Сказки детского Леса

Сказки детского Леса. В гости

Однажды очень очень давно тогда жил-был царь. И не совсем был он царь, потому что на всё своё царство остался совсем один. Получилось так. Он на охоте был ещё тогда, когда были все, на охоте. И не заблудился, а просто далеко заехал по грустному полю осени по за золотыми лёгкими паутинками. Может в них и запутался, заплутал. Возвращался потом поздно уже один как один по ночному полю, по ночному лесу, по ночному ветру ущербной луны.

Дышалось легко. Дышалось легко, легко вдыхалось, да трудно выдохнулось потом – как нашёл уже дорогу домой. В мире больше никого не было. Это почувствовалось сразу, пронзительно, насквозь и тоскливо до боли. По пустым полям всё тот же ночной ветер и не было ожидавшей с охоты его свиты и по дороге потом… Никого…

Он долго ещё потом не заходил в замок, найти замок пустым казалось, как потерять что-то крайнее, уже самое последнее. И он жил в какой-то опустевшей ветхой избушке недалеко от высоких стен затихшего враз замка, в совсем пустой деревне. Несколько дней он только смотрел и смотрел на замок, потом делать нечего - пришлось…

Покои, ранее оживлённые чуть не в любое время суток, теперь были прозрачно тихи. И, наверное, звон упавшей капли был бы таким же гулким и громким здесь, как и его одинокие шаги. Только ветер. На завесах окон остался ветер и он, какой-то теперь совсем уже будто не царь, закрыл аккуратно некоторые оставшиеся растворёнными окна. Приближалась зима, он остался жить один…

Один, это могло показаться только, что страшно и тяжело, но там лес был, рядом с замком, он, царь который раньше был настоящий, стал туда, в лес, ходить. И ничего, что зима была скоро уже, лес стоял прозрачный, с облетевшей листвой, с как будто почти уже спящими деревьями. Там по-прежнему хорошо очень вдыхалось, там был простор. И выдыхалось тоже легко: ему нечего больше было терять. А простор теперь везде был. Целый мир неумолимого простора.

Сначала совсем никого и это могло свести с ума, но появились шорохи и по воздуху в тишине рябь и стало легче. Царь ходил по застывшему замку среди наглухо закрытых от зимы окон и стен и зажигал вечерами свечи в пустых комнатах. Становилось теплее от их маленьких чувствительных огоньков. И всё-таки – шорохи. Они, шорохи, были неслышны почти и почти всегда мимолётны. Если не обратить внимания, так можно и не заметить. Только в его положении как-то трудно было не обратить внимания. Иногда они мерещились, очень редко были почти реальными до словно падения чего рядом совсем, а обычно были словно вот за ближайшим углом и лёгкое движение воздуха.

«Заходи - гостем будешь!», подумалось как-то раз и он очень явственно ощутил, что в том мире, в котором он прожил всю жизнь он теперь как-то стал не хозяин, куда уж там царь. Хоть и один на весь мир. А словно издалека, издалека… пришёл… В гости. К себе во дворец. Этой ночью случилось смешно. Так – лёгкий приступ, но, конечно, не все выживают. Когда он уже лежал под одеялом, а последние свечи вечера догорели без остатка, почудилось что-то совсем тёмное вверху комнаты в углу, как будто себе ворчит… Он всмотрелся повнимательней – оно заворчало попотешнее. Да с под неба-то потолка прямо в объятия – навались, навались, навались… Совсем спеленал шёпотом, навалился непроглядностью, одолел, одолел, одолел… Как положено, всё по ящичкам, «К худу или к добру?» по-детски выверено спросил.

«Да к какому там худу!» – вздохнулось в ответ из-под косматых бровей. – «Ведь нет никого»…

«Вдвоём», подумалось как-то тогда. Хоть и непонятное какое-то было вдвоём. А всё ж вдвоём будет легче.

«Легче, как же!» – подумалось ему в ответ словно всей темнотой. – «Будет тут легче»…

- Ты – кто? – спросил в ответ царь и попросил ещё: – Подвинься чуть-чуть.

«А – это можно!» – понял неясный друг и от груди отлегло. – «Я здесь живу».

И застонал, застонал, застонал. «Лучше бы не надо», подумал царь.

«Хорошо», – согласился, и стонать перестал. Затих, заворочался и умостился в кроватном углу клубком.

А потом, другой ночью пришло нелегко. Как не из лёгких ощущение сдвигающихся, тёмных без устали стен. Неясный тёмный друг спал себе в углу, а оно началось… Душно… И стены шевельнулись и пошли, медленно, спокойно, безостановимо… Он, царь, тогда не заснул, он почувствовал всем собой, а потом увидал… Вокруг хоть глаз коли – теми тьма, а он хорошо увидал, как двинулись со всех четырёх сторон бывшие раньше обычными, родными и добрыми, теперь тёмные и непроведанно обесчувствленные четыре стены. Застонал во сне-то бабаюшка, застонал, застонал, застонал. Тяжёл тёмных стеночек гнёт… Царь подумал – сейчас, наверное, всё, пристала пора догонять остальных. Да мало ли кто чего подумал. Не пристала ещё пора. Гляди - очнулся бабайкин ёж. Удивлённо так засопел на образовавшуюся тесноту и повлекло, повлекло, повлекло…

Очнулся уж рано. Очнулся рано, утром совсем, на вспотевшей прохладе листвы. Это был лес. Стен не было, замка не было, друга тёмного и то не было, а лес был. Прозрачный, светлый на фоне не проясняющегося больше неба, притихший, как заговоренный. Царь встал , обеими ногами встал, крепко, как мог. Упёрся собой в сырую листву, глазами – в звонкий лес тишины. В воздухе свежем и ясно было, а непрочно глазам. Как то ли движение, да помимо глаз, то ли как что-то острое промелькнёт, а взглядом и не увидать. Как обернуться и не увидеть совсем ничего. Как вслушаться, а не услышать и самого себя. Как пытаться идти и замереть на полшаге. Хитро прищурился с берёзки неясный звук. Покатилась звенящая нигде капелька. Внутри неуют. Ох не понравилось, ох не понравилось, как тревожиться и не понимать смотрел на то царь. Ничего ничего не видать, а как на ладони ведь всё. Он повёл глазами себя вокруг и попытался идти. Не случилось идти. При всём желании не случилось. Морочило оно зачем-то его. Зато как из-под ног унеслось впопрыг, как унеслось вдруг впопрыг… И тогда не выдержал он. Внимательно тряхнул головой, вдохнул небо в лёгкие и стал себе и, на всякий случай, здесь – царь. Почувствовали сразу, попрыгали тихонько все по кустам и сидят тихонько, как вроде мы, а вроде и не мы. Никого никогда не трогали, по пустякам не тревожили. И видны стали, как миленькие, совсем все: сидят себе кто куда, как каждый себе ни причём. Один малый шорох от усердия даже чуть с ветки не упал, но ничего – обошлось. Наступила сплошная сознательность и стало возможно идти. Царь тогда и пошёл… Через лес…

Шёл и приговаривал: «Ёжики-ёжики, не бойтесь тьмы! Ёжики-ёжики не бойтесь тьмы!». Когда над ухом уже давний ночной товарищ: «Не бывает, говорит, больше ёжиков, не бывает, не бывает. Всех ёжиков увело…». А царь глянул тогда на него. Внимательно так. И товарища тёмного вмиг постиг оптимизм. Не беспокоило больше отсутствие ёжиков и внутривенное уныние. Сразу как поправился:

- Зато у нас есть тень-потетень! – говорит.

- Это какая тень-потетень? - на всякий случай ещё раз внимательно спросил царь.

- Нормальная, нормальная! – поспешил заверить полночный друг. – Как у всех, как положено, вполне по стандарту приемлемая. Вполне потетень.

- Ну хорошо, – сказал тогда он, а сам шёл да шёл и приговаривать даже забыл.

Шёл пока не спросил строго сам себя: «Стой! Кто идёт?». Кто - было понятно. «А куда?». А вот куда – приводило в затруднение. «Кто ходит в гости по утрам – тот поступает мудро!», вспомнил он давно позабытую мудрость и определил координаты дальнейшего следования уже однозначно – в гости.

Попытка прийти в гости в первый день, как и в три последующие, успехом не увенчалась. В стройных рядах начались смешки и лёгкие перемигивания. Он остановился. Посмотрел на них строго. Всё стихло.

Пришлось сделать привал. Он сел и задумался. Шорохи тут же разбежались и завозились вокруг. Друг был рядом где-то, но виду не подавал.

- А ну-ка, воинство, сбор! – разрешил царь светлую мысль.

Посбежались, порасселись, поразохались. «Да, с такими чудесами далеко не уйдёшь, верно ведь», подумал царь и устроил тогда им перебор. Чтоб не охали.

Охать мигом поотучивались и выяснилось, что в наличии: восемь собственно шорохов, четыре неявисьсюда, три серьёзныша и два непонятно кто. И это ещё без ночного товарища, который утверждал, что есть у них тень-потетень, а её при расчёте и не оказалось как раз. Но спросить было не с кого – ночной друг продолжал делать вид, что потерялся в лесу. Царь пытался было сам стать искать потетень. В стройных рядах начались ухмылки и задорное ёрничанье.

- К кому в гости идём? – спросил тогда сразу со всех, так что ночной соратник попытался обратиться случайной ёлочкой в вокруг лиственном сплошь лесу, а два неявисьсюда в срочном порядке объявились словно бы и поддержали «Ходить, так ходить!».

«Да, как есть воины!», подумал царь ввиду безуспешных попыток трёх серьёзнышей попрятаться поскорей друг за друга.

- А ты не переживай! – утешала объявившаяся невесть откуда тень-потетень. – Не на войну ж собрались. В гости!

Царь согласился и дальше то ли пошли, то ли тронулись. Ещё день шли почти слаженно, поутихнув и от смеха почти не трясясь. Попался зачем-то бурелом и царь отлучился ненадолго искать проход. По приходу уж – в стройных рядах мелкие колики и хроническое передёргивание. Усмирив бунт, царь повёл и повёл. На седьмой день они успешно добрались до стен неделю назад покинутого ими замка. Как завидели, как завидели! В стройных рядах судороги с равномерным повизгиванием плавно сменились укатыванием с попытками умирания.

- Над кем смеётесь? – спросил грозно, обернувшись на них, он и они ответили: «Над тобой». – Ага! – понял он сразу и не стал им мешать.

«Идти, идти, думал, идти, на опушке стоя, не боись никого…». Обернулся, огляделся. «Останься здесь… за меня…», попросил. Тогда тот, кто был с ним ночью в темноте, согласился, и надо было идти. Оставили только в подмогу боевому товарищу двоих неявисьсюда, пару шорохов и остался ещё один непонятно кто. Подались они в замок, «А теперь нам надо идти, подумал, не выдержим мы здесь долго. Знать бы ещё куда… Ага!».

- Ребят, может объявится у вас тут кто, к кому сходить в гости? – спросил уже безнадёжно, за просто так.

- Так в гости можно! – объявилась как ни зачем потетень. – В гости? К дракону.

Он не воспринял сразу серьёзно.

- К какому ещё дракону? – только так, для формы спросил. Потом подумал и спросил ещё раз, внимательно: – К какому дракону?

- К обыкновенному, к какому, к какому! – пояснила потетень. – Все ходят, а нам почему не сходить? Только там по дороге оборотень живёт.

Тогда он подумал – придумала потетень. Какие-то драконы у неё, оборотень. Но потетень обижаться не стала, а объяснила вразумительно и толково, что дракон за лесом, а оборотень – избушка на курьих ножках настоящий, если попросить как следовает – и обернуться может. Всё как положено. К лесу задом, к тебе передом. В нём, в избушке, заночевать можно запросто, только потом оттуда не выберешься, если заранее не наберёшь полон рот воды.

- Ну, тогда другое дело! – согласился враз помудревший чуть царь. Значит в гости, к дракону. Ага.

- Ходить, так ходить! – объявили неявисьсюда.

- Объявляю сбор, - сказал. – Собираем с собой по лесу оставшиеся цветы поздней осени и берём с собой.

Войско трудолюбиво, усердно принялось собирать живые цветы, которых было уже – днём с огнём. Не нашли, конечно, ничего, но старались жутко и до невероятности внимательно. Царь смотрел, смотрел на это дело, не выдержал и попревращал хоть некоторые опавшие листики в цветы. Как обрадовались тогда, понабежали, понабежали, вприпрыжку – гляди, гляди! Каждый – нашёл. Каждый с цветочком, каждый обрадованный – ну теперь можно идти, подумал царь, и они подались. В гости. К дракону. За лесом.

Шли овражками, шли дорожками. Промеж облетевших осинок и задумавшихся весело встретить новый год ёлок. Идти пришлось долго, потому что толком ни где находится дракон, ни вообще что-нибудь, никто не знал. Ну и шли себе и шли. Рано или поздно должно было наступить это «за лесом», а там где-нибудь обязательно будет дракон. Потому что идти было долго, то они взяли за правило разжигать по вечерам тёплый костёр и сидеть вокруг, гляделками внутрь огня. Это он, царь, разжигал. А все остальные его радости такого, конечно, не могли и вообще им же холод не холод. А он думал – раз вечер, значит прохладно, наверное, пусть будет теплей. Шорохи тогда усаживались по веткам, потетень становилась на корточки, неявисьсюда притворялись опавшими листьями, непонятно кто затихал совсем и заботился о серьёзнышах. И все тянулись носами к огню, словно пытались понять, что это такое случилось и горит… И хоть не понимали собой, но глазами грелись и им становилось тепло. И потетень рассказывала тогда обязательно что-нибудь, не всегда можно было понимать о чём, но все слушали внимательно, устремляя носы к огню, и иногда грустили, а иногда свирепо хихикали, расходились, перепрыгивались, затевали чехарду с на ночь прятками и уложить их спать тогда удавалось только заполночь, когда выпрыгавшись сами из себя, бессильные таились за кустами или в тенях.

Вот в такой раз, у огня потетень про дракона рассказывала. Её мало кто понимал. Ну и что.

«Там, далеко, за лесом, стоят чертоги (кто-то переспросил «что-что?», но потетень не обратила внимания на кого-нибудь) и живёт там не какой-нибудь arheoptericus sapiens и не змей воздушный, а дракон обыкновенный, работавший раньше на возведении, а теперь он просто устал и у него бывает болит голова. Или три. И не помогает ни крепкий кофе, ни маленькие круглые таблеточки. А принцесса помогает. Она гладит дракону голову, или три, по ушам, и становится легко, смешно и всё позади…».

Тогда все зарадовались и дело пошло уже к заполночному отбою, да потетень досказала ещё.

«Есть у дракона принцесса. Она погибла на передовой, в той так никем и непонятой войне, её разорвало снарядом, глупым и безжалостным, когда она тащила на себе под обстрелом пожилого, раненного бойца, мало не в два раза больше неё, так вместе с ним и разорвало!»

Её, потетень, мало кто понимал и никто из них не знал, что такое снаряд, но они в тот вечер вовремя легли, а не заполночь и тихо нюхали и жалобно постанывали во сне…

Такими их и привело на полянку потом. Вечер был и по полянке шли, шли, потетень и сказала: «Ведь здесь где-то избушка живёт». И пришли.

Избушка стоял на курьих ножках и на краю полянки. Гостям обрадовался, но из положенности виду не подавал, стоял приотвернувшись, как дел важных, мол, и так край, мало ли. А гости – народ обрадовавшийся, расселись, кто по веткам, кто ухмыляясь и делая попытки безобразничать; и смотрели заинтересованно на в их глазах чудо; и перемигивались на избушку укромкою. Изо всех сил ждали чего интересного, жались к друг другу бочком и потаённо хихикали. Избушка уже еле сдерживался, чтоб не обернуться к ним сам. И царь сказал тогда прямо и вслух:

- Избушка-избушка, повернись к лесу задом – к войску передом!

- К кому, к кому? - чуть не покосился на курьих ножках избушка.

- К войску, – спокойно повторил ему царь, и избушке слегка полегчало.

Обернулся, как положено, со скрипом и ворчанием, весь из себя. «Ну вот, говорит, и встретились и облобызамшись троекратно поклялись друг другу в вечной дружбе и верности. Сели на коней и отправились в путь-дорожку, в далёкую сторону, счастья искать. Эге, друг, а не скажешь ли ты мне, что это с тобой?»…

- Это отряд со мной, - сказал ему царь. – Отряд мой. Передовой. Отряд борьбы за светлое будущее!

Избушка перестал скрипеть, подприсел слегка и в удивлении огляделся по местам настающего вечера, в которых расположился отряд.

- Чего это ты? Чего это, а? Чего? - в волнении переспросил. – Какой же это, говорит, отряд? Это не похоже на отряд, а похоже на злостное нарушение воинской и трудовой дисциплины!

И склонившись, на ухо, доверительно спросил: «Что, лучше не нашлось, да?». И участливо уже пытался качать головой.

«А лучше и не надо», остановил его царь. «Лучше не бывает. Вот это вот и есть они: самые мои лучшие».

- Да ты не горячись, не горячись, - заспешил поотпрыгивать избушка. – Не обижайся, я не хотел.

И для полной очистки совести заявил:

- А у меня твой ёжик косынку спёр!

- Это не ёжик, - машинально сказал царь. – Нет у нас никаких ёжиков.

- А у меня и косынки-то никакой не было! – обрадовался избушка. – К чему мне косынка? Вот и хорошо, вот и ладно!

И доволен сам собой, избушка даже потоптался на курьих лапках от восторга.

А дело между тем шло к вечеру и передовой отряд рассеялся по лесу в поисках дров для вечернего необходимого костра. Как водилось деревьев за лесом не видели, дров набиралось в час по чайной ложке, зато перекликались и прыгали по всей окрестности, гуканье развели по всему лесу и пытались пока непойманно шкодить. Мерную рабочую обстановку нарушало лишь лёгкое поскрипывание оглядывавшегося по сторонам, изумлённого сразу многочисленными вокруг событиями, избушки.

Воздух серебрился и растаивал сумерком.

- Ну и как же оно, а? – спросил он, когда занялся уже первыми отблесками вечерний огонь. – Как же оно теперь?

«А ничего… ничего… ничего, заволновалась в ответ потетень, это кажется только, что закат смертоносен. На самом деле всё совсем не так. Принцесса она ведь у дракона теперь просто и всё. В замке, который называется зачем-то чертогами. И ничего. Правда, конечно, там всегда сложно с освещением, но ничего, живая она. Она живая – принцесса. Ничего-ничего, умирать не привыкать. Она, принцесса, забыла всё и ей не больно больше совсем». «Так», успокоился он. Но к тому времени не выдержал и обеспокоился уже избушка, чуть не закудахтал, наверное в тревоге и тоске по непонятому. «То есть как это? Как это – так? Какой закат? Какие чертоги? Для чего говорить непонято и так как-то так?». «Да не волнуйся ты, не бедокурь, не бедокурь, не бедокурь, успокаивать его взялась потетень, ты на себя посмотри. Обернись по возможности. Ты же сам наскрозь – сказочный! Понял ты, как тебе не понять». Но избушка успокаиваться совсем не хотел и по сторонам беспомощно оглядывался и всё переспрашивал «Как это? Как это? Как?…»

Ёжины дети. Как попрячутся по кустам, попробуй потом – найди…

Совсем неожиданно успокоил избушку непонятно кто. Подошёл спокойный, рассказал ему тихое что-то и избушка такой же спокойный стал. «А! – говорит. – Тогда понятно всё. И совсем. Тогда пора. Пора, говорит, ночевать вам всем. Заходите!».

- Ни по чём не идти! – подняла строгий шум потетень. – Говорю ведь – потом не воротимся!

- Это же как? Чего? – аж избушка обиделся. – Почему «не воротимся»? Утром как водится всех попру! Ишь, «не воротимся»!

-Ты охолонь, охолонь, охолонь! – сказал тогда вежливо ему царь. – Я сам пойду, отряд будет ночевать пока рядышком.

-Рядышком-прирядышком! – озорно обрадовалась насторожившаяся было потетень. И посоветовала в на ночь глядя – набери в рот воды, набери в рот воды.

Бывает же такое, подумал ещё царь, обернувшись с порожка на своё тихомирящееся всё вокруг уже войско. Тихо-тихо поскрипела притворяясь за ним потом дверь, да так и показалась, если ей вслед поглядеть, непритворённой немного совсем.

Шёл себе просто, шёл и шёл. Только как-то очень. Очень глубоко шёл. Это видно сразу так, темно и глубоко. Стены сырые, тяжёлые, каменные и рядом, рядом, рядом всё. В тесноте да не в обиде и очень рядом где-то тихо чувствовалась самая настоящая смерть. Хоть и стены не сдвигались вместе, как тогда в замке. А только легче от этого не становилось, давили они – стены сырого невидимого в темноте камня. Глубинно и настойчиво. И, наверное, не хватало воздуха. Так можно потерять что-то, подумал он. Кажется сознание. Но ничего, пока шёл.

Они раскалялись потом, стены, после того уже как раз как он чуть не захлебнулся в тоннеле-коридоре заполненном вязкой водой-тиной. Нагревались недобро, совсем горячо. Наверное, у них был жар. Камни не были больше сырыми, а светились огнём изнутри, становилось светлее и всё это жгло, нестерпимо совершенно, жгло. Он не совсем помнил уже как он шёл, а потом тоннель открылся и он вышел. На арену.

Не боись никого, никого, никого, сегодня впервые и возможно единственный раз на арене. Юмор в коротких штанишках, живое распятие. Человек, который согласился быть богом.

А он забился в дальний угол и напоследок молил. Молил если возможно пронести мимо чашу сию него. Они добрые были там, они не настаивали, ничего, ничего, всё хорошо, наш малыш. И пронесли. Мимо. И вроде как никому. Во всяком случае, больно никому сразу не стало.

А он почувствовал глубоко в себя нутри где-то, что это ведь совсем не надо ведь как. Затянуло, как глубокую смертельную рану, но отпустило, конечно, потом. Облегчение и всё такое. Крест разобрали. Зрителей успокоили. Всё по кубикам, всё в мозаику. Всё в тишину.

А они потом показали ему. Кино. Нет, нет - ничего страшного. Просто. Кино. В непривычно пустом кинотеатре, с его присутствием и их пояснениями.

Смотри, малыш, это называется концлагерь. В нём убивают людей. А это люди. Люди боятся людей. И на всякий случай умеют убивать друг друга и своих детей. Видишь кучка больших и маленьких косточек. А вот кучка только маленьких косточек. Вот.

Больше ничего не было, а больше и не надо было ничего. Он только ползал зачем-то потом на коленях и просил, просил, просил. Вернуть. Ему его. Чашу. А они улыбались тихо, только как-то печально совсем и говорили что зачем на коленях, что будет и так хорошо…

Когда вернулся царь, было утро. Утро как утро, как всегда не отличавшееся светом от дня и почти что от вечера. Серый, пронизывающий всё, морозный уже, воздух и звенящий прозрачный свет.

Избушка потаптывался, начинались шорохи и озорничали серьёзныши. Да что-то спрашивала и спрашивала потетень. А он услышал только, когда сказала «Ну вот как выходит. Выходит всё-таки набрал в рот воды».

- Набрал, - согласился с ней тихо царь и забыл удивляться тому, что на руках не осталось следов от креста. Оглянулся на избушку. Избушка просто стоял. Потаптывался, да то ли подслеповато, то ли растерянно, помаргивал глазами. Это пора было идти. «Ну как там? Как там - внутри?», всё спрашивала потетень, а он и сказал то только:

- Пора идти…

Ну пора, так пора. Они и пошли. Семи пядей во лбу – войско. Не долго, не коротко, не темно, не темно, не темно. Долго идти – на каждый шорох не оборачиваться. И у них вновь настал вечер. «Смотри, смотри, смотри, - зашептала на ухо царю потетень. – Гляди-ка, а избушка ведь здесь». И всё бы оно ничего только отчего-то царь застонал. «Вот тебе и гляди – увязался выходит с нами избушка – вот потеха то! Только зачем-то царь тебе надо стонать? Придумаешь тоже… Не скажи… Стонать…». Стоит себе избушка, только не на полянке уже, а как раз – возле овражка. Ну, здесь стало быть и ночевать…

Так и повелось с тех пор, как идти, так отряд и – никого, а к вечеру избушка обязательно приходил. Стоит, глазами хлопает – ну что с него взять? Выходит так дальше и шли. Шли. Пока не пришли. Ага, как раз. В замок. Вновь.

А кто сказал, что оно легко – ходить себе в гости? Вот и пришли. Избушку вот привели с собой. Встречай, ночной друг. Может быть, может быть… Может быть всё оно не так, но ничего, а вдруг получится – выживем.

Ёжики ёжиками, а ночной товарищ вышел и встретил их. Что ж тут поделаешь, хоть и ни с чем пришли. Ему всё равно – он добрый. Он, ночной друг, их всех повстречал. Говорит: «Здравствуйте!». И потом про всё рассказал. Про камушки, недавно выстеленные у порожка, про доктора Айболита, про не улетевших в жаркие страны птиц и про не улетевших вслед за ними стаи облаков. Про то, как в замке теперь нет никого – одни привидения. И они вздыхают. Зато есть доктор, добрый доктор Айболит, он раньше когда-то очень давно сидел под деревом и пришил зайчонку лапку ещё, а теперь он вот. Он умер в самый разгар эпидемии чёрной чумы, а может не в самый разгар, а когда уже все выздоравливали и даже как-то неудобно было умирать. А теперь он успокаивал привидения, и они стонали не так. И вот, кто они жили в замке. А вы, почему вернулись с полдороги? Для чего не узнали какие они есть – дальние страны? – спросил ночной друг. Да сам же себе и ответил: – Значит вышло так. Может вас задержали ёжики? Ёжики, что за речкой? Или может быть злые собаки вас уже разорвали во мраке? Или просто неровен час? «Ничего, ничего, ничего – успокоил товарища царь – Не было ёжиков, не было злых собак и часов теперь тоже совсем нет. Мы целые пришли и то ладно. А в гости мы… сейчас… пойдём…». – Э, нет, э, нет, э, нет, – не согласился ни за что ночной друг, - Никаких «сейчас»! Надо спокойно пожить. Хоть до рассвета. Хоть до второго. Хоть до третьего.

И они тогда стали спокойно жить. Никто в гости не идёт. Всем жизнь одинакова. Всем хорошо. Один день жили – радовались. На второй стали хандрить, да чуфыриться. На третий совсем собрались. Окончательно и бесповоротно – в гости. Отважное войско непобедимого генерала.

Неявисьсюда объявили «Ходить, так ходить!», все и тронулись.

И правильно сделали. Потому что отошли только, а там избушка стоит – обыкновенная тёплая и в окошке свет – хорошо. Шорохи завелись, завелись, завелись, по крыше, по ставням, по окошку: кто-кто в теремочке живёт?

- Глупые, тише! – сказал им тогда царь. – Смотрите, там же совсем уже зима.

Враз стихли. Припали, кто носами, кто чем мог, к окошку, к трубе, к товарищу: чтобы лучше слыхать. Как это там – зима? Интересный был домик, таких не бывает. Внутри тепло, сразу видно тепло – а зима... Сугробы же лежат и немного даже, кажется, вьюга – зима... Здесь в лесу, главное, ещё не зима, а в домике вот... Зима... Двое серьёзнышей чуть носы об окошко не поплющили, а третий чуть не свалился в трубу, за самый окаёмок ухватила его потетень, когда на половину уж чуть не ушёл. А шорохи волновались так добросовестно, что разбудился и пришёл за ними ночной друг. Потому что они совсем рядом ещё от замка ушли. Ночной друг сказал: «Вот я вам тут молока в дорогу собрал… И пряников… Вы возвращайтесь всё-таки поскорей, а то нам тут печально без вас…».

- Не печалься, старый товарищ, - сказал ему царь, - мы скоро вернёмся.

Эх, ёлкино царство. Ёлкино царство, да кукушкина жизнь, подумал ещё. А ничего оно ведь не поделаешь. Ничего не поделаешь – надо. Идти. Ведь и домик же уже ушёл и друг ночной ушёл тоже, а мы тут всё носами, кто во что горазд отираемся. Пора. Ага. Строиться.

Это молодец. Ловко придумал. Как раз. Ага. «Строиться!». Как раз собрались наилучшие!... Построители... Ага. Потетень только чихнула смешно, да шорохи по очереди взглянули насторожено по сторонам. И – «Чего строится?» – не понял совсем непонятно кто. Что и говорить – слаженная намечалась организация на период боевых действий.

«Ну ладно, маленькие мои. Просто – пошли», это сказал он, царь или не царь, и они пошли. Как положено. В гости. Им в гости не привыкать уже было ходить. Вот, спокойные, взяли и пошли. Потетень на случай всякий ушла в авангард, это значит немного вперёд, там между деревьев, чтобы смотреть на всякий случай впереди что ещё. Серьёзныши все, как положено, при нём, при царе, как сама малышня. И непонятно кто тоже при них. А шорохи всё по ближним и не совсем кустам, да по веткам звонких деревьев. И в аккурат слажено позади всех были неявисьсюда. Так что ещё и всё вышло-то хорошо. Ишь ты – ещё подумал – построились. Вот так. И пошли.

А лес всё тот же был, звонкий до хруста, прозрачный до радости. И иногда, как время выдавалось, местами уже немного морозило. Ёжиков. Ёжиков вот в лесу не было по-прежнему. Но это сильно никого не беспокоило. И совсем даже не беспокоило никого. Только потетень переживала, но тоже слегка. Вот.

Они долго шли. Целый день. И потом ещё два. И ничего – все себя смирно вели, так что даже нравилось сначала от необычности, но потом, конечно, не выдержали. Первым не выдержал непонятно кто – смотрит, а это перед ними как раз – стоит – ёлка. Зелёная, как положено, ну и красивая, конечно, пышная и с иголочки. А дело опять-таки к вечеру, ночлег все искали уже и устраивали, так он – непонятно кто – и снарядил. Нарядил, называется, ёлочку. Развешал на ёлку трёх своих серьёзнышей, а тем только дай. Сплошной прыг-скок, да обрадованность. На ночь.

- Молодец! – сказал тогда ему царь. - Сам будешь теперь их укладывать спать.

А тому что – с него спросу… Ага… С непонятно даже кого. Ну и остальная армия, как положено, всеобщую обрадованность поддержала. Это у них игра такая стала: раз ёлка – значит новый год. Какой там год! – утемяшивал их царь, но образумились далеко уже за полночь. Эх, ёлкино детство, мышиная гармошка, подумал он только, укладаясь, как следовает, спать, а ведь завтра – в путь. Ну и пошли они завтра в путь, как утром рано проснулись – так и пошли. Всё по-человечески, всё правильно, мол и с вечера никто не бедокурил, и как это делается никто не догадывается и об чём это ты?

Долго шли спокойно. Десять минут. На этот раз не угнездилось шорохам и они усиленно стали интересоваться - а куда идём?.. Он внимания не обратил вначале, сказал что-то по правилам и сразу забыл. Только потом слышит – по лесу тишина подозрительная пошла. Оглянулся, в дело вник –так и есть. Сидят. Обрадованные. Шорохи. Все как один сидят. И что самое интересное – неизвестно где. Отстали значит. И может быть даже, что заблудились. Вот. Хорошо время ранне-утреннее, искать – одно удовольствие. Вот всей остальной силою и принялись искать. Ходят, попрыгивают и приговаривают «Под кусточком нет», «Под листочком нет», «Под пенёчком и то нет!». Ага. Ищут так. А царь-то поначалу по-настоящему ходил-искал. Ага. Пока от него и все серьёзныши окончательно не разбежались. Сел он тогда на пенёк и смотрит. А они ага. Ходят. Попрыгивают. «Под листочком нет, под пенёчком нет». Тут царь чуть не взгрустнул. Это что ж вы, говорит, делаете? Ведь надо же товарищей боевых найти, а они устроили тут: «под листочком - под кусточком». Эх… Глубоко вздохнул царь, смотрит, а и они вкруг него уже все, стоят тихие носами сопят: пригорюнились. Ну что тут с такого войска взять – его чуть смех не пробрал. Но шорохов-то нет - надо искать. Он так и говорит им – надо искать. Искать, где шорохи.

- Чего ж это их искать? – говорит тогда один неявисьсюда. – Они за овражком сидят.

- За каким овражком? - говорит тогда царь, потому что на поиски чуть уже не всё утро ушло.

- За неглубоким, - говорит неявисьсюда.

- И что ж они там делают?

- Не знаю, - ответила, вздохнув за всех потетень. - Наверное, тоже боевых товарищей ищут.

А шорохи они потом, по нашествии, так и сказали, что даже интересно как это в такое подходящее для поисков утро и никто бы никого не искал. «Молодцы…», подумал и сказал царь. И немного вздохнул про себя. Вот.

В тот день, поэтому, радостей и не обобраться было. От шорохов отставать никто конечно не пожелал. В течении всей дороги ёжились, кто во что горазд. Шорохи шли исключительно ёлками, неявисьсюда притворялись время от времени пеньками и норовили завлечь уставших путников, непонятно кто раз за разом находил в лесу деревья и всё время приходилось искать по карманам серьёзнышей. Потетень вела себя более менее прилично. Как выяснилось – искала более подходящего случая. Случай ждать себя не заставил и при переходе вброд мало-мальской речки потетень взгрустнула и обернулась русалочкой. Раз и навсегда. Как сама выразилась «до скончания дней».

Царь устал сначала немного, а потом перестал мучаться нервами и внимательно следил за происходящим. Отыскивал по карманам серьёзнышей, не обращал внимания на шорохи, объяснял неявисьсюда полное отсутствие в лесу каких бы то ни было усталых путников, кроме них самих и всё-таки убедил потетень сократить сроки её водных волнений и немедленно превратиться из русалочки обратно и идти дальше. В общем, к вечеру добрались. Разложили костёр. И тогда уже всем стало хорошо.

В эту ночь приковылял к ним избушка. Когда все спали уже, приковылял. Как будто бы что-то не так. Ага. Пришёл тихонечко и стоит, никто и не заметил его. Потому что все спали. А царь заметил. А он пришёл и стоит тихонький – не трогает никого.

- Избушка-избушка, ты это… чего? – спросил это царь.

Тихо спросил. А избушка тихо ему и ответил:

- Не ходил бы, не ходил бы, не ходил бы ты царь.

- Куда? - не понял сразу его царь.

- В замок хрустальный города детей.

И тогда понял. «В замок». «Хрустальный». Я бы и не пошёл! «Города детей». И собрался скоренько, скоренько, скоренько – ночевать. Избушка только дверь приоткрыл…

А это с берега началось… нормальный берег был… только нырять… он и нырнул… нырнул утром вынырнул уже вечером…свет не ослепил свет окружал и давил собой свет отовсюду и из ниоткуда много много света и много людей только не совсем света и не совсем людей там дети были и всё никого больше кроме и может незаметно только сверкающие светом коридоры светом исходящим неизвестно откуда, но точно не из солнца и столько, куда то спешащих детей, в разные стороны и из разных сторон. Он пытался присесть и понять, но не совсем это видимо было можно. И тогда он тоже пошёл. И ощущение, ощущение, всё нарастающее ощущение, что надо отсюда выйти, что надо, во что бы то ни стало, выйти отсюда. Он шёл по тоннелям этажам и коридорам. Наполненным слепящим не солнечным светом, он там, ага, даже, пытался спросить. Там видимо не надо было спрашивать, и никто толком ничего не мог ему сказать. Он шёл и шёл и шёл и больше не спрашивал и ему больше не когда было смотреть, что с детьми ведь что-то не то. Ведь здесь же нет никого кроме детей, успел ещё подумать он, откуда же такая тоска… тоска идущих отовсюду и никуда… такая старая, такая неподходящая детям тоска, над полным равнодушием не детски отсутствующих лиц… хрустальный мир, хрустальный сияющий мир неостановимого детского суицида… что вы что вы дяденька - это просто школа… что ты что ты маленький - это просто ад… обыкновенное кибер-синтез пространство для начинающих жить… обыкновенное не для детей полное отсутствие глаз в жизни… он не шёл больше, он брёл по хрустально радужным коридорам страшного замка города совсем не детей… здесь не умеют летать ни во сне никак… здесь не умеют больше летать… он шёл и тихо спрашивал, так ни у кого, так неслышно даже совсем – постоянно спрашивал – извините вы не подскажите где находится отсюда как раз – выход…

Не боись не боись не боись никого котята он нормальный оттуда вернулся – царь… почём лукошко - покладить картошку… и было не смешно невесело и не к ветру лицом… а он всё , как сумасшедший и шёл и шёл и шёл… свет слепил всё более и более пустые коридоры… это очень давно… это стали пустеть… коридоры… полные одного теперь только слепящего света… ведь свет же был раньше добрый был… это он так хотел закричать… а вышло то, вышло то – застонал… в никем больше не посещаемых коридорах полных до краёв светом пустых насквозь наскрозь душами… он еле ноги передвигал и почти совсем умер… потому что в таком случае просто не нужен себе… он стал не нужен себе… а вы не пробовали жить, если у детей уже нет глаз… он ничего… он медленно умирал… свободно в коридорах и предназначено… просто так… хитёр думал был… а мышки-норушки заботились, а медведята ворочались по углам, а далеко где-то некрепок уже был сон… выручай, выручай, выручай могучее племя героя свово… он в молоке утонул… вручай героя большого союза и орден великой звезды за то что жив ещё… собралось собралось муравьиное ласково царство на себе из боя спасать… а ему как случайно увиделось, да как пронялось, какое же это будет тогда помирать… вмиг помирать бросил… попробуй тут… помирать… и себе выжил… только посмотрел внимательно в глубину, в уходящие уже света преставленного коридоры, и пообещал непременное обязательно вернуться… и всё.

…Спят мышата на лугу. Спят. Спят. Это ничего, что они заснули, кто как сумел, сегодня было можно. И не такой ещё случается шкод. Зачем зачем зачем ты умираешь каждый раз спрашивали его мышата во сне. Ничего ничего ничего отвечал он им малым, это пройдёт, это к дождику. Успокаивались мышата тогда трогался мыслью котёнок – отчего глаза грустные отчего метель по двору отчего зачем нам нужны клочки по закоулочкам… тогда он не мог ответить и ложился спать но это не помогало потому что это и так уже был сон. А попробуй тут выживи не выдерживал он наконец, выживи с негрустными глазами. Попробуй. Тут. Выживи. Но тихо добавил потом – ничего ничего ничего попробуем, с глазами. Тогда стало спокойнее и стало легче и можно спать…

Они на следующее утро потом поздно проснулись все. Лес был светлый уже и давно, с утра, был уже день. Они не стали долго собираться тогда, и организованно, слажено выступили в поход. Весь день они шли. И вечер тоже. И ещё полчаса. Хорошо, ответственно шли. От усердия даже пыхтели немножко. Поэтому, наверное, и добрались. Как раз когда стемнело уже, через полчаса после вечера. В гости.

Они вышли на опушку и всё. Смотрят – опушка. «Опушка – это хорошо…», сказал ещё непонятно кто. Все согласились. А там и не замок уже стоял. А чертоги. Чёрные уже все. Всё-таки полчаса как после вечера. Они тогда дверь поискали немного и нашли, хоть и темно уже было. Потому что там, над дверью, фонарь как раз был. Так что можно было найти. Они нашли, и царь открыл тогда дверь, которая тоже была чёрная вся, тяжёлая и дубовая. И они как-то все позаходили туда.

Дракон сидел в большом кресле-качалке и курил трубку. Человек он был пушной, пожилой и сосредоточенный. И в глазах искорки-огоньки. Наверное, от камина. Собственно, что это и есть дракон, понял сразу тогда только царь. Он так и подумал: «Да-а, дракон!».

- Какой же это дракон? – сказал непонятно кто. – Вы что?

И для выразительности непонятно кто покрутил на всех пальцем у виска. Причём определённо сказать, где у непонятно кого палец и где висок никто бы не решился, но жест был воспринят всеми правильно и недвусмысленно. «Действительно, подумали все, что это мы? Точно ведь – не дракон».

- Дракон, дракон, - успокоил всех царь.

Все посмотрели внимательно, а непонятно кто даже залез пятернёй в затылок, хотя с пятернёй и затылком была та же примерно история, что с пальцем и виском.

- Дракон? – переспросил на всякий случай непонятно кто и все уже определённо подумали ему в ответ: «Дракон!».

Зато чертоги были понятные сразу, что это чертоги, а не туристическая палатка. И камин там был чёрный и большой, и со стен до кирпича штукатурка местами попадала, и где стены в темноте, а где и вообще закопчённые. От факелов. Настоящих. И вообще все сразу посмотрели и потом и поняли – чертоги. А только там было как-то по правилам. Это не виделось, это чувствовалось. Аккуратно-уютное было там всё, штукатурка обвалилась, а мусора нигде нет. Факелы по стенам коптящие, а в углу – ёлка. Зелёная. Темь по углам непроглядная и кукушка в часах «momento more» напевает, а в воздухе не держась ни за что - хрустальный шарик и светится. Светом лунным почти. И стены ведь обшарпанные. Обшарпанные! А по ободратым стенам – формулы. Наука! И даже непонятно кто подумал: «Чертоги…». Хоть может быть это больше походило на замок. На воздушный, хрустальный и волшебный. Только тёмный. Ага.

А дракон, он в кресле сидел, и трубку курил себе. И смотрел с интересом на на пороге взявшихся откуда-то них. И в глазах у него играли два весёлых огонька от камина.

- Ты где такой детский сад добыл? – это он засмеялся, когда не выдержал и спросил потом у царя. А царь ему и говорит:

- А вот я тебе оставлю их всех на пол дня, так узнаешь тогда и где добыл и какой это детский сад…

- Ну заходите тогда, - обрадовался дракон.

- А мы зашли уже! - не удержалась тогда потетень и сразу смутилась вся до ушей. Добавила: «Вот…». И словно нечаянно спряталась за ёлку в углу, притворившись верёвочкой для просушки белья.

- Вот, – поддержал дракон. – Тогда будем расселяться. Тут.

И трубку ещё выбивал и обернулся и сразу так предупредил:

- Я вас так просто не отпущу. Дракон всё-таки. Будем встречать Новый год.

Отряд обрадовался и приступил к расселению. Царь обеспокоился и за ночного друга и за в замке всех. Царь сказал:

- Нам нельзя так. У нас товарищи в нашем замке ведь. Им грустно без нас и так и особенно в Новый год. И привидения будут стонать. А если Новый год, даже могут ещё и плакать. Как же так?

- А мы их к нам позовём, - сказал тогда ему дракон. – Чтобы все были.

- Ага – «к нам»! – озадачилась из угла потетень, осваивая ёлкину лапку, как подходящее место жительства. - «К нам» идти больше месяца. В один конец. Да ещё дойдёшь не каждый раз. Знаем мы! А нам Новый Год…

Все чуть не погрустнели, но дракон сказал: «Ага!».

- Ага. Это если вокруг тех трёх сосен, где вы ходили ходить. То – конечно. Месяц. А так вообще-то двадцать четыре с половиной минуты. Лёгкой трусцой. Я вам утром замок покажу ваш, его по утрам с башни видно как раз.

- Двадцать сколько? – переспросил царь, чувствуя неизбежную потерю своего путеводческого авторитета не то что у шорохов, а даже частично у серьёзнышей.

- Двадцать четыре, – сказал просто дракон. – С половиной.

И царь сказал тогда только:

- Ага.

И все подумали тоже: «ага…». А оба неявисьсюда подумали ещё на всякий случай: «лёгкой трусцой…»

И тогда все успокоились и расселились: шорохи – по углам, в которых было темно и не видно уже ничего, потетень на ёлкиной лапке, непонятно кто – под ёлкой с серьёзнышами, а неявисьсюда – как раз – возле самого камина сделали вид, что они брёвнышки.

Время было уже позднее, дракон придул свет факелов немного, только камин потрескивал потихоньку и все тогда тихо уснули и быстро совсем.

Тогда дракон сказал тихо царю:

- Нет, так дело не пойдёт. Надо перенести потихоньку их. Как же им здесь спать?

- Умаялись они сегодня у меня, - сказал царь, тоже тихо, - весь день старались идти…

- Ага, - сказал дракон, - у меня как раз тихая комната есть. Положим их там по кроваткам.

- Их? По кроваткам? – с сомнением переспросил царь. – И шорохов?

- И шорохов, - сказал дракон. – А как же.

- Нет, - сказал царь, - ты просто шорохов не представляешь же себе.

- Тише, - шёпотом сказал дракон, потому что заворочалась во сне потетень. – Я представляю. Нормально. Шорохи как шорохи. Сейчас…

И дракон бережно пособрал их в охапку всех и тихо тихо отнёс. В тихую комнату. Царь предупредил «шорохи утром всё равно нам покажутся!». И помог укладывать отряд по кроваткам. В ряд всех шестерых шорохов. В серёдку, как правильно, серьёзнышей и к ним обязательно непонятно кого. И потом обоих неявисьсюда, а с самого края, ближе всех к дверям, отважную потетень.

- Потому что это первый помощник мой, - объяснил серьёзно царь, - и умеет за всех беспокоиться. Сейчас если потревожить потетень она до утра не уснет, будет всех охранять…

- И пусть спят малые, – сказал дракон. – Тут тихо и охранять не от кого. И эту комнату я внутри себя чувствую. А мы сейчас по делу пойдём.

И они тогда пошли по делу. Царь и дракон. Дракон показывал там где ступеньки были вниз и они спустились в подземелье, в подвал.

Там было темно совсем и не видно уже по-настоящему ничего. Но они недолго шли в темноте, когда дракон открыл перед ними маленькую тёмную совсем дверь. А там за дверью был тёплый сиреневый снег.

- Смотри это идёт здесь всегда первый снег.

Они стояли на пороге, а за дверью в подземелье шёл чистый тёплый и ласковый снег…

Дальше, так положено – сам. Он прикрыл тихонько за собой дверь. Он оглянулся потом ещё, так, случайно оглянулся, двери не было уже, да и не надо было. Больше не было и не надо было ничего. Тихо падал всегда тёплый всегда первый снег. Тогда он понял, что он пришёл.

Всё было плавно и очень очень очень легко в каждом бывшем движении. Он медленно, очень медленно смотрел по сторонам. Вокруг был только неповторимо тихий сиреневый первый снег. Он потрогал снег всею ладонью. Снег грел собою ладонь. Никуда никогда больше не торопясь, словно застыв в одном бесконечно долгом движении, он пошёл, просто пошёл. Без направления, без зачем-то, между ночным небом и сиреневым теплом снега. Это было здесь. Здесь. Где не надо было ничего. Он сел потом на снег и посмотрел глазами в чёрное небо. С неба на глаза падали лёгкие маленькие снежинки. Далеко вверху лучиками звенели далёкие звёзды.

Его разбудил потом утром дракон.

- Ну что узнал, когда пойдёт первый снег?

- Узнал. Снег пойдёт ночью. Ага. Как раз. Под Новый Год.

- Это хорошо, - сказал дракон. - А сейчас тогда будет что? Без снега!

- Сейчас ещё будет просто пока тишина. И лес. Он же прозрачный весь. Он спокойно дождётся первого снега. Вот.

И они пошли будить тогда всех в тихую комнату. А тихой комнаты больше не было. Это сразу было слышно, ещё с лестницы.

- Я предупреждал! – вспомнил царь. И усмехнулся ещё: «по кроваткам!..».

- Да! – сказал дракон и открыл в когда-то тихую комнату дверь.

Ситуация не была осложнена почти ничем. Кроме напрочь застрявших под кроватями серьёзнышей. Кроме почти выпавшего уже из окна неявисьсюда. И кроме задумчиво раскачивающейся на старинном канделябре потетени. Шорохи чувствовали себя хорошо и выглядели на редкость воспитанно, что и указывало на них как на первую причину сложившихся обстоятельств. Непонятно кто спрятался.

Царь внимательно осмотрел диспозицию. Серьёзныши, видимо, застряли не просто прочно, но ещё и умышленно, и из-под кроватей их можно будет выманить теперь только после приведения к элементарному порядку остальной части отряда. Остальная часть тактико-организационных сложностей не внушала, но радости доставляла не меньше. Двигателем обрадованности на этот раз были оба неявисьсюда, которые играли в штурм крепости с непонятно кем. Напрочь забаррикадировавшись непонятно кто и был крепостью. Ему было всё равно, а неявисьсюда кидались подушками. Потетень вместо наведения боевого порядка активно поддерживала боевые действия, помогая сдерживать штурм непонятно кому. Перья подушек медленно покрывали пол и всех. Из-под потолка всю умело организованную баталию восхищённо-задумчиво наблюдали образцовые шорохи, время от времени немного подливая масла в огонь при помощи захваченных с собой под потолок с ночных столиков стаканов с водой.

Дракон даже охнул. Хоть и был дракон. Царь сказал:

- Ага. «По кроваткам».

С приходом власти бои стали медленно, по мере оглядывания, утихать.

- Надо их принцессе поручить. А то ведь они так могут и не пойти умываться, – понял дракон.

Царь был согласен. Они могут. Принцесса нужна была срочно.

- Принцесса в комнате хрустальной, – сказал дракон. – Мы и пойдём к ней.

Но принцессы в хрустальной комнате не оказалось. Она просто ушла утром в лес. Они вышли тогда, а она и вернулась как раз. И в руках у неё были, така смехата, звонкие веточки из прозрачного с давних времён леса.

- А мы тебе отряд привели, - сказал тогда просто дракон. – А это царь. Настоящий. Из замка, который видно по утрам и сейчас, наверное.

Принцесса улыбнулась в ответ и сказала:

- Здравствуйте.

- Здравствуйте, – сказал царь. – Ага. А нам как раз веточки и нужны. Их если в отряде раздать, то они сразу успокоятся и согласятся умываться, даже сами того не заметив.

- Доченька, мы ведь отряд-то тебе оставим, - объяснил, как умея, дракон. - А то у них там вид хоть и виноватый теперь, но кажется всё ещё неугомонный, а у нас дела как раз. Серьёзные.

Хитрые. Оставили принцессе вот то малышат, а сами на башню пошли.

Первым серьёзным делом смотрели: где замок? Замок был на месте и в светлом утреннем воздухе виден был всеми верхушками башен. Действительно, напрямую к нему было недолгих полчаса, час может, ходьбы. А где пробирался неведомыми тропами отряд оставалось непонятной загадкой.

Вторым серьёзным делом был чердак, но они не успели сходить туда, потому что когда спускались с башни, то принцесса уже не только отряд привела в порядок, а ещё и завтрак приготовила. Чем привела истощённый в полевых условиях личный состав в священный трепет. Состав уже сидел за столом, кто как умел, и в еде немного урчал. И царь с драконом решили: идти на чердак потом.

Они сразу после завтрака потом и пошли. Только теперь решили уже идти так идти, и они пошли все. Только принцесса улыбнулась им вслед, потому что сказала – потом их догонит. Они вот и поднялись по-тихому, по лестнице, заворачивавшей всё вбок и вбок. А там дверь, конечно, была. А за дверью посмотрели, а там – чердак.

Чердак был большой, полусветлый от света из разных щелей и окна. На чердаке, явственно чувствовалось, жили чудеса. И вещи, старые очень, с которыми не пропадёшь. Шорохи сразу поняли. Позабирались в валенки и туески и сидят. Выглядывают немного, конечно, кончиками, возможно, ушей. Немного, для приличия. Остальные пока держались.

- А сведу-ка я вас на стартовую площадку, – сказал дракон.

И свёл. Там, в одном из дальних ущелий чердака, был ещё один специальный, узконаправленный люк. Крыша сдвинулась немного, и выход был простой себе, как на парашютной вышке. Как когда думаешь, что прыгнешь просто вниз, а посмотришь в тот низ и подумаешь уже, что прыгнуть то прыгнешь, но до вниза совсем не так мало, как думалось раньше.

Все посмотрели по разу, даже шорохи, хоть дракон сильно к краю никого не пускал. Он сказал потом:

- Я отсюда раньше летал. Часто. И теперь. Редко. Очень.

- Далеко? – спросил царь.

- Далеко, – сказал дракон и уточнил: – Куда хотел.

- Полетели? – предложила потетень.

- Полетели, – ответил дракон.

- Эй-эй-эй! Куда полетели? – уточнил координаты маршрута царь.

- Полетели не бывает куда, – ответил дракон. – Полетели бывает или «полетели» или «не полетели».

И дракон потянулся всем собой вверх, в небо и все увидели, что теперь он самый настоящий стал дракон. С крыльями и с почему-то грустными глазами. На самом краю своей стартовой площадки, на мощных задних уже не ногах совсем, а совсем даже – лапах.

Дракон взял всех и полетел. А царь стоял и смотрел. И думал «как это – всех?» А потом вспомнил, что такое уже было, когда дракон также вот взял тоже всех и понёс «по кроваткам». «Тогда всё правильно», подумал царь. А дракон взмыл резко вверх под небо и опустился недалеко, метрах в двадцати от стартовой площадки на лесной опушке.

Глаза дракона погрустнели ещё немного тогда, потому что он раньше мог совсем далеко летать. А теперь смех какой то получался – до опушки.

Но отряд в приливе обрадованности не знал куда себя деть. Неявисьсюда оба выпрыгнули из охапки с метровой высоты, не дождавшись плавного приземления. Серьёзныши по прибытии изобразили на драконе прыг-скок. Остальные скакали как сумасшедшие и требовали «ещё!!!».

Тогда дракон понял, что он, кажется, нормально долетел. Далеко. Как раз, как надо.

«Загрустишь тут!», подумал про дракона царь, потому что у дракона, когда они все пришли опять на чердак были совсем не грустные глаза. Они бы всем гвалтом опять полетели бы до опушки, но царь предложил беречь дракона и все согласились, кроме самого дракона. Тогда дракон стал опять человек, как положено, как никто никуда и не летал. Он сел себе тогда и говорит:

- Я вам вот что расскажу.

И рассказал. Как всё было. Все расселись, разлетелись, развесились вниз головой внимательно: слушали…

«…Тогда летел я над одной далёкой полянкой. Вниз не смотрел почти. Что там вниз, когда навстречу шли прямо по небу облака всё большие, большие, большие. И ночь. Темно. Свет только от звёзд. А звёзды только в разрывы облаков. Вот. Полянка, в лесу, как полянка. Что там смотреть. А вот там как блеснуло что-то. И непонятно как-то - вроде блеснуло, а вроде и нет. Я уши в полёте навострил. Чуток стал. В себя сам пришёл. Потому что снизу шёл слабый и непонятый звук. Оно темно по-прежнему и нет, словно, совсем ничего. Но я спустился пониже, потому что это был звук – необычный и мною непонятый. А когда потом, совсем низко, стал смотреть, вижу: а на самом деле что-то, то ли светится, то ли не светится, а так – легонько блестит. Я тогда не стал больше летать, спустился на землю и спокойно пошёл. Шёл и шёл. И искал. Пока не нашёл. Вот. Смотрю – в траве лежит. Как бусинка какая-то, горошина не горошина, бобок не бобок. И мяукает тоненько, пронзительно немного и жалобно. Наверное, хочет есть. Посмотрел я внимательно, и точно – хочет. Тогда я не стал разбираться, что там, да как, взял вот то вот, что раз уж случилось, сокровище, укутал в оказавшийся под рукой днём зелёный, мягкий листок и полетел до дому. Дома в лукошечко положил, как полагается. Подстелил того там сего и положил. Развернул, накормил молоком волшебной козы Амалфеи, оно и притихло, заснуло и тихо сопит. Смотрю я тогда, а это же принцесса была! Только была она тогда мала совсем до смехотворности, даже удивлялся ещё я себе один раз, как я и заметил только такую с серьёзной, большой высоты.

Вот так и нашёл я её. Нашёл так нашёл, дело ответственное, стал растить, чтобы не мяукала с голоду совсем. Поперва трудно было конечно. Молоко-то я у волшебной козы Амалфеи добывал, а она животная хоть и добрая очень всегда, но своенравная. Она молоко в подарок мне занесёт до того иногда и исчезнет потом, я же ей всегда благодарен и рад. Смеялся над ней: «Ты кому молока принесла! Я же даже дракон! Мне – к чему?». Но очень уж вкусное, да и повидаться нам иногда. Вот и заходила так, иногда. А тогда уже как «иногда», когда дело такое серьёзное у меня на руках? «Иногда» эти мне стали противопоказаны. Мне постоянно стало нужно волшебной козы Амалфеи молоко. Принцессы, вы уж извините меня, трубку не курят – что же ей пока маленькой есть? А Амалфее, козе волшебной, но малосознательной, ей по всему лесу в прыг-скок лишь ходить, как за милую душу. Захочет – появится, захочет – не появится. Она не появится, а молоко взять тогда мне где? Иной раз чуть не весь лес приходилось пройти сквозь, чтобы её волшебную, да норовистую найти. Уж я волшебную козу Амалфею и так и так убеждал обрести сознательность и не пропадать в самый нужный момент невесть куда. Только волшебная коза Амалфея сознательность не обретала, в человеческом языке делала вид, что не разбирается и целыми днями пропадала в поисках каких-то мосточков с кленовым листочком. Я за ней и ходил уже, и летал, только что не ползал по за этими её мосточками. Но один раз принцесса маленькая осталась в вечер всё-таки без молока, и тогда я устал.

Я построил вольер, посадил туда волшебную козу Амалфею до тех пор, пока она не станет человеком или пока не надо будет потом молоко каждый день. Человеком, конечно, Амалфея не стала, от неё этого положим не дождёшься, но принцессу нашу вполне по-человечески выкормила. А чтоб не совсем волшебной козе Амалфее тосковать, я построил ей тогда в вольере очень основательный мосточек. С кленовым листочком. Она и теперь, как заходит, так обязательно проверит мосточек этот свой.

А принцесса росла. Да, это просто она сначала была маленькая. А потом росла и росла потихоньку. Сначала лёжа росла, потом на четвереньках. А потом стала уметь ходить. И не только мяукать себе, а что-то говорила, говорила, говорила, но я ещё плохо понимал. Иногда даже казалось, что она понимает меня лучше, чем я её. Вот. Мы и жили тихо потом, здесь тихо было всегда, и как-то никого никогда не было. Вот вы у нас первые. Гости… Поэтому мы обрадовались очень-очень, хоть может быть этого и не видно почти, потому что вот я, например, так никогда не радовался и не сильно хорошо знаю, как это делать.

Вот. Это я рассказал».

Так дракон пояснил изложенный им рассказ и посмотрел вокруг на притихших рядом чудо-зверят. Царь тоже аккуратно из-под глаз посмотрел и чуть было неосторожно не усмехнулся. Пока рассказывал дракон, отряд его беспокойных мышат весь слушая ушками вытянулся, внутренне подтянулся, по лавочкам выстроился, чуть ли не в аккуратно рядки. Никто не висел, не ёрзал, даже почти не моргал. Все определённо сидели. «Слушатели!…», подумал тихо про себя царь, всё ж удержав дисциплинарно никчёмную улыбку, «Проняло…».

Они бы долго, наверное, не моргали бы, если бы не вошла принцесса. Она поднялась на чердак неслышно почти, потому что у неё походка была всё-таки лёгкой, как воздух. И сказала шёпотом, но улыбаясь по-настоящему:

- Ой, а вы что?

И все тогда застали себя с навострёнными ушами и подумали: «Ой!». А потом обрадовались.

- А я им сказки рассказывал, - сказал дракон. – Вот.

- Пока одну, - уточнила потетень.

- Грустную? – сочувственно спросила их принцесса и немного вздохнула себе сама: «грустную…»

- Нет не грустную, - сказал непонятно кто.

- Не грустную, не грустную, - подтвердили все. – Про принцессу ведь всё-таки!

Принцесса улыбнулась тогда легко и сказала:

- А тогда что вы тут для чего-то уши навострили и забыли дышать? Пойдёмте в лес собирать ёжиков тоже к нам. В гости. А то они уже почти спать легли.

Все согласились, что ёжиков собирать самая пора и отряд ушёл с принцессой в лес. Хоть и непонятно кто предупредил на дорожку, что ёжиков в лесу сейчас просто совсем нет, потому что они проверяли. Но принцесса сказала, что это бывает когда как, хотя, конечно, в основном ёжики прячутся.

Царь с драконом остались тогда одни и стали придумывать ближний поход в замок, за оставшейся отрядной обрадованностью.

Поиск отрядом основательно попрятавшихся ёжиков продолжался до вечера. Вернулись из лесу усталые, слегка посверкивающие и наискавшиеся до кончиков ушей. Поскольку искали усердно, кропотливо и сосредоточено. Так что даже прятавшиеся ёжики, выглядывавшие из-за пеньков и осинок, удивлялись лёгкому шуму, образовавшемуся в лесу.

Они и потом бы на следующий день искали бы ёжиков, но надо было срочно в боевом порядке выдвигаться в придуманный уже царём и драконом поход в замок. Они тогда собрались быстро почти и выдвинулись. А непонятно кто остался с серьезнышами и вместе с принцессой дожидаться к обеду их. Решено было вернуться к обеду или самое позднее вечером и всех привести.

Неявисьсюда объявили «Ходить, так ходить!», все и тронулись.

И дракон их быстро тогда к замку на самом деле отвёл. Смотрят они, а замок стоит уже вот, хотя шли вот немного совсем, а некоторые может быть собирались лишь начинать «ходить, так ходить».

А ночной товарищ вышел навстречу и сказал:

- Здравствуйте! А у нас привидения уже не так стонут. Их доктор подчинил!

Это он обрадованный был такой.

- «Починил»! – поправила на всякий случай его потетень и ночной друг согласился: «Ага!».

- А мы за вами пришли! – сказали тогда по очереди или, кажется, сразу все.

Они пошли в замок, а там доктор Айболит и непонятно кто и два шороха и два ещё неявисьсюда сидели и играли в притихших зимой кроликов.

- Что это вы сидите тут просто так? - сказали им тогда все, пойдёмте с нами. – Как раз. Встречать Новый год! Потому что он скоро наступит.

И все не долго собирались совсем, потому что обрадовались, что собрались вместе. Захватили только с собой всех троих привидений и пошли обратно возвращаться в настоящие драконовы чертоги, потому что скоро уже был Новый год.

А они пока шли, принцесса, непонятно кто и трое серьёзнышей были дома. Весь день всё-таки и ёжиков в лесу очень-то не пособираешь, потому что от морозца веточки стали легко похрустывать. Вот они сидели тогда возле окошка и ёлочки. И огонь из камина тихо их грел.

- Мы знаем про тебя всё, - сказал тогда самый малой серьёзныш принцессе. - Нам дракон рассказывал. И потетень. Расскажи нам что-нибудь…

Принцесса улыбнулась тогда, взяла до себя малыша и говорила тихо, как будто бы лёгкий снег.

- Это давно было...

- Ещё до того как надо было идти в гости? – беспокойно уточнил малый серьёзныш.

- Да, до того. Тогда было солнце в лесу, и ёжики разгуливали кругом, как у себя по кармашку. Тогда было много чего, зверей, птиц, на далёкой полянке баба-яга жила взаправдишная. Доктора Айболита не было ещё и она была единственным медработником на весь лес. Деревья тогда ещё были зелёные и иногда только жёлтые, а лес был не прозрачным, а наполненным листвой и шорохами…

- Нашими? – спросил малый серьёзныш.

- Нет, это были шорохи летнего леса и их было так много, что никто никогда их не считал. А так они, конечно, были очень похожи на наших («особенно по ночам», добавила про себя принцесса, улыбаясь и вспоминая первое утро отрядного прихождения). Они жили спокойно все в лесу, каждый за себя, кто как мог, но вот в одну ночь к ним в лес пришла сказка. Она незаметная пришла, тихая. Ночью даже не заметил ее, наверное, никто. А утро наступило уже не так… Утром ёжики расхаживали в сафьяновых сапожках и не собирали по-обычному яблоков, а всё заботились, да заботились, да заботились. Утром солнышко стало тихо огибать горизонт, не беспокоя, не тревожа собой день. И в наступившей лёгкой смешной тишине все вдруг поняли, что понимают друг друга. Птицы стали уметь понимать зверей, а звери птиц. На всех стал один язык, но это получилось совсем просто так, так что и не сразу все обратили на это внимание. Только навострили по правилам ушки и как-то обернулись зачем-то все в одну сторону. Смотрели внимательно и чувствовали что-то, но не видели… Тогда попытались успокоиться, ведь всё равно ничего не видно и ничего нет… Оно и не было ничего, только воздух слегка дрожал и не давал больше дотянуться до привычных предметов… Оно и не было ничего, только в наступивших не совсем сумерках кто-то ходил необычный среди всех, как будто заглядывая иногда, но верно прямо в глаза… Оно и не было ничего, только лесная ребятня решила отчего-то совсем не робеть… Птенцы встали вскорости на крыло, зверята повнимательнели большими круглыми глазами и уже к вечеру состоялся сбор. Раньше бы никто до сбора не додумался, а тут сидели все правильно, головами думали, а глазами смотрели. И вокруг смотрели и внутрь. Когда пришла сказка, уже зажглись в лесу первые огоньки светлячков. Теперь она пришла по-настоящему уже, так что всем стало понятно, и видно даже и хоть была уже ночь. Они сидели притихшие и смотрели далеко, далеко, далеко и каждый видел, как будто сам за себя, а чувствовалось сразу одно большое на всех… Они заснули тихо, кто на пеньках, кто на ветках, кто под кустиками, а сказка ушла куда-то далеко, в туда где её ещё не было… И на следующее утро в лесу не было уже никого, они ночью выстроились и поотрядно, попарно и поодиночке ушли искать сказку, чтобы если кто первый найдёт, потом снова собраться в обязательном порядке, потому что теперь они не были сам за себя, а друг друга даже очень очень далеко собой чувствовали… С ними ушли зелёные и иногда жёлтые листики, лес стал прозрачен и охранять его остались лишь ёжики. Только ёжикам не сильно есть от кого охранять лес, и они тогда прячутся или хотят зимой спать…

Принцесса рассказала последний хвостик истории уже совсем тихо, потому что самый малой серьёзныш на коленях её уснул и было жалко его будить. А уже наступал вечер, и тогда все стали ждать отряд. Самый малой ждал не просыпаясь, тихонько урча во сне, переживал… Остальные ждали рядышком и в рядок. Не шептались и малого серьёзныша хотели не будить бы и чтоб и по прибытии отряда, но было не тут. Как почувствовал неизвестно, а только проснулся как раз, в аккурат, как только отряд показался в вечерних сумерках на дальней опушке.

Отряд возвращался пополненный, радый, торопившийся успеть до дому до темна. Успели.

А Новый год был ещё не совсем сразу, хоть у них и была уже ёлочка. Потому что ёлка оказалось, вообще в чертогах просто росла. В уголку. По настоящему. Дракон её маленькой совсем посадил, чтобы она каждый год была. В уголку, у окошка. И надо было только её наряжать. Они вот отрядом на следующий день и потом ещё наряжали ёлочку, и в лес ходили искать внимательно ёжиков и летали на драконе с чердака до опушки и по утрам вели себя относительно прилично или, если не получалось, усердно помогали принцессе устранять итоги случившегося безобразия. Проку с усердия было как обычно, но старались до сбоев в дыхании. Не успели и пооглядываться как следует, как наступил Новый год…

Они встречали его как положено. У наряженной в уголку ёлочки. А ровно ночью за окошком пошёл первый снег… Они сидели потом дружно притихшие носами к окошку и смотрели, как первый снег шёл тёплый, лёгкий и пушистый. И им просто было тепло…

А потом утром Нового совсем уже года весь мир был белый и над ними тогда взошло солнце.