился полностью, и теперь мишутка его понимал. Хорошо понимал. От и до. Только все остальные теперь не до конца понимали мишутку. Потому что ему хорошо - у него белочки. А другие никто такого не видели и смотрели только на мохнатого мишука, посмотрели, посмотрели и дальше пошли.

А брат-сурок, он вообще тихо-тихо шёл, скромно, не трогал никого. Посерёдочке. Замер сразу и осмотрел всех довольно решительно и грозно.

- Коня бы мне, братцы, коня! - зычным должно быть голосом произнёс и легко пронзительно свистнул.

- Зачем… коня? - переспросил оттопыривающийся от земли ворона, которому брат-сурок нечаянно в приступе решительности наступил на хвост волочившийся за вороной по земле, как утратившая былое величие чёрно-королевская мантия.

- А негоже потому как, брат, Соловью-разбойнику по земле пеше ходить. Не чин!

- Не чи-и-н? - аж не сразу понял постепенно трогающийся от всего этого бедлама ещё серьёзный лис. - Конечно, куда ж оно, ежели соловью!

Но брат-сурок решительно не обращал внимания ни на какие насмешки, тем более, что конь ждать себя не заставил. Из-за ближайшего куста появился зверь редкостный, гладкошёрстый, нездешний. Очень смахивал на троюродного родственника кошки-картошки - камышового кота, но одно дело росту в нём было вдвое меньше, а личность его вообще не напоминало ничего здесь в лесу присутствовавшего, поскольку усы были залихватские, уши витые, да ещё рожки как у молодого козлика.

- Позвольте представится, - произнёс не родственник кошки-картошки. - Её величества лейб-гвардейского полка третьей степени конёк-горбунок.

- Чьего величества? - спросил колобок.

- Не знаю, - сказал оказавшийся конёк-горбунок. - Но по-моему звучит красиво. А?

- Красиво, - согласился заяц. - Ну тогда поехали.

И далее брат-сурок следовал уже не в тихой серединочке, а в грозном центре событий, конно и соловьём по его мнению разбойником.

Заяц же потихоньку от всех всю дорогу собирал пластилиновые грибы. Чтобы никто не видел он отдавал их своей махоньке и она сносила их куда в за кусточки, в одно определённое место. «Потом на всех поделим», шептал заяц махонькой и та кивала в ответ, а пока заяц не уверен был - поверят ли. Тем более, что пластилиновые грибы по отрывании зачастую упрыгивали на своей одной ножке попроворней четырёхлапых лягушат и ещё оборачиваясь казали языки.

Один лис был неподвержен щекотному влиянию преображённого леса. Он спокойно шёл на своих шестнадцати лапах и только иногда поправлял съезжавшую на лоб несколько великоватую морскую бескозырку с надписью «Крейсер Приехал». А лёгкий скафандр не стеснял ему движений совсем и лис всё время недоумевал, думая о своих товарищах, как это можно столь несерьёзно поддаваться влиянию леса.

Идти оставалось недолго, потому что они уже пришли.

Ёлочка была на полянке. Зелёная, весёлая и озабоченная. Забот хватало, забот было дальше некуда, забот было - полон рот. Пушехвостились ёжики, оставались без присмотра тята и потетята, и всё ещё были недопрыганы классики. Сразу было видно что - Ёлочка.

Они и увидели. И стали приближаться к Ёлочке, прыгая ровно два раза на правой ножке, потом ровно два раза на левой. И напевая какую-то солнечно-утреннюю песенку. Так и познакомились.

- Ёлочка! - сказала Ёлочка.

- Мы! - сказали они, а колобок сказал ещё: - А я колобок.

А мишутка сказал: - А я мишутка.

А заяц сказал: - А я заяц.

А ворона сказал: - А я ворона, а они из-за деревьев высовываются.

А лис сказал: - А я лис.

И неожиданно для самого себя потупившись добавил: - Вице-адмирал.

А брат-сурок сказал: - Ну и что, а я соловей-разбойник. На коне.

И все тогда стали знакомые и Ёлочка тогда решила, что уже самая пора. Она так и сказала:

- Ой, самая пора!

- Чего пора? - уточнил брат-соловей браво гарцуя на великолепном коньке-горбунке.

- Видите ли, - объяснила подробно всё Ёлочка, - за тремя печатями, за одним морем и ещё ручейком находится любимая иголочка. Ей где хочешь можно вышивать. Самая пора идти её искать.

- Понял! - понял мишутка.

- Надо! - согласился заяц.

- И прямо вот где хочешь там и можно вышивать? - попрыгал немного колобок.

- Точно! - сказал лис. - Составим диспозицию.

Подготовления к походу были серьёзные. Идти предстояло далеко, за целых три печати, за море и за ещё ручеёк. Про море знали от перелётных птиц. Что оно большое-пребольшое и на вкус солёное. А колобок ещё сказал всем, что на море бывают волны. Что такое волны колобок не знал, но что они бывают, был уверен полностью - ему один журавль рассказывал.

Поэтому все решили взять с собой самое необходимое. Самое необходимое как выяснилось не поместилось бы и в саму избушку, не то что его брать. Тогда решили брать самое важное. Заяц ускакал с махонькой и взял побольше прыгающих грибов. Набил ими рюкзак, поправил на носу очки и на полянке появился уже с видом грамотного и не раз ходившего и за три моря путешественника. Лис ловил по лесу затейливых улюлей, выстраивал их стайками и обучал идти их с собой. Улюли с охотой поддавались дрессировке, потому как к делу относились не серьёзно, а как к очередной забавной игре. А ворона, присев среди всеобщей образовавшейся суеты и сумятицы ловил и собирал с собой глюков посредством своей стародревней трубки. У каждого было важное - что с собой взять.

Дольше всех ходили мишутка с братом-сурком. Они дошли до дому, до избушки, проверили боевое дежурство и объяснили диспозицию дежурному составу. Из всех новостей дежурному составу особенно понравился конёк-горбунок брата-разбойника. Мышка-тихошка, кошка-картошка и хомячок гоняли на нём по очереди и все вместе по двору, пока мишка и брат-сурок собирали самое важное. Мишутка взял ложки на всех, а брат-сурок набил полны карманы перламутровыми бусинками, которые у него были раскатаны по всему полу и все всегда о них спотыкались, а он их берёг.

Когда мишутка и брат-сурок вернулись на полянку все были готовы уже давно и ждали их, рассказывая друг другу о житье-бытье. А Ёлочка и колобок не взяли ничего. У колобка было столько важного, что он долго мучился что же важней, но потом решил, что всё важное и нечего тут выбирать. Сорвал себе цветочек с бабочкой и всё. А у Ёлочки всё самое важное было всегда при себе и можно было хоть брать, хоть не брать, а всё равно никуда не денешь.

Они постояли немного ещё на полянке, попрыгали на левой ножке («для вытряхивания из головы ерунды», сказала Ёлочка) и отправились в путь.

Первым ехал, гордо восседая на коньке-горбунке третьей степени её высочества лейб-гвардейского полка, Соловей-разбойник. А не когда-то скромный и застенчивый брат-сурок. За ним шли заяц со своей махонькой и лис со своим войском обученных улюлей. Ворона, не менее важно, чем брат-Соловей-разбойник шествовал поводя от обилия глюков кончиками крыльев над землёй и по воздуху. Отчего становился похож на танцующего на собственной свадьбе журавля. Ёлочка и колобок шли вообще непонятно где, потому что у них была повышенная прыгальность и в строю они никак бы не помещались. Они появлялись то впереди, то с одного или другого боку, то наверху, то не появлялись совсем. За всем этим беспорядком следил мишутка, шедший позже всех самый позади. Он беспокоился, чтоб никто не потерялся и следил. За тем чтобы не потерялся сам мишутка следить было некому и он иногда кормил с рук розовых белочек золочёными орешками и никто этого не замечал.

Они шли, шли, шли, шли, шли, шли. Шли. И захотели есть. Потому что давно был обед, а махонькой и вообще пора был уже тихий час. Так получился привал. Привал был первый и поэтому решили делать его недолгим. Ёлочка подоставала всем неизвестно откуда сырные шарики с внутри дырочками и разноцветные пакетики с молоком и все пообедали скоро совсем. Так что ворона даже не успел внимательно изучить строение всех дырочек в своих сырных шариках. Поэтому он оставил один сырный шарик себе на дорожку и в дороге уже принялся внимательно-превнимательно его изучать. На дорогу ворона уже не смотрел и мишутка еле успевал и кормить розовых белочек и смотреть, чтоб ворону не заводило то вправо, то влево, как учёного кота. А махоньку на тихий час заяц положил себе в карман.

А вечером лес кончился. Сразу. Совсем. Они вышли на опушку, а перед ними было большое-пребольшое поле, так что даже второго края у него не было видно.

- Вот это полянка! - замер от удивления выпрыгнувший вперёд всех колобок.

- Наверное, это не полянка… - задумчиво сказал заяц и посадил на всякий случай скакавшую махоньку себе на лапу.

- Это степь! - радостно объяснила Ёлочка. - Бескрайняя. Здесь можно кувыркаться сколько захочешь!

И Ёлочка запрыгала зелёным огоньком по вечерней степи. Но вообще-то кувыркаться было уже немного поздно и поэтому кувыркались все не очень долго, а потом сбились в кучку, проголодались и для полного вечернего порядку немного напугались и притаились. Ёлочка пособирала по степи странствующие огоньки и у них появился костёр. Мишутка сходил в лес, принёс хрустящего хворосту и костра теперь должно было хватить до самого аж утра.

Они сидели тихие, вокруг костра, с вытянутыми к огоньку носиками.

- Вот, - сказала Ёлочка.

- Что? - спросил колобок.

- Двери, - сказала Ёлочка. - С печатями. С тремя…

- Где??? - все носики повернулись к Ёлочке.

- Вот, - показала Ёлочка пальчиком прямо в степь. Все обернулись, а прямо посреди поля у них за спинками стояли двери. Три. С печатями. За дверями ничего не было и было даже немного смешно.

- Хе, - сказал, как будто немного смеялся, а на самом деле немного боялся, брат-сурок. - Интересно, а почему за ними ничего нет?

- Интересно, а почему воробьи не бывают перелётные? - не совсем кстати вспомнил давно беспокоивший его вопрос мишутка.

- За ними есть, - сказала Ёлочка, но только надо туда войти.

- Сейчас пойдём или поужинаем сначала? - спросил заяц, но Ёлочка сказала:

- Нет-нет, туда всем не надо и нельзя. Там надо только по один. Войти и выйти, а что там - не знает никто.

- Понял, - сразу понял мишук. - Я пойду.

- А я пойду во вторую дверь, - подумал и сказал лис.

- А ты, махонька, меня здесь подождёшь, - сказал заяц, но махонька запищала тут же и заяц сказал «Понял!» и посадил махоньку в карман и пошёл к третьей двери. Они открыли сразу три печати и каждый вошли в свою дверь, а остальные притихли совсем тогда и стали ждать своих товарищей в сгущавшихся сумерках.

А Ёлочка сказала, что так будет слишком страшно ждать. Лучше готовить всем ужин. И тогда и ушедшие товарищи прийдут, а тут уже покушать есть и обрадуются. Все согласились и зашныряли возле костра.

Седьмой день зайка шёл по горам. В тротиловом эквиваленте его рюкзак насчитывал настолько много килограмм, что если бы не зайкины учёные очки, то никто бы и не поверил. А верить всё равно было некому. Кроме махоньки у зайки никого не было рядом, а махонька и с очками и без очков всегда зайке верила.

- Мы взорвём всё вечером. Или утром - думал вслух зайка и махонька только слушала его и прижимала к губам ладошки. Чтобы теплей. Здесь было очень холодно.

«Не бойся, я с тобой!», шептала приходившая паранойя, но он и не боялся, ему очень нужно просто было. Взорвать. Взорвать этот не несущий никогда никому тепла мир.

До сейсмологической станции оставалось немного совсем, а там рукой подать - тоннель и вход. А там - пульт. Управления. Очень удобная вещь для любого спасателя мира или какого-нибудь человечества. Каким заяц сейчас вот и был.

На сейсмологической станции его отогрели и дали махонькой конфету и чаю. Ему поставили градусник, потому что он постоянно бредил, но дальше потом отпустили: уж очень рвался. Только насыпали в дорогу полную горсть аспирину и выдали потеплей снаряжение.

Одинокий сторож в тоннеле был сед и смешон со своей трёхсотлетней ружбайкой. А заяц ожидал здесь полосы боёв.

- Взрывать? - совсем не сердито спросил сторож.

- Взрывать! - решительно подтвердил зайка.

- А другого ведь нет, - предупредил ещё сторож. - Мира-то.

- Но и в таком жить так больше нельзя, - сказал зайка. Пересадил махоньку из бокового кармашка во внутренний нагрудный, поправил рюкзак, вгрызшийся лямками в плечи и пошёл по тоннелю вниз.

…он настроил внимательно пульт управления и тротиловый эквивалент. Положил лапку на красный тёплый почему-то рычажок и стал жить. Ещё немного, на всякий случай. Он сидел, смотрел раскосыми потерявшимися во времени глазами в стену напротив и не видел совершенно стены. «Сначала не станет махоньки и с ней моего сердца, потом не станет меня, а потом не останется уже совсем и этого всего безобразия». Зайка был очень большой учёный и наверное даже слишком много он знал. О человеческих слабостях и о бесчеловечных экспериментах. О мировых планах и о всемирном безнадёжии. О желании жить и о почти вымершем детстве. О детстве он вспоминать любил. И сейчас на него опять вдруг нахлынули разбегающиеся из умывальников мылы душистые, кувыркающиеся на зелёных полянках отряды курносых ежат и бельчата сидящие втроём в потерянной рукавичке. Лапка на красном тёплом рычажке ослабла немного и хотела повернуть не в ту сторону. Тогда бы ничего не было. Кумулятивный заряд просто хорошо согрел бы внутри землю и всё. Зайка посмотрел внимательно на ладошку. Он вспомнил, как дети в осаждённом городе докушивали остатки душистого мыла от голода и просили у мамы ещё. А ещё не было. А ещё не было уже мамы, только дети об этом не знали. Как из зелёных полянок сделали топливо для публичных домов и как земля день за днём насильно отучалась рожать. А бельчата в своей рукавичке остались навсегда в раненом сердце зайки и он тихо тогда прижал лапку другую к махонькой и к сердцу, засмеялся от всей своей чистой души и той лапкой крутанул красный и тёплый зачем-то рычажок уже точно - туда. Куда надо.

«Странно», подумал зайка. Уже не было не только его с махонькой, но и всю измученную планету стёрло в бестелесный невидь-порошок. А он видел и думал и видел. Видел, как горит, болит и рождается плача ещё в родовых муках новый, смешной и взъерошенный зелёный мир.

- Ну держись, трулялята! - сказал лис своему войску и подвинул бескозырку на затылок. Держаться было с чего: по степи неслись на них стаи диких кенгуру. Подхваченные кенгуриным ураганом лис и стайка его улюлей помчались по степи стараясь не потерять друг дружку и хотя бы держаться вместе. Они бежали долго. Улюли перешли на лёгкий лёт и помогали бежать лису, когда он сильно совсем уставал. Мысли не было, мысли разбежались почти все сразу после начала бега и всё было монотонно, непонятно и нелегко. Лису было тяжело и улюлям было тяжело, а кенгуры бежали как заведённые, но у них по сумкам были детёныши и им тоже было тяжело. На сорок седьмом часу непрерывного бега кенгуру выстроились в организованный порядок и кенгуриным клином потянулись ввысь покидая надоевшую им знойную землю. Они исчезали за горизонтом, жалобно курлыкая по-кенгуриному и каждому тогда становилось ясно, что близка уже, очень близка осень. А лис со стайкой улюлей продолжали мчаться по голой степи. Теперь они олицетворяли собой не прерывающее свой ход время. Для кого и зачем они олицетворяли их беспокоило мало. У лиса развевались по ветру ленточки морской бескозырки «Крейсер Приехал» и это было куда важнее. В четвёртый раз совершив кругосветное путешествие лис наткнулся на первую мысль. Первая мысль сказала: «без труда, не вымешь и рыбку из пруда». Тогда лис сразу остановился и понял, что он не мог совершить четыре кругосветных путешествия не останавливаясь и бегом и это наверняка был прорыв враждебной деструкции. Тогда лис собрал улюлей в отряд и пошёл на приступ ближайшей средневековой крепости. Крепость сдалась без боя, что вовсе не укрепило лиса в реальности всего происходящего. Весь исходясь в сомнениях лис открыл и закрыл один закон Архимеда и три закона Ньютона. Теперь сомнений не оставалось - опереться в этом мире было не на что. Фундаментальные понятия здесь были не основательней легковесных суждений, а сопротивление материалов заключалось единственно в психоневрологических расстройствах животных и людей. «Поэтому и улетели кенгуру…», объяснил грустно лис улюлям. Улюли были согласны с лисом, хоть и по-прежнему серьёзности в отношениях к жизни не проявляли. И тогда лис решил заложить краеугольный камень плотности и основательности в этот безумный мир. С сожалением, но с непреклонною твёрдостью он снял с себя и положил на камушек скафандр и на него сверху матросскую бескозырку с деструктивною надписью «Крейсер Приехал». После этого он тщательно пересчитал свои лапы и ещё раз, и ещё, и ещё. Пока не убедился твёрдо и основательно, что их четыре. Четыре лапы. Тогда он собрал, построил улюлят и вышел из второй двери.

- Оба-на! - не выдержал такой встречи ворона. - Смотрите, лис на четырёх лапах пришёл!

- И кажется не вице-адмирал, - добавил, прыгая, колобок.

- Точно, - сказал брат-сурок - Нормально!

И действительно всё было нормально, потому что заяц вернулся со своего поля боя взволнованный крайне, но все его успокоили и накормили, лис вот теперь вернулся цел и невредим и теперь все только ждали мишутку. И поэтому никого особенно не смущало, что у лиса на кончике хвоста и обеих ушей распустились серебряные подснежники.

А мишутка шёл, думал и шёл. И ему было не страшно, хоть здесь и совсем не было света, а было непонятное какое-то подземелье. Он, конечно, не видел ничего и иногда спотыкался поэтому, но он не боялся всё равно, а думал, что вот зайка вернулся из больницы здоровый, непонятный, и от этого мишутке было почему-то хорошо. И тепло. Хоть в подземном этом помещении тепло совсем не было, а было сыро, ну и что. Мишутке это немного напоминало вообще его далёкую-далёкую берлогу на самом-самом дне, куда нападали осенние прелые листики.

За одним из поворотов мелькнул огонек, и мишутка пошёл туда. Просто так пошёл, ему всё равно было куда идти, он и пошёл. Где огонёк. Огонёк был далеко или уходил, потому что мишутка шёл, шёл, а огонёк не приближался и не приближался. «А может быть я сплю?», подумал мишутка, «тогда это очень хороший сон, потому что можно идти и идти». Но тут из угла вышел не совсем живой человек и хотел мишутку пугать. Мишутка засмеялся бы конечно, потому что ему всегда, когда его хотели пугать, становилось смешно или грустно, но человек же был не совсем живой, а больной, и поэтому мишутке стало грустно и он пожалел больного лицом человека. Он сделал ему кроватку специальную, положил его туда и понёс. Чтобы в больнице его хоть немного могли починить. Человек плакал как маленький, который боится укола, и говорил мишутке не нести его, потому что он своё как будто отжил и не хочет ни за что больше. Но мишутка на этот счёт придерживался своего мишуткинского мнения. Он всегда был несколько прямолинеен и считал, что все хотят жить, только не у всех получается. Может быть он был и не прав в своей косолапой прямолинейности, но тот человек в тот раз получилось так вылечился и работал на фабрике по производству конфет главным фасовщиком и совсем никогда потом не хотел умирать…

Мишутка вернулся опозжа всех. Уже много кто носом клевал у дежурного огня. Мишутку согрели, накормили и тогда пора стала всем спать. Все поукладывались кто как умел вокруг тёплого летнего костра, а махонька пошла и спросила тихонько у Ёлочки «А можно было не ходить в двери?». «Можно», ответила Ёлочка махоньке тоже тихонько, на ушко, «только в них за нас пойти некому». «Ага», поняла махонька и пошла к зайке за пазуху - греться.

В следующий день выдвинулись организовано и слажено. Теперь идти было по степи, деревьев здесь было меньше, потому что вообще не было, но полезных пассажиров было уж точно не меньше.

Во-первых появились бураклы и их-то уже все хорошо видели и различали. Бураклы бегали тяжёлыми ступнями по полю как стада недовырасших малограмотных гиппопотамов и болтали пружинистыми коричневыми носами в каждой попадавшейся им ямке или норе. Так они не охотились, так они забавлялись и от них напролом по степи удирали стаи лирохвостых кузнечиков. Бураклов это донимало до нельзя, но пыль поднимало несусветную. Иногда брат-сурок не выдерживал даже и глушил их молодецким свистом. Бураклы на время притихали, ложили уши на землю и слушали - не повторится ли ещё такое чудо. Но уже через сотню-другую метров пути покоя от них не было по-прежнему. Ещё ворона нашёл какую-то по его словам очень волшебную траву и пытался напихать её в свою трубку. От вороныного эксперимента досталось всем. Трава в трубке вспыхнула всего один раз, но дала такое облако дыма, что отряд в течении получаса пробирался в таинственных джунглях Амазонки, а колобок после этого утверждал что наловился за это время крокодилов вволю. «На всю оставшуюся жизнь», как выразился он сам. За нелегитивное поведение ворона был дисквалифицирован, как учёный имеющий право на эксперименты, на срок до окончания прохождения экспедиции по степи. То есть забрали трубку. А после обеда далеко-далеко стало видно море. Это была сначала узкая синяя полоска на горизонте, а потом она становилась всё шире и шире, но наступал уже вечер и полоска всё темнела и темнела. И тогда Ёлочка остановила весь поход на склоне высокого холмика и они стали там ночевать.

А утром Ёлочка разбудила рано всех-всех, ещё только собиралось всходить солнце. И Ёлочка вывела их, смешных и сонных, на самую вершину их холмика и тогда они увидели море. В первый раз.

Море было огромное и совсем оказывается близко. Оно занимало собой полмира и дышало как будто живое волнами. Все стояли, открыв опять роты, и смотрели, смотрели, смотрели. И все сразу понимали теперь, что это и есть - волны. А ещё прямо из моря поднималось к ним солнце…

А потом они стали - моряки. Спустились под холмик, на берег моря, и стали. Потому что море им надо было - переплыть. Кораблик у них был. Маленький, но на всех. Он стоял, окрашенный лучами восходившего солнца в розовый цвет, на якоре недалеко от берега. Лис сплавал к нему и вернулся за всеми на шлюпке. Поэтому лис и стал сразу на кораблике капитаном. Он стоял у штурвала на мостике и ждал когда вся команда разместится и займёт вахтенные места. Вперёдсмотрящим на мачту хотели сначала назначить ворону, но он сообщил, что видит землю, ещё до отплытия, и к тому же по случаю окончания срока его дисквалификации ему была возвращена трубка. Поэтому ворона стал боцманом - раз трубка. А заяц стал вперёдсмотрящим, у него ещё и очки как раз были. Мишка сел на вёсла на случай отсутствия ветра в парусах, а колобок и брат-сурок прыгали по всему кораблику, пока лис не отдал приказ выбрать якорь и кораблик поплыл искать второй край моря.

Они плыли не первый уже день и не второй. Хорошо, что море попалось им спокойное и не ураганное совсем. Ветер был лёгкий и часто попутный, так что и мишутка даже не сильно уставал, когда приходилось вместо ветра грести. А большую часть дня они лежали на палубе и отдыхали от прежней сухопутной части похода. Чем было хорошо - было спокойно и можно было поговорить.

- Вот взять, например, звёзды, - говорил ворона, когда был спокоен относительно своей трубки. - Интересные существа. Ночью бывают видные и всем моргают. А ночью же все спят. А днём их с огнём не сыщешь…

- А ты пробовал? - хихикал колобок. - С огнём.

- Я чего только не пробовал, - пояснял с видимым авторитетом ворона. - И звёзды днём искать и за водой с решетом ходить. Это, брат, понимаешь - наука!…

- А я с решетом за водой не люблю ходить, - говорил мишутка. - Чего оно течёт и течёт? Пока до рота донести не успеешь - повыливается всё. Не то что - домой….

- А у нас один человек ходил с решетом за водой, - говорила Ёлочка, - так тоже ничего не донёс и получился тогда Млечный Путь.

- А почему млечный? - спросил брат-сурок. Млечный же это из молока?

- А ему это абсолютно было без разницы, такой уж он был человек, - рассказывала Ёлочка. - У него на ходу всё превращалось, не успевал он глазом моргнуть. Вода в молоко, молоко в звёзды, звёзды в Млечный Путь.

- Здорово! - понял колобок.

- Интересно, - сказал мишутка. - А почему всё-таки перелётные воробьи не бывают?

И даже перестал немного грести вёслами, хотя как раз грёб.

- Будут, - сказал ворона.

- Чего будут? - не ожидал мишутка.

- Будут перелётные воробьи. Ужось погоди немножко: я так понимаю и до них руки дойдут.

- Нет! - засмеялась Ёлочка. - Зачем им перелетать. Им и так хорошо. Зато бывают перелётные шарики.

- Во-во! - горячо поддержал ворона. - Особенно после третьей трубки, перед четвёртой как раз. Как осядут…

- Стой, ворона, стой!!! Так дальше нельзя. Ворону надо спасать, - от смеха Ёлочка не знала куда деваться. - С ума сошёл со своей трубкой. Шарики бывают перелётные без трубки совсем, а настоящие. Они летят с севера на юг и с юга на север или куда захотят. А под ними висят верёвочки. А на верёвочках висят маленькие корзинки, в которых сидят отряды дозорных баинек и наблюдают за горизонтом, солнышком и за звёздами. Чтобы солнышко не опаздывало восходить или ложиться спать, чтобы звёзды рассыпались и чтобы не слишком был хмур горизонт.

- А горизонт бывает хмурым? - спросил брат-сурок и немного переживал, потому что дело как раз шло - к вечеру.

- Бывает, - сказала Ёлочка. - Но это ничего. Ненадолго. Баиньки за ним строго следят…

В ту ночь море беспокоилось немного и кораблик качало под звёздами и всем снились каждому свои баиньки летящие на перелётных шариках и зорко наблюдающие за горизонтом. Чтоб не сердился.

А утром заяц умылся, зашёл на вахту, протёр внимательно очки и сказал: «Земля!».

- Где? - сказал спросонья мишутка, которому под утро снились улики.

- Большая или малая? - с видом специалиста по увиденным землям осведомился даже переставший умываться брат-сурок.

И только лис, стоявший на капитанском мостике сказал: «Понял». И положил кораблик на курс к земле.

Земля была утренняя, умытая и зелёная. Сразу за морем был жёлтый песок, а сразу за песком зелёный лес.

- Без степи, - сказал колобок.

- Без степи, - согласился лис.

А лес, было сразу видно, был здесь необыкновенный. С попугаями. Деревьев серьёзных не было, зато кусты были такие, что неба за ними не увидишь. В лесу были: три попугая сразу на одной ветке, две обезьяны озадаченно щёлкающие орехи и прогуливающийся с трубкой крокодил. Зелёный, большой и серьёзный.

- Товарищ, огоньку не найдётся? - поинтересовался, как у коллеги, ворона и дальше они прогуливались уже вместе.

- А-а… ещё! Извините, пожалуйста, вы не подскажите как нам пройти к ручейку? - спросила у большого крокодила маленькая Ёлочка. Но крокодил здешних лесов чем-то был очень похож на ворону наших. Но гораздо серьёзней. Серьёзно он остановился и серьёзно сказал «Хм!». После чего объяснил, что был у него один знакомый ручеёк, но на днях вот весь вышел…

- Как вышел? - даже легко охнула бедная маленькая Ёлочка.

- Посредством вылета. На сбор всех глядящих и прямоходящих. Захватив с собой чайник и немного съедобных камушков.

- Абсолютно!… - подтвердил ворона и тогда все внимательно посмотрели на таких двоих пассажиров и всем всё стало ясно.

Большого крокодила и ворону оставили прогуливаться в лесу на линии морского взморья, а все тогда пошли искать ручеёк. Ёлочка сказала, что где-то недалеко здесь как раз должен быть. Обезьяны попрыгали за ними и их уже было не две, а четыре, значит им было интересно.

А на тропинке лежал удав.

- Позвольте вас спросить, - сказал удав и все остановились потому что удав лежал поперёк, обойти его не было никакой возможности, а переступать даже не поговорив было не вежливо. Поэтому колобок, как всегда скакавший впереди сказал: «Позволяем!».

- Что? - не понял удав.

- Спросить, - пояснил колобок и добавил уже не столь уверенно: позволяем…

- А, ну так вот. Вы случайно не знаете, когда будет дождь?

Они случайно не знали, а брат-сурок посмотрел на маленькие лоскутки ярко-голубого неба за листьями и сказал:

- Мы не знаем точно.

- А я знаю, - сказал удав. - Точно. Только никому не могу рассказать, потому что по этой тропинке с утра почему-то никто не ходит. А вы куда идёте?

- Мы идём за любимой иголочкой, - сказал брат-сурок. - Нам очень нужно найти ручеёк.

- А, ручеёк! - сказал удав. - Ручеёк я знаю, я вас проведу.

И спросил:

- А за иголочкой мне случайно нельзя с вами? За любимой?

- Почему же нельзя! - рассмеялась Ёлочка. - Конечно можно.

И удав повёл их к ручейку. Он полз впереди и колобок у него спрашивал: «А когда будет дождь?»

- Дождь пойдёт ровно через три месяца и перестанет ровно через шесть, - сказал удав.

- Дождь, который идёт сразу три месяца подряд - не бывает, - объяснял удаву колобок.

- Нет, у нас бывает, - объяснял обратно колобку удав. - У нас он называется «сезонный».

- На целый сезон? - удивился колобок.

- На целый, - был согласен удав.

А ручеёк оказался недалеко совсем. Он бежал маленький и хрустальный и звонко журчал по камушкам. Мишутка нашёл среди больших кустов самый большой и сделал из него мостик. По мостику все и перешли на другой бережок ручейка.

Иголочка лежала маленькая, сверкающая и с разноцветным переливающимся ушком. Сначала на неё даже больно было смотреть от её лучиков. Она лежала на красной подушечке, красная подушечка лежала в сундучке, а сундучок стоял на невесть откуда здесь взявшемся пеньке. А все стояли и в третий раз открыли от удивления роты.

- Красивая! - сказал брат-сурок. А колобок добавил: …Любимая!…

Мишутка проснулся утром, а было темно. Переживая, как дежурный по восходам, он полез скорее с раскладушки до окошка. В окошке было темно и тогда мишутка проверил за дверь и успокоился. Оказывается просто зима пришла и окошко засыпало белым и пушистым. А восход был уже скоро и был на месте. «То-то!», неизвестно про кого подумал мишутка и пошёл проверил ещё Ёлочку. Ёлочка спала тихонько себе в уголке, на кроватке.

До восхода было ещё немного, мишутка потому никого не будил, а пошёл на двор - подышать и снег смотреть, настоящий, первый. Он вышел на мягкий белый порог, присел и вдруг увидел ворону. Ворона чего-то скакал и кувыркался иногда на снегу.

- Ворона, ты чего? - аж обалдел мишутка: ворона часто и восход просыпал, не то что подняться вот так ни свет ни заря.

- Зарядку делаю! - важно ответил ворона, приседая и оттопыривая вверх чёрные пернатые крылья.

- Ага… - только и сказал мишутка и почесал в затылке: «Дела!». Ворона в последнее время конечно гораздо меньше общался со своей трубкой, но что его на зарядку пробьёт - это был полный отпад.

- А зачем? - осторожно спросил мишутка.

- Летать буду учиться, - просто объяснил ворона. - Ты, мишань, не говори никому до поры. А я потом покажу.

- Хорошо, - согласился мишанька.

И когда за краем леса небо стало совсем уже розовым пошёл будить всех остальных. Чтобы смотреть солнце.

А неизвестно кто сидел на порожке своей игрушечной ракеты и так и не покурил. Потому что совсем возле ракеты откуда-то оказалась немного поломанная табличка с надписью «Курить строго во». Прочитав табличку, он не совсем понял правильность её содержимого, но курить на всякий случай не стал, потому что строго не умел, а как обычно здесь видимо было нельзя.

К тому же пошёл снег. Как раз такой, какой был нужен. И планета была теперь с одной стороны белая, а с другой зелёная. И ещё здесь в основном теперь было утро. «Красиво!», оценил творение рук своих когда-то бывший первым космонавт. Он полюбовался ещё на планету утром, в обед и вечером. А ночью стало пора.

Он сел в свою игрушечную космическую ракету и убрал за собой лесенку. Помахал на прощанье планете и остававшейся здесь его Ёлочке «Я вернусь, я обязательно вернусь!», сказал он им как всегда и зачем-то ещё улыбнулся. Хотя они не видели уже и крепко-крепко все спали.

С земли к небу поднималась ещё одна - звёздочка.